Историческая концепция Ф. Д. Тернера и канадская историография

О. С. Сороко-Цюпа

Большое влияние, которое испытала и испытывает в наши дни канадская историография со стороны исторической мысли Соединенных Штатов Америки, побуждает обратить внимание на роль и место так называемого теоретического импорта в ее развитии. Канадские историки признают большое воздействие на историческую мысль в Канаде зарубежного теоретического наследия, считая, что «невозможно понять канадскую историографию исключительно с национальной точки зрения»¹. Отмечается большое влияние британской историографической традиции, немецкой новой исторической школы конца XIX в. и пр. Однако особенно очевидным примером внешних влияний считается концепция «границы» американского историка Фредерика Дж. Тернера. «Идея динамичной границы, как великой созидательной силы, определившей североамериканское развитие, оставила неизгладимый след на исторических работах в Канаде, так же как и в США», — писал проф. Дж. Кэрлис в 1954 г.²

Влияние теоретических взглядов Ф. Дж. Тернера в Канаде объясняется многообразными факторами, среди которых значение имели и внутренние процессы развития исторической мысли, и известное историческое сходство в освоении «свободных земель» канадского Запада и т. д. Свое внимание на идеи Тернера канадские историки обратили только после первой мировой войны. Наибольшее же увлечение этой теорией в Канаде относится к 1930-м годам, к периоду уже после смерти Тернера, последовавшей в 1932 г.³ В советской историографии историческая концепция Тернера была критически рассмотрена в трудах А. В. Ефимова, Н. Н. Болховитинова и других авторов⁴. Здесь уместно поэтому сказать о ней лишь в самом общем виде.

Основы своей теории Тернер изложил в докладе «Значение границы в американской истории», представленном в 1893 г. собранию Американской исторической ассоциации. С того времени и в течение полувека под ее влиянием находилось значительное число американских историков. Секрет этой популярности состоял в том, что Тернер не просто обратил внимание, в отличие от предшествовавшей историографии, на значение географического и экономического факторов, а предложил теорию исторического объяснения закономерностей американского общественного развития, исходя прежде всего из американских условий. Ф. Тернер выдвинул тезис об особой «созидательной» роли колонизации «свободных» западных земель в создании американского общества и «неповторимых» идеалов американской демократии. Под «границей» понимался передний край осваиваемых земель, который постоянно передвигался на Запад⁵. «До последних дней, — говорил Ф. Тернер, — американская история в огромной степени была историей колонизации Великого Запада. Наличие свободной земли, ее постепенное сокращение и продвижение поселений на Запад объясняют развитие Америки»⁶.

Под влиянием теории Ф. Листа смене хозяйственных форм на американской «границе» Тернер придал схему стадий социальной эволюции. При этом американское социальное развитие вновь начиналось на каждой новой фазе «границы». Вначале «границей» было Атлантическое побережье; это была «граница» Европы. Последующее движение «границы» на Запад означало неуклонное удаление от влияния Европы и неуклонный рост независимого движения по американским путям. Изучить это движение, людей, которых взрастила «граница», и означало, по мысли Тернера, изучить «действительно американскую часть» истории США⁷. Тернер таким образом абсолютизировал одну сторону развития американского капитализма — его развитие вширь. Согласно концепции условия «открытой границы», «свободной земли» переделали европейцев в американцев, определили характер западных институтов, которые сделали и Восток страны «истинно американским».

Экспансию на Запад Тернер положил в основу своего теоретического объяснения американского развития. В указанной литературе уже отмечалась методологическая ошибочность этой теории. Тернер и его последователи исходили в своей схеме не от способа производства, а прежде всего от географической среды, «окружения». По мысли Тернера, «окружение», дикая местность и люди, которых они произвели, и создали Америку. Это означало, что основным детерминантом исторического процесса оказывался географический фактор. Указанная методология была положена в основу теории секций, которой Тернер дополнил свою концепцию и которую он определял следующим образом: «Не ровная поверхность, а разновидность шахматной доски, где каждый квадрат представляет собой различную среду, лежала перед ними при их поселении. Происходило взаимодействие иммиграционных потоков и новых географических районов. В итоге должна была возникнуть комбинация двух факторов, земли и людей, создание различных обществ в различных секциях»⁸.

Тернер игнорировал тот факт, что с природой взаимодействует не некая абстрактная человеческая общность, а живая организация с определенным классовым делением, уровнем развития производительных сил и формами собственности, определяющими в конечном итоге характер общественного строя. Именно характер общественного строя придает обществу историческую конкретность и содержание. Хотя Тернер и уловил отдельные стороны объективных процессов в американском общественном развитии, и это обстоятельство объясняет популярность теории и тот положительный стимул, который она дала накоплению фактического материала и расширению исторических знаний, однако по мере накопления исторических фактов все более обнажалась односторонность теории, ее узость и невозможность ее универсального применения. В итоге критики со стороны самих буржуазных американских историков концепция «границы» потеряла свое значение. В Канаде она прошла такой же путь.

Распространение взглядов Ф. Тернера в Канаде началось в связи с глубокими изменениями в канадской исторической науке и исторической мысли в период после первой мировой войны и начала общего кризиса капитализма. Новые тенденции в канадской историографии формировались под воздействием глубоких социально-экономических и идейно-политических изменений в мире в целом и в самой Канаде: Канада из страны преимущественно аграрной, каковой она была еще в начале века, становится индустриально-аграрной; в межвоенный период завершается перерастание канадского капитализма в монополистическую стадию; английский капитал потеснился в Канаде, уступив доминирующее влияние американским монополиям; в 1920—1930-х годах Канада подрывает основы зависимости от Англии, обретая внешнеполитический суверенитет, и колониально мыслящие в прошлом англо-канадцы впервые в массе осознают себя отличной от Англии национальной общностью; наконец, крупные социальные конфликты 1920—1930-х годов отделили громадной пропастью прежнюю, казалось, столь характерную для Канады спокойную и сонную политическую жизнь.

В новой исторической обстановке господствовавшая до первой мировой войны в историографии в Канаде британская, или имперская, школа конституционной истории переживала внутренний кризис, обнаружив полную неспособность и беспомощность перед громадой новых исторических фактов. Она также вступила в глубокое противоречие с новыми задачами буржуазной политики. После первой мировой войны имперская школа и конституционная историография подвергаются фронтальной критике. В 1922 г. обратила на себя внимание статья У. Макинтоша «Экономические факторы в канадской истории», в которой подвергалась критике конституционная историография, изображавшая развитие Канады как последовательную смену органов управления британского образца на канадской почве. «Безыскусный вопрос ученика средней школы: «Были ли все тогда членами парламента?» отражает ту фальшивую картину, которая рисуется слишком часто», — замечал У. Макинтош⁹. В этой связи он призывал уделить большее внимание географическим и экономическим факторам в освещении канадской истории. Речь шла не просто о формальных ссылках на «экономический и социальный прогресс», которые от случая до случая встречались в работах историков — приверженцев политической истории, а о смене исторической концепции в целом. Автор отмечал, что идеи статьи навеяны влиянием Тернера.

Статья Макинтоша была первой ласточкой, возвестившей начало поворота к буржуазному экономизму в канадской историографии, который явился одной из характерных черт развития исторической науки в стране в период между двумя мировыми войнами.

Влияние теоретического наследия Тернера и его варианта теории «американской исключительности» сказалось и на процессе приспособления политической историографии к новым условиям и потребностям буржуазной политики. Игнорирование имперской школой собственно национального характера и особенностей развития Канады, слепое оправдание ее зависимого положения от Великобритании вошли в непримиримое противоречие с возросшим национальным самосознанием и объективным положением Канады и побудили ряд историков «спасти Канаду от позора ее слишком британского прошлого»¹⁰. Усилиями прежде всего либеральной историографии эта линия разрыва с британской школой была доведена до обоснования полной обособленности канадского общества от Англии¹¹.

И все же одна из наиболее очевидных причин легкости и энтузиазма, с которыми канадские историки ухватились за теорию Тернера, состояла в том, что развитие Канады в первой четверти XX в., казалось, повторяло в основных чертах путь, пройденный Соединенными Штатами. Когда Ф. Энгельс в 1888 г. посетил Монреаль, он отмечал: «Поразителен переход из Штатов в Канаду. Сперва кажется, что очутился снова в Европе, потом думаешь, что находишься в явно регрессирующей и пришедшей в упадок стране. Здесь видишь, как необходим для быстрого развития новой страны лихорадочно-предприимчивый дух американцев (предполагая капиталистический способ производства как базис)»¹². Спустя несколько лет, т. е. почти сразу после того, как движение на Запад исчерпало себя в США, иммиграционный поток европейских поселенцев изменил свое направление и устремился, дополненный иммигрантами из США, на канадский Запад. Канадские прерии уже давно, с момента канадского гомстед акта 1872 г., были расчерчены на ровные квадратики тауншипов и секций и поджидали переселенцев. По данным переписей, население Манитобы с 1901 по 1931 г. увеличилось в 2,5 раза, Саскачевана и Альберты — в 10 раз. В этих 3 степных провинциях к тому времени уже проживала четверть 10-миллионного населения страны, против 0,4 млн. в 1901 г. Экспорт пшеницы, главной культуры прерий, вырос по стоимости с 9,7 млн. до 250 млн. долл.¹³ Тонкая ниточка трансконтинентальной железной дороги, связывавшая Британскую Колумбию с канадским Востоком, обросла десятками тысяч поселений, и впервые страна сомкнулась в единое хозяйственное целое. «Пшеничный бум» и первая мировая война подстегнули капиталистическое промышленное развитие канадского Востока и Британской Колумбии. Канадская экономика в начале века обрела американский динамизм и американские темпы.

К началу первой мировой войны волна заселения докатилась до Скалистых гор. Стало ясно, что и канадская «граница» исчерпала себя. Историки и экономисты располагали, таким образом, законченными данными, и встала задача объяснить весь процесс канадского исторического развития. Традиционное направление оказалось бессильным осмыслить новые факты и создать новую историческую ретроспективу. В этих условиях «ученые стали импортировать большие пласты американской истории в свои канадские исторические исследования, сравнивая, сопоставляя, рисуя аналогии и используя с величайшим удовольствием и беззаботностью терминологию и концепции, вытекающие из американской истории», — писал Д. Крейтон¹⁴.

Поиски «концепциального инструмента» в США объяснялись и «теоретическим голодом», общим признанием методологического кризиса в канадской историографии. Подводя итог изучению экономической истории в стране, Гарольд А. Иннис отмечал в 1929 г.: «Возможно, самым серьезным препятствием на пути эффективного изучения канадской экономики и экономической истории является отсутствие философии экономической истории, приложимой к новым странам… Большинство трудов оказалось неудовлетворительным из-за попыток подогнать явления в новых странах к экономическим теориям старых стран»¹⁵. Под последними Г. Иннис имел в виду прежде всего немецкую новую историческую школу, влияние которой в Канаде в 1920-х годах было значительным. А. В. Ефимов отмечал, что и тернеровская историческая концепция несомненно исходила из общих положений немецкой исторической школы¹⁶. Общность «исходной базы» видимо также облегчала распространение взглядов Тернера в Канаде.

Нельзя оставить без внимания и тот факт, что распространению идей американской историографии способствовала широкая финансовая поддержка исследовательской деятельности в Канаде (включая стажировку и обучение в США) со стороны различных американских фондов, и особенно корпорации Карнеги, фондов Рокфеллера и Гугенхейма¹⁷. Достаточно сказать, что два основных издания 1930-х годов, выдержанных в целом в духе концепции «границы», — «Канадские границы заселения» в 9 томах и 25-томная серия «Канадско-американские отношения»¹⁸ непосредственно финансировались из США. Так, теория Тернера, провозгласившая экспансию законом развития США, сама совершила экспансию через «неохраняемую» канадско-американскую границу.

Наибольшее влияние концепция Тернера оказала на группу канадских историков, в которую в конце 1920-х и 1930—1940-х годах входили У. Мунро, Ф. Андерхилл, У. Сейдж, А. Лоуэр, Ф. Лэндон, А. Мортон, А. Берт, С. Кларк и др. Из крупных историков, которые присоединились к этой группе в последующем, можно также назвать У. Мортона. В связи с отношением к исторической концепции Тернера в межвоенный период прослеживаются две основные тенденции. Одна из них — непосредственное приложение теории «границы» к канадской истории, стремление следовать духу и букве тернерианства. Другая состояла в приспособлении концепции Тернера и его методологии к канадской истории с большей или меньшей степенью учета канадских особенностей исторического развития.

Первой попыткой общего приложения концепции «границы» к канадской истории была опубликованная в 1928 г. статья Уолтера Сейджа «Некоторые аспекты границы в канадской истории». В ней автор рассматривал историю Канады как интегральную часть американской «границы»: «Складывание Канады от океана до океана было частью того движения с востока на запад, которое обычно признается как величайший фактор в развитии Америки севернее Рио-Гранде». Однако это движение восток — запад для Канады имело то отличие, что канадская «граница» временами вторгалась в США и возвращалась обратно, поскольку «естественный путь» на канадский Запад проходил через Штаты. «Поэтому межгосударственная граница разрезала естественные потоки заселения»¹⁹. Более того, У. Сейдж рассматривал лоялистские поселения (после американской войны за независимость) в Новой Шотландии как распространение на север «границы» Новой Англии, а в Верхней Канаде — как продолжение «границы» Огайо. Таким образом, Сейдж подчеркивал преимущественное движение «границы» по направлению юг — север.

Приближался к такому взгляду и У. Макинтош, когда в цитированной статье отмечал, что «Канада возникла вопреки географии»²⁰. В этом отношении историография опиралась и на идейное наследие, в частности англосаксонского либерального идеолога конца XIX в. Голдуина Смита (1823—1910), который полагал, что естественные географические линии в Северной Америке шли по направлению юг — север. На этом основании Г. Смит предсказывал неизбежность слияния Канады с США. Он отстаивал идею коммерческого союза с Соединенными Штатами и полагал, что дело идет к слиянию англосаксов континента в одну большую нацию²¹. Подобная «континентальная» трактовка «границы» содержится и в вышедшем в 1940 г. в серии Карнеги исследовании американских историков М. Хансена и Дж. Бребнера «Смешение канадского и американского народов», которое директор серии Дж. Шотуелл расценивал как «расширение великой темы американской истории, открытой Тернером в его исследовании о движении на Запад»²².

Континентальный подход к канадской истории стал в 1920—1940-х годах важной основой либеральной ревизии исторического прошлого. Это сказалось прежде всего на внешнеполитической истории. В отличие от традиционной историографии, которая концентрировала внимание на англо-американских и канадско-американских спорах по вопросам пограничной линии, новые исследования подчеркивали элементы соглашений, компромиссов, представляя канадско-американские отношения как образец решения конфликтов исключительно «мирными средствами» и с позиций «доброй воли». Так, А. Берт в исследовании, подготовленном по заказу Дж. Шотуелла для серии Карнеги, обосновывал идею о том, что канадско-американские отношения «впервые в истории международных отношений строились на основе арбитражного решения споров, а не с помощью войны»²³. Идея континентализма, лежавшая в основе таких исследований, была практически обоснованием политической, экономической и культурной «интеграции» Канады с США. Характерно, что подобные исследования в значительном числе появляются со второй половины 1930-х годов, когда в политике либерального правительства Макензи Кинга происходит очевидный поворот в сторону расширения канадско-американских экономических связей и внешнеполитического сотрудничества, получивших особенное развитие в годы второй мировой войны.

В этом же направлении шла разработка проблем культурного сближения с США, идейных влияний с юга. Так появляются работы об «американском влиянии на канадское правительство», воздействии американских идей на формирование общества пионерских поселений²⁴ и т. д. Континентализм хорошо уживался с либерально-националистической ревизией традиционных связей Канады с Англией: Атлантический океан представлялся барьером, отделявшим новую, североамериканскую общность от Старого света. Однако с позиций континентализма, или «североамериканизма», и при игнорировании всей сложности американо-английских противоречий оказалось невозможным создать сбалансированную внешнеполитическую историю Канады.

Более плодотворным оказалось применение исторической концепции Тернера в отношении ряда проблем канадской внутренней истории, и прежде всего экономической истории. Она дала известный стимул для изучения и накопления фактического материала по проблемам, которые ранее почти не изучались. Главной работой в этой области была уже упомянутая серия «Канадские границы заселения» под редакцией У. Макинтоша. В этом труде приняли участие также А. Мортон, Ч. Мартин, Ч. Даусон, А. Лоуэр, Г. Иннис и др. Его значение состоит главным образом в систематизации большого материала из архивов о заселении прерий, земельной политике правительства, истории иммиграции, истории колонизационных компаний, экономических проблем сельского хозяйства, этническом составе населения новых районов поселений и т. п.²⁵ Предпринимались попытки включить в рамки концепции «границы» историю Новой Франции²⁶ и даже историю церкви в степных районах Канады²⁷. Для преподавания экономической истории Канады в университетах значение имело издание сборника документов по канадской экономической истории. Об идее, положенной в основу подбора документов в этом собрании, вышедшем в 1933 г. под редакцией А. Лоуэра и Г. Инниса, первый из редакторов писал прямо в духе Тернера: «История Америки является в огромной степени историей заселения, историей движения потоков людей на землю и обратного влияния земли на поток. И то и другое — великие явления… Старая цивилизация Европы, ее обычаи и привычки меняются, искривляются. От этого столкновения с новым окружением происходит нечто новое, новая цивилизация, имеющая много общего со старой, но все же не старая»²⁸.

Другой редактор, Г. Иннис, в своем разделе избегал столь нарочитого повторения Тернера. Гарольд Адамс Иннис, которого нередко называют «отцом канадской экономической истории», признавал приложимость теории «границы» к отдельным периодам канадской истории, однако он не считал возможным создание на ее основе общей схемы экономического развития Канады. Испытав большое влияние со стороны немецкой новой исторической школы, Г. Иннис обосновал теорию экспортных продуктов (staple theory), согласно которой периодизация экономической истории Канады строилась с точки зрения главных предметов экспорта — период пушной торговли, затем рыболовства, вывоза древесины и продуктов горноразработок, пшеницы, и, наконец, появляется индустриальное общество. В эту схему включались и изменения в технике транспорта, которым Г. Иннис придавал решающее значение в формировании типов намеченной им экономической структуры. Г. Иннис стоял таким образом на позиции «механистического материализма». Как замечал Г. Иннис, предложенная им стадийность развития и сам подбор документов имели целью «подчеркнуть эволюционную и техническую точку зрения»²⁹.

«Техницизм» и географизм отличали основную часть эконом-исторической литературы, изданной в Канаде в 1930—1940-х годах. Для понимания общего теоретического уровня исследований в области экономической истории значение имеет то обстоятельство, что для большинства историков и экономистов 1920—1940-х годов «экономический детерминизм» Чарлза Бирда казался чересчур радикальным³⁰.

На некоторых работах, посвященных истории канадского Запада, отложилась печать расистских взглядов тернерианства. Одной из иллюстраций этого может служить история восстаний под руководством Луи Риля в прериях в 1869—1870 и 1885 гг. Эти конфликты в Манитобе и Саскачеване были вызваны покушениями федеральных властей, действовавших в интересах железнодорожных компаний, на земли метисов, которые произошли от смешанных браков франко-канадцев и местных индейцев и которые осели еще в начале XIX в. в плодородных долинах рек Красной, Асинибойны и Саскачеван. Эти национально-демократические движения, поддержанные местными индейцами, были подавлены федеральными войсками. В книге Джорджа Стенли «Рождение Западной Канады» эти восстания изображаются как «проявление в Западной Канаде проблемы «границы», а именно: столкновение между примитивным и цивилизованным народами»³¹. Дж. Стенли писал, что восстание 1885 г. явилось последней попыткой «примитивных людей» Канады выстоять перед неумолимо надвигавшейся белой цивилизацией. «С подавлением восстания господство белых было обеспечено, и с того времени история канадского Запада стала историей белого человека»³².

В этой связи следует заметить, что исследования «пионерской эры» в Канаде нередко служили историческим обоснованием англосаксонского шовинизма. Правда, в академических исследованиях это не всегда выражается столь открыто, как это имеет место на самых низких уровнях пропаганды — в голливудских вестернах, составляющих и сейчас обязательный компонент в ежедневных кинопрограммах для массового зрителя в Канаде.

Проблема формирования политических партий и особенно канадского либерализма как идеологического и политического течения нашла отражение в трудах Франка Андерхилла. Кроме влияния Тернера, на творчестве Ф. Андерхилла отразилось также воздействие идей Ч. Бирда и В. Паррингтона. Однако в трактовке возникновения канадского либерализма Ф. Андерхилл в конце 1920-х — начале 1930-х годов во многом следовал за Тернером. В основу своего анализа Андерхилл взял материалы торонтской газеты «Глоб» и выступления ее редактора Джорджа Брауна в 1850—1860-х годах. Главная посылка Андерхилла состояла в том, что «граница» и фермеры западной части тогдашней провинции Канада (ныне Онтарио) породили канадский либерализм. «Партия чистых либералов была выражением границы в нашей канадской политической жизни, так же как джексонская демократия и линкольновский республиканизм были в политической жизни Соединенных Штатов»³³.

В последующем, в конце XIX в., развивает свою мысль Ф. Андерхилл, перемещение «границы» на канадский Запад привело к возникновению новых идеологических центров, ставших базой радикального либерализма. «Со временем Онтарио постепенно менялся: из пионерского района, который произвел на свет радикальных либералов 1850-х и 1860-х годов, он превратился в современное индустриализированное общество с сытой и процветающей столицей. Ни один порядочный торонтонец нынешнего поколения, возможно, не смог бы без содрогания читать брауновский «Глоб». Однако далеко за его пределами, в районе Красной реки и в Саскачеване, движение чистых либералов вернулось к жизни в освеженном виде (имеется в виду прогрессистское движение фермеров в первой половине 1920-х годов. — О. С.); и фермеры прерий бессознательно возрождают многие идеи, за которые два поколения назад боролись фермеры района, что был тогда Западом Канады. С той Верхней Канадой, которая читала «Глоб» и голосовала за чистого либерала, мы на современном Западе имеем естественное родство. Запад является нашим духовным домом»³⁴.

Подобное объяснение в духе Тернера происхождения канадского либерализма разделялось и другим крупным канадским историком, Дж. У. Брауном, который в 1935 г. в исследовании о съезде либеральной партии 1859 г. отстаивал мысль о том, что «это собрание было голосом аграрной демократии»³⁵. Как и последователи Тернера в США, оба автора игнорировали классовую дифференциацию фермерства и исходили из социальной гармонии в рядах аграриев. После второй мировой войны Андерхилл пересмотрел свою точку зрения. Ревизия этой оценки происхождения либерализма была осуществлена после второй мировой войны и Дж. Кэрлисом, который на тех же источниках, что и Андерхилл, показал, что «Глоб» была выразителем интересов не аграрного демократа, а городского либерала, «богатых фермеров, предприимчивых западных купцов и торонтских бизнесменов»³⁶.

Влияние концепции «границы» сказалось и на объяснении социального развития Канады и возникновении социальных институтов. Показательной в этой связи является работа С. Д. Кларка «Социальное развитие Канады. Вводное исследование с избранными документами», опубликованное в 1942 г.³⁷ Как в целом буржуазная историография политической и экономической истории, так и Кларк в своей схеме «социального развития» игнорирует классовую структуру общества, начисто отрывает историю создания социальных институтов от классовой борьбы. Он характеризует социальное развитие как совокупность четырех факторов: социальное благосостояние, преступность и мораль, культурные организации и просвещение, религии и религиозный контроль. Это развитие он рассматривает как эволюционный процесс совершенствования отношений в обществе. Оно выступает у Кларка как следствие экономического развития, под которым он вслед за Г. Иннисом понимает смену стадий специализации на экспортных продуктах. Соответственно этой периодизации и располагаются документы в главах о пушной торговле, рыболовстве, торговле лесом, о горнодобывающей промышленности, и, наконец, с начала XX в. появляется индустриально-городское общество.

С. Д. Кларк отбрасывает так называемый пионерский период и хронологически выделяет время, когда новая техника и новая форма предпринимательства распространяются в том или ином районе. Каждый такой период у С. Кларка объявляется «стадией границы». Они проходят свой расцвет и упадок и затем сменяются новой «стадией границы». И так продолжается в каждом районе до утверждения «индустриально-городского общества». «Теперь, — писал С. Кларк, — если даже и открываются новые районы, они не вносят ничего принципиально нового в социальную жизнь Канады»³⁸. Хотя автор и подмечает новые тенденции в канадском экономическом развитии, однако это не мешает ему утверждать, что социальные проблемы 1920-х годов ничем не отличаются от социальных проблем начала века. У Кларка стадийность развития как бы приостанавливается около 1914 г., когда в Канаде утвердилось «индустриально-городское общество».

Рассматривая социальные институты как простое отражение уровня технического развития, Кларк прерывает эволюцию как раз к началу новейшей эпохи, когда в Канаде классовые конфликты приобретают особую остроту. В этом отразился классовый, апологетический характер эволюционной схемы С. Кларка. Примечательно и то, что Кларк исключил из своей схемы историю создания и развития политических институтов и органов власти.

Мы привели, как нам представляется, достаточный материал о влиянии концепции «границы» на канадскую историографию и сравнительно большую группу канадских историков. Можно было бы множить такие примеры, но все же влияние концепции Тернера было более глубоким, нежели простое повторение тезиса в применении к канадскому историческому материалу. Идеи Тернера настолько органически вписались в идейный климат Канады 1920—1930-х годов, что словечком «граница» щеголяли люди очень далекие от понимания исторической концепции.

Для объяснения этого глубокого влияния тернерианства на общественную мысль и канадскую историческую науку напомним прежде всего отмеченные выше новые явления в развитии Канады 1920—1930-х годов, а именно: укрепление канадской буржуазии в итоге первой мировой войны и последующего развития, завершение перерастания канадского капитализма в монополистическую стадию и в то же время смена в этот период английского влияния доминирующим влиянием американского монополистического капитала. Этот, можно сказать, переходный период в канадском развитии не мог не отразиться на противоречивости тенденций во всех элементах идеологической надстройки. Из идеологической структуры канадского общества 1920—1930-х годов для нашего анализа важно выделить прежде всего англо-канадский буржуазный национализм. Это, пожалуй, один из важнейших элементов идейно-политического климата 1920—1930-х годов в Канаде, связанный с запоздалым и затяжным процессом формирования англо-канадской нации. Обострение социальных конфликтов в эти годы также стимулировало развитие буржуазного национализма как оружия в борьбе против рабочего класса. Наиболее умело и широко этим оружием буржуазного национализма пользовалась либеральная партия, ставшая в новейшее время главной политической силой канадского монополистического капитала и осуществлявшая в эти годы политическое руководство страной.

После первой мировой войны в англо-канадском буржуазном национализме выдвигаются на первый план антибританские элементы. В политике либеральной партии это выразилось в лозунге «Равный статус в империи». Имперская школа в историографии в этих условиях выглядела просто анахронизмом. Новые условия и потребности буржуазной политики поставили перед историографией со всей остротой проблему соотношения общего и специфического в канадском развитии. В этой связи влияние исторической концепции Тернера, который крайне заострил проблему специфики американского развития, было значительно большим, чем оно нашло отражение в конкретных исследованиях в Канаде. Тернер дал стимул к изучению разных сторон канадской специфики, что отразилось не только в работах его канадских последователей, но и на поисках, например, Гарольда Инниса, который не считал возможным применять тезис «границы» к канадской истории в целом.

Казалось бы, историческая концепция Тернера толкнула канадскую историографию в верном направлении, к изучению экономической истории и выявлению того специфического, что отличало развитие Канады от Европы. Но, дав этот стимул, теория Тернера сама разбилась о канадскую специфику. Прямое приложение тезиса «границы» и даже более широкий, континентальный взгляд на североамериканское развитие вступили в противоречие с такими очевидными историческими явлениями, как короткий «опыт» «границы» в Канаде, наличие сильной идеологической и правовой британской традиции, роль государства в освоении «свободных земель» и т. п. Прямое приложение «границы», вплоть до того, что «стиралась» канадско-американская пограничная линия, постепенно, и особенно во второй половине 1930-х годов, вступало в противоречие с другим элементом англо-канадского буржуазного национализма — с ростом антиамериканских настроений. В связи с этим для Канады характерно не столько слепое следование концепции Тернера, сколько ее модификация. Даже такой признанный последователь Тернера в Канаде, как Артур Лоуэр, вносил в концепцию Тернера свои поправки. В статье «Происхождение демократии в Канаде», опубликованной в 1930 г., А. Лоуэр следует за Тернером, но высказывает мысль о том, что сама по себе «граница» не может произвести «демократию», если на нее не спроектированы соответствующие исходные идеи. Лоуэр имел в виду для Канады большое британское влияние. В обобщающей работе «От колонии к нации» в главе «Дух Нового света» А. Лоуэр развивает эту мысль, ссылаясь на пример Новой Англии и Новой Франции. Он отмечал, что население Новой Англии и Новой Франции, прожив два века в аналогичном «окружении», не создали идентичные общества, и, таким образом, «Новый свет не смог сделать разные явления одинаковыми»³⁹. М. Заслов утверждает, что канадские историки своими поправками к теории Тернера частично предвосхитили критику концепции «границы», которой она подверглась в США, особенно после второй мировой войны, и даже способствовали «лучшему пониманию тезиса в США»⁴⁰.

Более глубоким, чем это может показаться на первый взгляд, было влияние Тернера и на методологию исторического исследования в Канаде. Методология Тернера была положена в основу так называемой «теории географического окружения» (Environmental theory), которой придерживалось значительное число буржуазных исследователей. Эта теория исходила из признания решающей роли в историческом процессе «окружения», географической среды. Среди ее сторонников были и последователи воздействия «североамериканского окружения» на канадское развитие, и исследователи, стоявшие на позиции признания решающей роли «канадского окружения». Многие из них придавали «окружению» идеалистическое, а подчас и мистическое толкование. Так, у представителей Лаврентианской школы, исходившей из признания решающей роли бассейна реки Св. Лаврентия в создании канадского централизованного государства, «канадское окружение» и конкретно район реки Св. Лаврентия выступают в качестве некоего демиурга исторического развития⁴¹.

Д. Крейтон замечал, что в исторической мысли в Канаде 1930—1940-х годов доминировали две «в высшей степени модные политические теории», основанные на определенных концепциях исторического изменения. Выбор, сделанный тогда большинством канадских историков, Д. Крейтон объясняет со свойственным ему сарказмом: «Классовая борьба была привлекательной как объяснение исторического изменения, но в целом она была решительно менее привлекательной, чем тезис «границы». Потому что тезис «границы» исходил из интерпретации с точки зрения «окружения», а объяснение почти всего с точки зрения «окружения» имело непреодолимую привлекательность для североамериканцев. Североамериканцы зачарованы географией, у них ее так много»⁴². Как мы показали, дело было не в особой «любви» к географии. При всех скидках на преувеличение в приведенной цитате, она все же отражает основную идеологическую тенденцию в канадской буржуазной исторической науке 1930-х годов.

Если в разработке отдельных проблем канадской истории на основе исторической концепции Тернера в Канаде были проделаны известные шаги вперед по сравнению с традиционной имперской школой, то задача создания общей концепции канадского исторического развития осталась в конечном счете неразрешимой. Хотя в области изучения экономической истории было сделано много, но создать исторический синтез, соединить в органическом единстве экономическую и политическую историю на основе методологии «границы» оказалось невозможным. Признание этого мы находим у самих канадских историков. Хильда Нитби в своем исследовании о развитии канадской историографии в новейшее время, подготовленном для Королевской комиссии по национальному развитию искусства, литературы и науки (1951 г.), отмечала, что имеется значительный прогресс в области развития экономической истории и рост профессионального мастерства канадских историков, но в то же время была вынуждена «сделать вывод о том, что у нас нет еще национальной истории и действительного национального осознания прошлого… Канадцы еще не смогли объяснить сами себя»⁴³. Отмечая, что «во многих областях ученые создали отличные работы, но всем им недостает ясной философской концепции», Хильда Нитби признает тем самым факт вступления канадской историографии после второй мировой войны в новую полосу методологического кризиса.

В период после второй мировой войны экономическое направление приходит в упадок. Выше достигнутого уровня общие работы по экономической истории уже не поднимаются. Опубликованное в 1956 г. исследование У. Истербрука и Х. Айткена «Экономическая история Канады» стоит все на той же позиции «эволюционного и технологического подхода», который разработан был еще Иннисом⁴⁴. Влияние идей Тернера еще сказывается на некоторых исследователях степных провинций. В изучение истории Манитобы значительный вклад внес Уильям Мортон, которому также принадлежит большое исследование о фермерской прогрессивной партии⁴⁵.

В 1950-х годах происходит заметный поворот от изучения экономических и эконом-географических проблем канадского Запада к изучению движений социального протеста, на которых заметно влияние концепции противоположности аграрных и промышленных интересов. В числе таких исследований наибольшую ценность представляет серия работ под редакцией С. Д. Кларка⁴⁶. Появляются и общие работы⁴⁷, но все же влияние Тернера сказывается все слабее и после войны идет на убыль.

Одной из наиболее заметных попыток ревизии и поиска новой методологии была статья Дж. Кэрлиса, опубликованная в 1954 г. Дж. Кэрлис подвел итог применения к условиям Канады исторической концепции Тернера и отметил, что концепция «границы» и «теория географического окружения» сыграли свою роль и нуждаются в пересмотре. Сейчас необходима, писал Дж. Кэрлис, «новая перспектива, которая могла бы открыть новые возможности и создать новые модели для изучения канадской истории»⁴⁸. По мнению Кэрлиса, в современных условиях, когда стало очевидно, что большие города и промышленные страны оказывают определяющее влияние на развитие стран и континентов, необходимо отказаться от узости концепции «границы» и перейти к концепции «метрополитанизма», которая еще в 1922 г. была обоснована главой американской школы бизнеса Н. Грасом и уже применяется в канадской историографии⁴⁹. Дж. Кэрлис утверждал, что «метрополитанизм» является оборотной стороной концепции «границы», поскольку последние исследования доказали (в том числе и самого Кэрлиса), что в конечном итоге то, что получало развитие в районе «границы», шло из города.

Таким образом, ревизия тернерианства в Канаде шла примерно в таком же направлении, как и в США. В то же время Кэрлис выступал за сохранение тех же методологических принципов, которые лежали в основе концепции «границы»: «Если мы отвергнем детерминизм границы, мы вряд ли сможем заменить его детерминизмом метрополитанизма»⁵⁰. Предлагалось фактически при сохранении прежней методологии переписать историю Канады с точки зрения деятельности центральных властей и промышленно-финансовых кругов по расширению и освоению незаселенных территорий, по созданию хозяйственного и политического единства Канады. Статья Кэрлиса отражала не только взгляды ее автора, но и результаты новых исследований канадских историков⁵¹.

В последние годы канадская историография, продолжая развитие ряда идей Г. Инниса и Д. Крейтона (Лаврентианская школа), более решительно подчеркивает значение деятельности федеральных властей по освоению канадской «границы», что в «зашифрованном» виде отражает бесспорный факт активной роли канадского буржуазного государства в насаждении капиталистических отношений на новой территории. К этой точке зрения подходит и такой последователь Тернера, как С. Д. Кларк⁵². Одновременно само понимание «границы» было заменено идеей «земель и ресурсов», открываемых для предпринимательства.

Общая концепция канадского экономического развития в одном из последних исследований вырисовывается следующим образом: «Из-за громадных географических размеров и трудностей американский образец самостоятельного аграрного поселения на первых порах редко когда был возможен. Сначала надо было освоить пространство, обеспечить транспорт, связь и рынок. Таким образом, схема освоения большей части страны была довольно однотипной: сначала появились пионеры, занимавшиеся предпринимательской деятельностью и часто менявшие место своего пребывания; затем государство занималось организацией территории, помогало развитию транспорта; в конце приходил постоянный, как правило, сельскохозяйственный поселенец. Подобная схема действовала в эпоху меновой торговли, в период лесоразработок, а затем во время развития железных дорог, горнодобывающей и нефтяной промышленности»⁵³.

Изучение канадской специфики позволило канадским историкам в последние годы отчетливо сформулировать свое отношение к тернеровской концепции «границы» в целом. В обобщенном виде это отношение выражено в докладе Рамсея Кука на XIII Международном конгрессе исторических наук в Москве в августе 1970 г. Р. Кук отметил, что «в действительности Тернер наблюдал исторический процесс, «стоя вверх ногами»: влияние организованного общества на границу было на практике гораздо более значительным, чем наоборот»⁵⁴. Р. Кук изложил канадский вариант критики тернерианства, которая в известной мере перекликается с тем, что говорил О. Латтимор на X Международном конгрессе исторических наук в Риме в 1955 г.⁵⁵ Р. Кук писал, что освоение «границы» в Канаде в отличие от США осуществлялось средствами «метрополии». Имелось в виду не просто стихийное, неконтролируемое заселение, а целеустремленная политика федеральных властей по планомерному заселению прерий и освоению Севера, политика строительства транспортных систем и активных правительственных капиталовложений. Движущим мотивом этой политики объявлялся «оборонительный экспансионизм», т. е. защита «национального интереса» от экспансионизма США.

Такое объяснение хода канадской истории ближе к исторической действительности, чем интерпретация Тернера, и на этой основе создан ряд серьезных исследований. Однако и концепции «метрополитанизма» свойствен тот же порок, который имеет тернеровская концепция: игнорирование научного определения общественного строя с его классовой структурой, формами собственности и пр. Обходится даже слово капитализм. В итоге изучение политики федеральных властей объективно превращается в апологию централизма, осуществляемого в «национальных интересах», а развитие канадского капитализма — в апологию «канадского роста». Классовая ограниченность и предубежденность мешают канадским историкам сделать единственно верный шаг на пути правильного понимания истории территориального и политического складывания централизованного государства на северных просторах Американского континента, формирования общенационального рынка, национальной консолидации. Этот единственно верный шаг состоит в соединении или, точнее, в переосмыслении собранного фактического материала на базе не «механического», а диалектического и исторического материализма.