Россия в Первой мировой войне глазами американского журналиста Стэнли Уошберна, 1917–1919 гг.

С.В. Листиков

В годы первой мировой войны основная масса американцев более чем смутно представляла себе как ситуацию в России, так и масштабы ее вклада в борьбу союзников против германской коалиции. Исключение составляли те военные и дипломаты, которые, в силу своей профессиональной деятельности, наблюдали Россию изнутри. Февральская, Октябрьская революции и гражданская война в России подогревали интерес американцев к стране, которая последовательно представлялась то желанным партнером, то опасным противником. Взбудораженные этим всплеском внимания, советник посольства США в России Джошуа Райт, один из руководителей миссии Красного Креста в России (1917 г.) Уильям Бойс Томпсон, военный обозреватель и журналист Стэнли Уошберн пытались отразить и такой аспект русской темы, как роль России в войне. Для двух первых он стал темой краткого комментария; для последнего – серьезных размышлений о судьбах России и политике союзников по отношению к ней.

Джошуа Райт в декабре 1916 – феврале 1918 гг. занимал пост секретаря американского посольства в Петрограде. В течение длительного времени его скромная персона оставалась в тени колоритной фигуры посла Дж. Фрэнсиса. В дипломатической переписке фамилия Райта встречалась не часто. А между тем, именно он тащил на себе огромный воз повседневной, черновой работы. Верный привычке «не высовываться» он, тем не менее, хорошо знал Россию, имел весьма квалифицированное суждение о происходивших вокруг событиях.

Об этом свидетельствуют дневники Райта, переданные в Мадлайбрари (г. Принстон) только в 1986 г.; в научный оборот материалы ввел сотрудник университета Ратгерс Дж. Фоглесонг. Датированная 22 августа 1917 г. запись была навеяна невеселыми размышлениями о состоянии русской армии, нарастании внутриполитического кризиса и неясных перспективах продолжения участия России в войне: «Я понимаю, что мы не должны забывать того факта, что Россия дважды сыграла исключительную роль в спасении союзников. Наверняка в начале (войны), когда ее удар предотвратил наступление на Париж, и наверняка в 1916 г., когда ее подлинно великое наступление отвлекло с запада большие силы Центральных держав. Тем не менее, теперь она, к сожалению, стала очень тяжелым бременем для союзников как с финансовой, так и с моральной и военной точек зрения»[1].

Имена полковника У.Б. Томпсона и Р. Робинса, возглавлявших миссию Красного Креста в России в 1917–1918 гг., известны российскому читателю из мемуарной литературы и исторических исследований значительно лучше[2]. Функции миссии были многообразны: от профессиональных и гуманитарных (доставка в Россию лекарств и медикаментов, продуктов питания, изучения русского опыта работы госпиталей) до разведывательной и пропагандистской, с элементами активного вмешательства в дипломатическую интригу.

Сначала лидеры Красного Креста действовали целиком в интересах правительства Керенского. Потом, преодолев идейную неприязнь, из чисто практических соображений, вступили в контакт с лидерами большевиков. В них Робинс и Томпсон увидели силу, которая способна была навести относительный порядок в стремительно погружавшейся в хаос стране, и вернуть ее в качестве боевой единицы в стан союзников – во имя спасения тысяч американских жизней. Разъясняя свою позицию на банкете в Гарвард клаб в Нью-Йорке в начале 1918 г., У.Б. Томпсон обосновывал ее именно учетом той роли спасителя, которую длительное время играла в войне Россия для западных союзников: «Сегодня не было бы Франции, а, возможно, и Англии, если бы не было усилий России на начальном этапе войны. С тех пор произошло много такого, что может вызвать критику. Но, по моему Россия вернется. Там осталось только семь американцев. Они – те работники Красного Креста, совет которых, как мне дали понять услышан (в США. – С.Л.) наделенными властью людьми… Наступит день, когда у России будет боеспособная армия»[3]. Надеждам Томпсона увидеть, как «русский медведь» вновь вцепится в «германского орла», не суждено было сбыться. Слишком многие в США считали идею сотрудничества с большевиками или сумасшествием, или предательством; слишком многие отказывали ей в реализме.

Тема боевого сотрудничества с Россией, ее исключительного вклада в борьбу антигерманской коалиции стала главной в письмах военного журналиста Стэнли Уошберна. Его жизненный путь мог бы стать сюжетом для приключенческого романа. В возрасте 23 лет, имея за плечами школу права Гарвардского университета, он начал карьеру профессионального журналиста в Миннеаполисе. На месте Уошберну не сиделось. Сменив за три года два журнала, он в 1904 г. отправился в качестве военного корреспондента «Чикаго дейли ньюз» на русско-японскую войну. Затем занимался организацией службы новостей на Дальнем Востоке и в Индии. Преодолев немалые расстояния, объявился на Черном море, где работал на перевозившем корреспонденцию английского и американского правительств судне. Вновь вернулся к русской теме, обратившись к сюжетам революции в январе 1906 г. Вернувшись домой, но не утолив страсти к приключениям, возглавил экспедицию в Британскую Колумбию (Канада), пройдя более 1000 миль на каноэ.

Когда заговорили «августовские пушки», Уошберн, как корреспондент «Харперс уикли», отправился в Европу. В сентябре 1914 г. он, уже поменяв хозяина (теперь он работал на «Лондон таймс»), прибыл в русскую армию. Здесь Уошберн был единственным американским корреспондентом. На Восточном фронте он провел 26 месяцев. Правда, не безвылазно. В 1916 г. он успел побывать во французских окопах под Верденом, немного позднее – в румынской армии. При столь бурной кочевой жизни Уошберн успевал много писать. Среди десяти книг, созданных за период 1911–1916 гг. – «Путевые заметки с русского фронта» (1915), «Русская кампания (от апреля до августа 1915 г.)», «Поражение, обернувшееся победой» (1916 г.), «Русское наступление» (1916 г.).

Именно съевший с русским солдатом пуд соли Уошберн мог по достоинству оценить тот вклад, который внесла Россия в дело победы над Германией и ее союзниками. Эта тема стала определяющей в пространном письме Уошберна директору Русского информационного бюро в США А.И. Заку от 14 октября 1919 г. Уошберн писал: «Конечно, последние пять лет события развивались столь стремительно, что многие из нас здесь, в Америке, не заметили той исключительной роли, которую сыграла в войне Россия. Обычно принято полагать, что в первой битве на Марне немцы упустили возможность быстро решить исход войны. Но сколько американцев из тех, которых вы встречаете на улице, понимают, что именно Россия, которую сегодня представляют не иначе, как страну анархии и революции, в критический момент мировой истории сыграла решающую роль, бросив свои наспех мобилизованные силы в Восточную Пруссию для того, чтобы оттянуть войска из-под Парижа? Всему миру известно, что силы сторон во время обороны Парижа были равны и победа союзников над немцами в первом великом сражении висела на волоске. Но лишь немногие осознают, что давление русских на востоке заставило немцев перебросить более чем 200 тыс. своих лучших войск с запада на восток. Вступление русских войск в Восточную Пруссию было поспешным и неподготовленным, предпринятым почти моментально с тем, чтобы внести свою лепту в общее дело со своими западными союзниками. Большие германские подкрепления прибыли в Восточную Пруссию почти сразу. Следствием стало поражение русских армий в августе 1914 г. Оно стоило империи почти 165 тыс. жизней за три дня. Но Париж удалось отстоять. Это был первый вклад России в дело спасения цивилизации.

Когда враг осознал, что наступление на Париж провалилось, немцы моментально развернулись для удара по державшим фронт между германскими линиями и Кале англичанам. Каждый помнит те дни октября-ноября 1914 г., когда казалось невозможным, что англичане удержат позиции. Многие ли понимают сегодня, что в этот критический момент Великий князь Николай Николаевич реорганизовал свои потрепанные армии и еще раз ринулся вглубь немецкой территории, на этот раз через Польшу. Это движение отвлекло на германский Восточный фронт шестнадцать армейских корпусов в тот момент, когда для прорыва британской обороны у врага каждый солдат был на счету. Падение Кале удалось предотвратить, и вторая великая жертва России в этой войне стала достоянием истории, мало кем признанная и мало кому известная. Только недостаток места мешает мне иначе, кроме как в самых общих чертах, повторить рассказ о том, чем был для России 1915 год. В конце концов Германия стала воспринимать Россию не иначе, как постоянную занозу в боку, все время заставлявшую перебрасывать с Западного фронта батальоны, столь необходимые для наступления против англичан и французов. Вот почему в течение рокового лета 1915 г. удар Германии был нацелен против русских армий – плохо подготовленных, почти лишенных снаряжения, по своей силе значительно уступавших врагу. Перед нами – теми, кто был там и вспоминает это лето, эти шесть месяцев предстают как череда почти неизменных картин: оставленные поля сражений, мертвые и умирающие, горящие деревни и везде, вокруг и позади отступающих армий – беженцы, спасающиеся от германского нашествия. Варшава пала и заговорили о том, что русская армия была устранена от дальнейшего участия в войне. Но за это время Франция и Англия получили возможность мобилизовать свою промышленность и подготовиться к обороне в районе Вердена в 1916 г. Это сражение многие рассматривают как другое переломное событие великой войны.

Но с Россией не было покончено и в 1915 г. Поскольку прошедшие самые тяжкие испытания в 1914–1915 гг. ветераны были снова приведены в порядок, их ряды были снова пополнены и в 1916 г. Брусилов нанес еще один удар на Юго-Западе. Тот удар, результатом которого стало пленение 500 тыс. солдат и захват 500 орудий за 90 дней, не считая того, что врагу были нанесены тяжелейшие потери. Это наступление стоило русским 750 тыс. жизней. Но кампания Германии на Западе опять споткнулась и была остановлена, поскольку Австрия спешно просила прислать ей войска, чтобы сдержать русских. К началу 1917 г. союзники были, наконец, готовы, а в апреле Америка вступила в войну. С точки зрения перспективы, Великая война была выиграна. А Россия попала в период революционного хаоса и быстро погружалась в анархию. На Западном фронте все было готово. Россия внесла свою лепту в войну. Своей отчаянной борьбой она спасла те три драгоценных года, в течение которых союзники могли готовиться, а Америка – четко осознать, что означала бы победа немцев для судеб цивилизации. Этот вклад стоил России потери 7.000.000 жизней. В ее границах находилось 15.000.000 беженцев. Ее земли были опустошены и ограблены ордами гуннов. Истощенная и смертельно усталая, сама Россия стала легкой добычей большевистской пропаганды, а, впоследствии, большевистского режима, который в течение двух долгих лет определял ситуацию в стране…»[4].

Финальная часть последнего абзаца наглядно свидетельствовала, что развитие революционной ситуации в России Уошберн напрямую связывал с той непосильной ношей, которую она взвалила на себя в войне. Осознание той истины, что западные союзники в неоплатном долгу перед своим партнером, мучило Уошберна и составляло фундамент его логических построений. Опираясь на него, мысль военного корреспондента разбегалась в самых различных направлениях, выходя на злободневные внутри- и внешнеполитические проблемы.

Уошберн воспринял Февральскую революцию не только как победу демократических сил русского общества, но и свидетельство его стремления более последовательно и энергично, нежели это делал ушедший режим, вести войну в составе антигерманской коалиции. Журналист мобилизует свои связи с теми представителями политической элиты и деловых кругов США, которые причастны к формированию политики Вашингтона по отношению к России. Он подталкивает их к решительным действиям по оказанию максимально широкой помощи «молодой русской демократии». Именно из консультаций Уошберна с железнодорожным магнатом Д. Уиллардом, занимавшим в начале 1917 г. пост члена влиятельной Совещательной комиссии при Совете национальной обороны, рождается реализованная в мае 1917 г. идея направить в Россию группу экспертов для изучения состояния транспорта (миссия Дж. Стивенса). Ту же мысль Уошберн излагает в письме государственному секретарю Р. Лансингу, дополняя ее идеей создания корпуса в 100 тыс. добровольцев для работы на оборонных предприятиях России, организации широкой пропагандистской кампании в пользу войны и Временного правительства[5].

Среди корреспондентов Уошберна в 1917 г. – военный министр Н. Бейкер, влиятельный сенатор Х. Джонсон, ближайший друг В. Вильсона полковник Э. Хауз. Однако, выйти на самого президента, принимавшего решения по принципиальным вопросам внешней политики, Уошберну не удавалось. Может быть, виной тому весьма далекие от вильсоновского либерализма консервативные идейно-политические взгляды Уошберна, его принадлежность к республиканской партии (в 1912 г. он был избран делегатом ее конвента). Так или иначе, но Вильсон, предпочитавший делать ставку на верных ему людей, держал журналиста на дистанции. Уошберн ощущал возникшее против него в Белом доме предубеждение и воспринимал его весьма болезненно, не только как личную обиду[6]. Страдало дело. Уошберн оправданно полагал, что в окружении президента лишь немногие хорошо знают Россию и в сложившейся в ней более чем сложной ситуации способны предложить правильный внешнеполитический ход.

Уошберн рвется в Россию. В мае 1917 г. он приезжает в нее как военный консультант миссии Дж. Стивенса. Когда в Россию прибывает миссия сенатора Э. Рута, Уошберн присоединяется к ней во Владивостоке и берет на себя функции помощника секретаря. Однако, что мог сделать Уошберн, кроме как дать объективную оценку ситуации и рекомендации принимавшим решение в Вашингтоне политикам? Видя сползание России к анархии от Февраля к Октябрю 1917 г., он явно склоняется к поддержке тех сил, которые способны железной рукой навести порядок в стране (в августе-сентябре его симпатии были целиком на стороне Корнилова). Вернувшись в США еще до октябрьских событий[7], Уошберн воспринял их как личную трагедию. Впоследствии, вспоминая историю тех дней и увязывая ее с вопросом о заслугах России перед союзниками в войне, Уошберн порицал Вильсона за преступное, как ему казалось, бездействие, позволившее большевикам захватить и удержать власть. Успех последних Уошберн объяснял «теорией заговора», задуманного правителями Германии во исполнение своих внешнеполитических целей. В декабре 1918 г. Уошберн писал сенатору Х. Джонсону:

«До революции в России существовал авторитарный режим со всеми известными бедами. Но он позволял основной массе граждан жить, хорошо или плохо. После революции государство быстрыми шагами перешло от малоэффективной автократии к всеразрушающей анархии, парализующей жизнь страны, угрожающей в течение последующих 12 месяцев голодом и чумой жизням от 20 до 30 миллионов невинных людей. Приход к власти так называемого большевистского режима стал прямым следствием немецкого плана пропаганды в России, осуществлявшегося с самого начала войны. Уже в 1915 г. я привлекал внимание английского и французского правительств к той угрозе, которую несет в себе эта пропаганда. С помощью лорда Нортклифа нам удалось добиться, чтобы англичане начала контрпропаганду для нейтрализации этого зловредного немецкого влияния. В 1917 г. я привлек внимание госсекретаря Лансинга к необходимости американской пропаганды. Я полагаю, что каждый, кто приезжал в Россию в течение последующего года, приходил к выводу, что единственным правильным средством борьбы с нараставшим развалом России был широкий план объяснения русским крестьянам целей и достижений демократии. По моим приблизительным оценкам, в июле 1917 г. англичане и французы вместе затратили около трехсот пятидесяти тысяч рублей на пропаганду. Соединенные штаты, возможно, тысяч десять. В то время как Германия в течение трех месяцев израсходовала не менее пяти-десяти миллионов рублей на эти цели. В июне 1917 г. государственный департамент просил меня взять на себя организацию направленной против Германии американской пропаганды в России. Я должен был получать пять тыс. долл. в год и одного помощника, чтобы противостоять, как было подсчитано, 140 тысячам германских агентов с их 50 миллионами рублей. О каких-либо дополнительных ассигнованиях не упоминалось. От этого предложения я отказался.

Насколько я сумел уяснить себе, политика нашего правительства в России почти ничем не отличалась от той, которой оно следовало в Мексике, а именно “настороженного ожидания” (watchful waiting). Не выражая эмоций, весь мир наблюдал, как Германия соблазняла Россию и как разваливалась ее армия. Следствием стало германское наступление 1918 г. и продолжение войны по крайней мере еще на год.

Теперь мы должны уповать на организацию в России стабильного правительства. Этого не случится до тех пор, пока по-прежнему поддерживаемые немецкой агентурой большевики находятся у власти… На самом деле, оно (большевистское движение. – С.Л.) с самого начала было грязным, циничным движением, начатым в Германии во имя, во-первых, разрушения военной мощи России, во-вторых, устранения ее как индустриальной силы, способной конкурировать с Германией в будущем. О степени успеха, которого им удалось достичь, вам, как и мне, хорошо известно.

По моему мнению, с учетом понесенных Россией во имя общих целей союзников в начале войны огромных потерь, без которых Германия наверняка победила бы в 1916 г., было бы совершенно законно оказание России любой возможной помощи, на которую мы сегодня способны во имя уничтожения этой ядовитой опухоли, всеми путями препятствующей строительству подлинно представительного правительства. Как вы намекнули в своей речи, “ни мы, ни какая-либо другая держава не могут определять форму правительства в России”. Однако я считаю, что в знак признания жертв России в прошлом, наша нравственная обязанность оказывать ей ту помощь, которая может устранить эту банду пиратов и политических бандитов, способных душить волеизъявление русского народа. Я надеюсь, вы убедитесь в том, что в течение нескольких месяцев вслед за уничтожением большевизма в России возникнет какая-то форма правительства, посредством которого мы сможем помогать этой несчастной стране воссоздавать условия для развития в будущем ее экономики и промышленности»[8].

Отметим, что многим из приведенных данных – в частности, о количестве немецких агентов в России и расходах на их содержание, С. Уошберн едва ли мог найти документальное подтверждение, оперируя полученными из неизвестных источников цифрами. Едва ли можно согласиться и со стремлением американского журналиста, недооценивавшего глубочайшие внутренние корни революционных пертурбаций в России, объяснять их природу главным образом немецкой пропагандой и нежеланием союзников активно вмешиваться в русские дела. Между тем, только путем такого участия во имя спасения России он большевизма, считал Уошберн, могли союзники воздать ей должное за те огромные жертвы, которые принесла эта страна в борьбе за общесоюзническое дело на фронтах Великой войны.

Свою весьма жесткую позицию Уошберн объяснял целым рядом соображений. При этом эмоциональные, идеальные мотивы вполне уживались с прагматическими, изобличавшими американский склад ума журналиста. В 1918 г. он рассматривал выход России из войны как военно-политическую катастрофу, делавшую перспективу победы над Германией более чем неясной. Верный привычке беречь кровь американцев и рассматривать Россию в первую очередь как богатого людскими ресурсами партнера, Уошберн скрупулезно подсчитывал, что без него западным демократиям победа обойдется в два-три миллиона жизней, а война растянется на пару лет. При этом он ссылался на опыт Брусиловского прорыва: «Наступление русских в 1916 г. продолжалось четыре месяца и стоило им 750 тыс. жизней», – вспоминал он в письме Э. Хаузу в июле 1918 г. и развивал идею, рисуя более чем мрачную для западных союзников картину будущего: «Между тем, немцы день и ночь работают, извлекая максимум выгоды из своих побед в России. Теперь для меня, как и для любого понимающего Россию человека очевидно, что граждане этой несчастной страны в течение следующих шести месяцев получат новое правительство. Единственный вопрос: будет ли это немецкое автократическое правительство, или либеральное правительство под покровительством союзников. Но поскольку весьма основательное разрушение промышленной системы России захваченными большевистской пропагандой крестьянами стало фактом, Германия получила рынок для своей готовой продукции, которым она сможет после войны пользоваться годами. Россия полна немецкими политическими и промышленными агентами, которые, когда момент созреет, установят ту империалистическую монархию, которая будет поддержана германским оружием. В течение пяти, от силы десяти лет мы увидим немецко-русский союз. И история зафиксирует, что после четырех лет жертв и невиданных потерь, крови и материальных затрат окончательным результатом станет установление германского контроля над соотношением сил в мире. Я полагаю, никто не станет отрицать того факта, что 166 миллионов организованных и объединенных с Германией и Центральными державами русских через десяток лет станут непобедимой армией»[9].

Гарантией от подобного союза, способного создать очаг новой мировой войны, Уошберн считал победу антибольшевистских сил в гражданской войне. Ее перипетии он переживал особенно остро после того, как первая мировая война завершилась благополучно для западных демократий. И потому, что лично встречал многих участников жестоких братоубийственных сражений ранее на германском фронте. Так Уошберн вновь возвращался к теме участия России в войне и ее вклада в победу антигерманской коалиции. В октябре 1919 г. он был полон радужных надежд на торжество антибольшевистских сил: «Меня не удивляет, что Деникин и его армия стремительно наступают с юга. Я был с его войсками в 1916 г. около Луцка. Внутренний огонь, нравственная сила воодушевляла людей. Получив возможность действовать, он должен был стать таким, как был всегда, а его войска – отозваться на его призыв также, как всегда откликались. Следует ли удивляться тому, что сделал Колчак? Ни в малейшей степени – для тех, кто знает Россию и русскую армию. Его отставка, случившаяся этим летом, имела не большее влияние на судьбу кампании, чем отступление от Варшавы в 1915 г. на окончательный исход войны. Может ли кого-нибудь удивлять то, что сибиряки дерутся хорошо и демонстрируют способность, все лето отступая, затем неожиданно нанести ответный удар и наступать с еще большей силой, чем прежде? Любой, кто их знает, был бы поражен, если бы вели себя по-другому. В течение четырех лет, которые я провел в России, я имел возможность познакомиться или служить там, где действовали шесть сибирских корпусов. Отступление Колчака этим летом не более подорвало мой оптимизм относительно исхода большевистского движения, чем падение Варшавы и русское отступление на состояние моего духа в 1916 г. Фактически влияние это равнялось нулю.

Тот, кто в течение последних лет видел слабые попытки союзников понять и помочь России в час тяжелейших испытаний, может лишь ликовать, что она смогла еще раз обрести себя. И не благодаря помощи союзников, а вопреки отсутствию всякой политики, нацеленной на разумную помощь ей»[10].

Если успехи антибольшевистских сил Уошберн склонен был объяснять присущей им внутренней силой, то поражения – той крайне слабой, незначительной помощью, которую оказали им западные союзники и США. В феврале 1919 г. он дал волю чувствам в письме к сенатору Х. Джонсону – одному из тех, кто решительно выступал с позиций «невмешательства» в русские дела: «Я был за спасение России. Эта несчастная страна раз за разом внимала призывам союзников о помощи, раздававшимся в те моменты, когда они чувствовали на себе сильное давление. Россия отвечала согласием, и это высосало из нее лучшую кровь и стоило ей 9.200.00 жизней. Когда большевики взяли верх, Фрэнсис, который, как предполагалось, говорил от имени США, призвал все силы объединиться против них. Они так и сделали, полагаясь на обещания помощи союзников. Из наших четырех миллионов мы выделили в качестве займов 10.400[11], так ограничив их использование, что с их помощью ничего не удалось добиться.

Конечным результатом стало предательство страны, для которой мы ничего не сделали, которая через десять лет станет определять баланс сил в Европе и вполне оправданно будет нас ненавидеть. Если бы Вам довелось наблюдать, как большая часть ваших друзей, которую сражаться против большевиков побудили обещания союзников и доходившие из Америки красивые слова, в течение последующего года погибли потому, что были слишком глупы, что им поверили, Вы, возможно, перестали бы считать, что нам следует оставить Россию в покое»[12].

Уошберн не принял вильсоновской политики в русском вопросе. Он полагал, что ее концепция просто отсутствует, хотя внешне все выглядит вполне благопристойно и соответствует провозглашенным президентом принципам невмешательства во внутренние дела других государств и права народов на самоопределение. На деле демократическая администрация либо ничего не делала, либо делала слишком мало, чтобы спасти несчастную страну от анархии и радикализма. Вступив на путь предательства России после Февраля, Вильсон не нашел в себе силы сойти с него. В своей политике он «… последовательно избегал всякой ответственности перед Россией, что сделало возможным распространение большевизма», – так, одной фразой, оценил Уошберн позицию США в конце 1919 г.[13]

Уошберн был уверен, что многие западные политики в полной мере не осознавали той угрозы, которую нес большевизм демократическим институтам. А другие обозлились на Россию, обвинив ее во всех грехах как опасного бациллоносителя. Сам журналист считал эту несчастную страну прежде всего жертвой, над которой фанатики проделывали чудовищный эксперимент. И уже одним тем, что Россия проходит этот ад, доказывая другим народам несостоятельность радикальных теоретических конструкций, эта страна вновь вносит огромный вклад в развитие цивилизации. По грандиозности и величию он не уступает тому, который внесла эта страна в победу сил демократии в мировой войне. Эту мысль Уошберн четко изложил в письме виднейшему британскому консервативному политику, лорду Нортклифу в ноябре 1918 г.: «За один год для меня стало очевидным, что большевизм стал источником большой угрозы для каждого общества, которому пришлось понести жертвы в войне и, тем самым, принести лишения людям. Я полагаю, столкнувшись с проблемами экономического положения рабочих, вы найдете много слабых мест, где зерна недовольства могут привести к большим социальным беспорядкам. Несомненно, то же влияние будет ощущаться во Франции и, еще в большей степени, в Италии. Здесь, в Америке, где классы трудящихся пользовались выгодой от заработков военного времени, а фермеры приучили себя к высоким ценам на сельскохозяйственную продукцию, наверняка возникнет большое недовольство тогда, когда мы вернемся к естественным в мирные времена нормальным ценам.

Я придерживаюсь той точки зрения, что происшедшая в России катастрофа – прекрасный урок применения теории социализма, анархии и разрушения работы государства. Она в конце концов станет еще большим вкладом в дело цивилизации, чем тот, который ранее внесли русские в войну. Хотя он и был огромен для победы в этом конфликте. На протяжении почти всего года я полагал, что следствием развития большевистского движения станет гибель от голода и недоедания от 10 до 15 миллионов человек за зимние месяцы 1918–1919 гг. Гувер сейчас оценивает стоимость плохо подготовленного русского эксперимента по управлению государством в течение наступающей зимы в 30–40 миллионов жизней»[14].

Когда радикальные доктрины быстро и легко преодолели океан и стали распространяться в США, Уошберн перестал сдерживать гнев в адрес Вильсона – этого «лишенного чувства реальности и почитаемого пророка»[15] – за то, что он не задушил большевизм в зародыше. Уошберну с какой-то болезненной мнительностью казалось, что радикализм распространяется в США со стремительностью огня в прерии; что образовался какой-то огромный, дьявольский фронт – от В. Вильсона справа до боевой анархо-синдикалистской организации «Индустриальные рабочие мира» слева. И среди пособников большевиков – люди достойные, но не разобравшиеся в сущности большевизма, не сориентировавшиеся вовремя и теперь упорствующие в заблуждениях. К ним Уошберн относил Р. Робинса и его друзей[16].

Последним актом спектакля под названием «Предательство союзниками и США России» стали для Уошберна Версаль и попытка встречи с большевиками на Принцевых островах. Линию Вильсона в русском вопросе Уошберн считал ярчайшим (но не единственным) показателем банкротства всей его политики, готовности идти на неуместный компромисс по принципиальным вопросам во имя реализации своей «идеи фикс» – создания Лиги наций. Ощущая нарастание консервативных настроений в США (что наглядно проявилось во время выигранных республиканцами в ноябре 1918 г. выбросов в конгресс), Уошберн бранил президента за утрату чувства реальности, за подрыв сложившегося в годы войны братства западных демократий. Между тем, именно оно было способно держать в узде любого агрессора, который в будущем задумал бы перекроить карту Европы. Свои идеи Уошберн излагал в письме лорду Нортклифу 5 апреля 1919 г.: «Я проникся глубочайшими опасениями, когда наблюдал, как настроения на мирной конференции менялись в сторону компромисса с большевиками и отказа от поддержки России. Как я всегда полагал, Россия в перспективе будет определять баланс сил в Европе. Я не знаю, что Вы думаете о Вильсоне, какова ваша программа в отношении Ллойд-Джорджа. У меня сложилось твердое убеждение, что два этих человека в поисках личного благополучия именем демократии готовят компромисс, который должен спасти их престиж и позволить избежать того нарастающего дипломатического хаоса, ответственность за который на мирной конференции почти полностью несут их эгоизм и личные амбиции.

Как вы знаете, политика Вильсона была отвергнута значительным большинством голосов на проведенных в ноябре выборах. Он все еще получает поддержку значительной части прессы, но рядовые американцы все более понимают вздорность его характера и то, что на мирной конференции он действовал из личных побуждений. Я полагаю, что он и Ллойд-Джордж сговорились между собой и проводят политику, которая полностью уничтожит результаты войны.

Я всегда возлагал свои надежды на постоянное духовное единение – может быть, даже соглашение – между англосаксонскими нациями и теми силами, которые вынесли на себе тяжесть этой войны. Надеюсь, вы разделяете мое стремление. Сегодня каждый хотел бы достижения соглашения, которое еще более сплотит и сделает постоянными те дружеские чувства, которые порождены войной у союзников. Тем не менее попытки Вильсона и Ллойд-Джорджа заставить американских граждан насильно проглотить вильсоновскую лигу наций может задержать развитие этого естественного чувства дружбы с Англией и Францией на целые десятилетия вперед…»[17].

Размышляя о последствиях Версаля, Уошберн возвращался к теме неизбежного сближения России и Германии – двух «униженных и оскорбленных» итогами войны, политикой союзников и результатами мирного урегулирования. Так что мир мог стать лишь передышкой перед новой военной катастрофой, и многоактную трагедию из жизни русского общества пришлось бы доигрывать будущим поколениям. Обладая незаурядным умом, хорошим знанием европейской ситуации Уошберн предрекал в письме Х. Джонсону в феврале 1919 г.: «Он (Вильсон) действительно строит Лигу наций, и через десяток лет Вы увидите ее. Но эта Лига будет состоять из России, Германии и Японии, с Англией и Францией, возможно, в роли “радующихся” нейтралов»[18].

Уошберн, однако, верил в демократическое будущее России. Главным условием позитивных изменений в этой стране он считал сдвиги в сознании широких масс народа, их способность понять губительность большевистского эксперимента и решительно встать под знамена его противников. Из США в 1919 г. военному журналисту казалось, что этот процесс осознания стремительно набирает силу, а потому и крах радикального режима неизбежен. История рассудила иначе. С другой стороны, учитывая долговременную перспективу, многим сегодня могут показаться пророческими слова Уошберна, предсказывающие неудачу большевикам и призывающие западные демократии не терять веру в творческие силы русского народа, его способность в самые тяжелые для России «смутные времена» найти выход из кажущейся тупиковой ситуации. Один из пассажей письма А.И. Заку от 14 октября 1919 г. звучал так: «Почти изначально стало очевидно, что режим, который представлен Лениным и Троцким, был необоснован ни с экономической, ни с моральной точек зрения, ни с точек зрения организации промышленности и решения этнических проблем. Единственный вопрос – сколько времени потребуется простым русским людям, чтобы осознать всю ошибочность принятого ими и изгнать тех людей, которые хладнокровно использовали Россию в своих эгоистических интересах, как поле для социологического эксперимента. Лично у меня не было и тени сомнения в том, что дворянство будет бито. Единственным действительно угнетавшим обстоятельством для человека, знающего и любящего Россию и русский народ был совсем не тот, что антибольшевистское движение вызревает достаточно долго. Этого следовало ожидать. Печальным явлением было то, что сражавшиеся с Россией бок о бок три долгих года союзники при первых же признаках падения России потеряют веру в нее и гениальность русского народа. В течение трех долгих лет Россия демонстрировала образцовый пример верности, готовности нести неслыханные жертвы и искренней преданности общему делу. Однако, когда мы перестали получать новости из России, куда девалась эта вера? Она испарилась, как туман под лучами утреннего солнца…

Может быть, это станет уроком для слабых духом беспозвоночных среди граждан тех стран, которые ранее принадлежали к союзникам России, во спасение которых она сделала столь много. Уроком тем, кто утратил свою веру в самый тяжелый для нее момент; незабываемым уроком для всех является то, что два года хаоса в России не изменили ни нравственности, ни гения, ни характера русских людей»[19].