Некоторые вопросы развития американской либерально-реформистской мысли (1929—1938 гг.)

А. А. Кредер

30-е годы являются ключевым периодом для понимания послевоенной истории Америки. Реформы «нового курса» заложили основы структуры современного государственно-монополистического капитализма в США. Тогда же окончательно оформились и два ведущих течения в американской буржуазной идеологии — неолиберализм и неоконсерватизм.

В статье рассматривается эволюция либерально-реформистского, «неолиберального» направления, которое стремилось выработать приемлемые формы государственного регулирования в целях смягчения накала классовой борьбы, обострившейся в результате экономического кризиса и затянувшейся депрессии. Специфический для данного периода интерес либералов к экономическим аспектам государственного регулирования позволил автору выделить в качестве основной проблемы развитие либерально-реформистской экономической мысли.

Экономический кризис 1929—1933 гг. означал конец эры «процветания», «просперити», — как пышно назвали в США годы относительной стабилизации капитализма. Изменившаяся социально-экономическая обстановка требовала и определенной идеологической переориентации, выразившейся в пересмотре целого ряда теоретических положений, выработанных буржуазными идеологами в 20-е годы.

Одним из таких теоретических положений была доктрина «твердого индивидуализма», сформулированная в 1922 г. будущим президентом США Г. К. Гувером. «Большой бизнес», укрепив в годы первой мировой войны свои экономические позиции и восстановив свой моральный престиж, поколебленный «макрейкерскими» обличениями, требовал возвратиться к «нормальному положению», другими словами, отказаться от расширения государственного вмешательства. Согласно гуверовской концепции функции правительства должны ограничиваться обеспечением «каждому индивидууму равных возможностей для того, чтобы он мог занять то положение в обществе, на которое ему дают его ум, характер, наклонности и стремления»[1]. Иначе говоря, государство должно играть роль стороннего наблюдателя в конкурентной борьбе, что полностью соответствовало требованиям бизнеса. Касаясь области социального законодательства, Гувер выдвинул идею о якобы возросшей «социальной ответственности» «большого бизнеса»[2], что выразилось в популярной в 20-е годы формуле «Процветание бизнеса есть процветание страны». В годы «просперити», годы ускорения темпов экономического развития страны, позиции сторонников этой концепции, и прежде всего республиканской партии, значительно укрепились.

Кризис застал администрацию Гувера врасплох; тем не менее правительство заверяло, что «процветание не за горами». Когда же дальнейшее замалчивание растущих экономических трудностей стало невозможным, причинами кризиса были объявлены расстройство международной торговли и крах валютно-финансовой системы Западной Европы. «Здоровые основы» американской экономики не вызывали сомнения у администрации Гувера[3].

Тем временем все громче звучали голоса в пользу расширения государственного вмешательства. Этого требовали массовые движения безработных, фермеров, ветеранов войны. Либерально-реформистские лозунги стали популярными в печати, оживилось либеральное крыло конгресса[4].

Правительство же Гувера считало, что «большой бизнес» в состоянии самостоятельно решать вопросы преодоления кризисных явлений. Состоялась серия конфиденциальных переговоров представителей бизнеса и администрации. Первые дали неофициальное обещание президенту стабилизировать положение и не снижать занятость и заработную плату[5]. В конце 1930 г. крупнейшие бизнесмены во главе с О. Янгом организовали сбор пожертвований в фонд Чрезвычайного комитета по занятости; к 18 декабря он составил 8269 тыс. долл.[6] И хотя уже в ноябре 1931 г. крупнейшие корпорации объявили о снижении заработной платы, а собранный фонд был смехотворно мал по сравнению с числом безработных[7], Гувер видел в активности «просвещенных миллионеров» единственную основу восстановления экономики, энергично протестуя против расширения государственной активности. В 1931 г. президент наложил «вето» на очередной законопроект сенатора Норриса, требовавшего взять под государственный контроль энергетическое строительство в долине реки Теннесси. Гувер заявил, что подобного рода «централизация» нежелательна, поскольку является «ограничением свободы индивидуума и препятствием для реализации индивидуальных возможностей»[8].

Однако как ни стремился Гувер в соответствии с доктриной «твердого индивидуализма» — разновидности теории laissez faire — свести к минимуму государственное вмешательство в хозяйственную жизнь, объективные потребности кризисной экономики заставили его принять ряд мер, выходящих за рамки его же доктрины. И это не случайно: государственно-монополистические тенденции, испытывая спады и меняя формы, были свойственны всей истории американского империализма[9].

Годы кризиса характеризуются известным ростом государственного вмешательства: создаются Федеральное фермерское бюро, имеющее целью смягчить кризис в сельском хозяйстве, Реконструктивная финансовая корпорация, приступившая к оказанию широкой финансовой помощи бизнесу из государственных средств. Клянясь в верности «твердому индивидуализму», Гувер увеличил вместе с тем государственные расходы настолько, что его правительство имело самый большой бюджетный дефицит для мирного времени[10].

В 1932 г. серия банкротств захлестнула и тех «просвещенных миллионеров», на которых Гувер делал ставку. Все большее число бизнесменов требовало от администрации серьезных мер для преодоления трудностей, президент же продолжал рассыпать «комплименты их коммерческому гению»[11], так как доктрина сковывала республиканцев. Президентские выборы 1932 г. продемонстрировали, что буржуазное реформаторство опять стало на повестку дня.

Экономический кризис положил начало существенным сдвигам в американской общественной мысли. «Показное благополучие и празднество оптимистов «нормальной эпохи» 20-х годов было развенчано прозой жизни, экономическими потрясениями, борьбой классов»[12]. Кризисные годы, как известно, совпали с грандиозным подъемом экономики Советского Союза, где успешно претворялся в жизнь первый пятилетний план. Сама действительность заставляла задумываться над кардинальными вопросами о судьбах капитализма и буржуазной демократии. Для многих либералов старшего поколения экономический кризис подтвердил их мнение о порочности системы капитализма и бессилии буржуазного реформизма изменить что-либо в американском обществе. «Прощай реформа», — так озаглавил свою книгу Дж. Чемберлен, увидевший в социализме альтернативу сложившемуся в стране положению. «Коммунизм может разрешить наши проблемы», — писал в 1931 г. патриарх американской журналистики, первый «макрейкер» Л. Стеффенс[13]. В 1932 г. представители американской интеллигенции — Т. Драйзер, Ш. Андерсон, Э. Колдуэлл, Дж. Дос Пассос, М. Коули, С. Хук, Э. Вильсон и др. — заявили о своей поддержке программы Коммунистической партии США[14].

Некоторые представители «большого бизнеса» также разделяли чувство пессимизма относительно возможностей американского капитализма преодолеть экономический хаос. «Система — называйте ее как хотите, — при которой пять или шесть миллионов ищущих работу и способных работать не имеют ее и не могут ее найти в течение месяцев, не может быть названа ни идеальной, ни даже удовлетворительной», — заявил Дж. Уиллард, президент железнодорожной компании «Балтимор — Огайо»[15].

Буржуазная демократия в эти годы подверглась нападкам справа. Все шире распространялось убеждение в том, что только сильный человек у руля государственной машины может справиться со сложившимся положением. Съезд «Американского легиона» потребовал сосредоточить всю полноту власти в руках Совета национальной обороны[16].

В совокупности все эти настроения вызывали тревогу у либералов, хотя они и исключали вероятность социалистической революции в США. Социалистическая революция, уверял С. Чейз, один из наиболее популярных либеральных публицистов того периода, возможна лишь в странах, «измученных феодализмом». Поскольку же Америка не была «измучена феодализмом», то для нее вполне возможен путь в рамках буржуазных «закона и традиций», абсолютно несовместимых с «железной дисциплиной»[17]. Дж. Саул, другой не менее популярный публицист, опираясь на тот факт, что для Америки длительное время был характерен сравнительно высокий уровень социальной мобильности, утверждал, что в США классовые конфликты принимают в связи с этим форму «конфликта идей». Отсюда идущую в американском обществе переоценку ценностей он относил к категории единственно возможного в США революционного процесса и именно в этом смысле писал о «великой социальной революции», происходящей в стране[18]. Таким образом, особенности исторического развития Америки рассматривались этими авторами как залог того, что она сохранит иммунитет против революции. Ратуя за проведение реформ, они считали их составной частью условий, которые сделают социалистическую революцию в стране невозможной. Если решить проблемы экономического кризиса, подчеркивал Дж. Саул, то пропагандисты революции будут работать в «моральном вакууме»[19]. Именно такую задачу ставил перед реформистским движением профессор Чикагского университета П. Дуглас[20]. Таким образом, реформа вполне определенно противопоставлялась социалистической революции.

Вокруг доктрины «третьего», или «среднего», пути объединилось большинство представителей либерально-реформистской мысли. Эта доктрина являлась разновидностью теории американской «исключительности» с типичным для нее акцентом на «демократическую традицию», с апологией надклассового характера американского государства, якобы способного проводить далекоидущие реформы.

Но если апелляция к американской «исключительности» не являлась оригинальной для либеральных реформаторов, то совершенно новой, специфической чертой в годы кризиса была их попытка совместить доктрину «третьего» пути с идеей планирования экономики. Популярность этой идеи была обусловлена прежде всего успехами советской экономики. Реализация первого пятилетнего плана проходила на фоне катастрофического падения уровня промышленного производства в США и других капиталистических странах. Контраст был настолько ярким, что ни враждебная пропаганда, ни замалчивание успехов советской экономики не смогли приглушить его[21].

Еще в конце 20-х годов в Москве побывали П. Дуглас, Дж. Дьюи, К. Гувер, Дж. Саул, Р. Г. Тагуелл, С. Чейз и др. Своими впечатлениями делились многочисленные американские специалисты, работавшие по контрактам в СССР. Планирование, как было признано на заседании Американской академии политической и социальной науки в 1932 г., «стало девизом практически каждой экономической группы» в Америке[22]. Количество планов, обсуждавшихся в те годы, было необычайно велико. Число изданных в США книг, посвященных так или иначе проблеме планирования и опыту СССР, выросло с 112 в 1928 до 401 в 1932 г.[23]

Популярность идеи планирования хозяйства свидетельствовала о признании успехов социалистической экономики и отражала неверие в возможности капиталистической системы автоматически, без вмешательства государства преодолеть кризисные явления. Однако, прежде чем пропагандировать планирование в качестве характерной черты грядущего, исключительно американского «среднего» пути, либералам необходимо было доказать, что эта «исключительность» каким-то образом может совместиться с таким, сугубо русским тогда, явлением, как планирование. В этой связи их главной задачей было отделить планирование от социализма.

Планирование рассматривалось представителями либерально-реформистской мысли как необходимый этап развития производительных сил вообще, вне зависимости от характера собственности, социального строя. По их мнению, американская экономика претерпела в ХХ в. значительные изменения: экономика мелких хозяйственных единиц сменилась экономикой монополий, установилась строгая иерархия в структуре промышленности, была достигнута высокая степень интеграции всех ее отраслей. По словам Дж. Дьюи, произошло «становление коллективистской схемы взаимозависимости». Индивид уже не в состоянии противостоять «безликим и неуправляемым экономическим силам»[24].

Результатом этой неконтролируемой игры экономических сил был тот парадокс, который либералы считали характерной чертой экономики ХХ века, — «бедность среди изобилия» (poverty in the midst of plenty), хроническое отставание уровня покупательского спроса от уровня производства[25]. Причиной же этого парадоксального положения было, по их мнению, несоответствие идеологических и политических принципов американского общества экономическим потребностям века. В то время как структура экономики претерпела значительные изменения, «мы еще верим в конкуренцию и пытаемся усилить ее», — отмечал профессор Колумбийского университета Р. Г. Тагуелл[26].

Ключ к решению экономических проблем — это, по мнению большинства либералов, преодоление пережитков индивидуализма и laissez faire в идеологии и политике. Найти «формулу кооперации» для ХХ в. равносильно открытию Америки, писал У. Липпман, «политика laissez faire стала абсолютно невозможной»[27]. Индивидуализм «стал опасным для общества», — предупреждал историк Ч. Бирд[28]. В качестве этой «формулы кооперации» и рассматривалось планирование, которое в таком контексте вполне могло устроить и крупную буржуазию.

«Планирование — не русская монополия», — писал Ч. Бирд. По его мнению, планирование свойственно вообще «технологическим цивилизациям». Америка, являясь характерным примером такой «цивилизации», дала, согласно Бирду, и первый образец планирования в виде системы Тейлора[29]. Идею Бирда поддержал известный социолог Э. Линдеман, сопроводив ее несколько иной аргументацией. Проанализировав различные модификации капитализма в разных странах, он пришел к выводу, что только американский капитализм и способен быть плановым[30]. Кроме того, буржуазная наука для большей убедительности тезиса о возможности планирования капиталистической экономики пропагандировала теорию «конвергенции», которая вообще отрицала принципиальное отличие социализма от капитализма[31].

Таким образом, оправдываясь ссылками на американскую «исключительность», либералы с самого начала стремились интерпретировать «планирование» в реформистском духе. Для них планирование означало внесение элементов упорядоченности в стихию капиталистической экономики при сохранении системы частного предпринимательства.

Планирование в представлении либералов сводилось к простому распространению методов внутрифирменного регулирования, научной организации труда на экономику в целом. Все проекты начинались с предложения создать федеральный плановый орган. Одни называли его Национальный экономический совет, другие — Национальный промышленный совет или Национальное плановое бюро. Главной задачей этих органов должна была быть координация производства и потребления в стране[32]. Авторы этих проектов не допускали и мысли о том, что плановый орган будет осуществлять директивное управление экономикой. По своему статусу он рассматривался как совещательный орган и должен был давать лишь общие рекомендации экономического характера[33]. Для реализации предложений, выдвигаемых федеральным плановым органом, в каждой отрасли промышленности должны были на добровольной основе создаваться «торговые ассоциации» с участием предпринимателей и рабочих данной отрасли, а также потребителей[34].

В связи с созданием в будущем широкой сети «торговых ассоциаций», означавшем картелирование, возникал вопрос о судьбе антитрестовского законодательства. В трактовке этого вопроса либерально-реформистская мысль традиционно делилась на два течения. Первое, берущее начало от «нового национализма» Г. Кроули, считало бессмысленной борьбу за уничтожение монополий и выдвигало проекты борьбы государства лишь со злоупотреблениями монополий[35]. В годы кризиса, когда идеи о глубоких структурных изменениях в экономике получили дополнительное подтверждение, возможность восстановления свободной конкуренции тем более отвергалась и планирование прямо противопоставлялось антитрестовскому законодательству. Для второго течения, берущего начало от концепции «новой свободы» В. Вильсона, разработанной Л. Брандейсом, усиление антитрестовского законодательства было средством поддержания конкурентоспособности мелкого бизнеса[36]. Но со времен президентства В. Вильсона и особенно в 20-е годы антитрестовское законодательство оказалось бессильным приостановить процесс разорения мелкого бизнеса. Поэтому представители этого направления считали необходимым выработать новые формы его защиты. Такой формой и казалось им планирование. Тем самым, единодушно поддержав планирование, либералы столь же единодушно выступили за пересмотр или даже отмену антитрестовского законодательства[37].

Поскольку предлагаемая либералами схема планирования строилась на принципиальном отказе от покушений на самостоятельность бизнеса и поскольку «большой бизнес» оставался хозяином экономики, осуществление планирования было поставлено в прямую зависимость от его «сознательности». Некоторые представители «большого бизнеса», например Дж. Своуп, Г. Гарриман, всерьез обеспокоенные возможными последствиями кризиса, подхватили эти идеи, тем более что они не видели особой угрозы в «торговых ассоциациях», сеть которых создалась еще в 20-е годы. В целом же «большой бизнес» был настроен скептически в отношении идеи планирования[38]. Лишь в 1932 г. наметился определенный сдвиг, свидетельством чего было избрание Г. Гарримана президентом Торговой палаты США. Но, даже поддержав в общем виде идею планирования, представители монополистической буржуазии тут же оговаривали свою поддержку требованием избавить себя от опеки государства[39].

В условиях углубляющихся экономических трудностей консерватизм «большого бизнеса», а также расследования в 1932 г. крупнейших банкротств, вызванных махинациями американских монополий, привели к необычайно быстрому росту антимонополистических настроений, захлестнувших и либералов.

В 20-е годы монополии рассматривались едва ли не как благо, во-первых, в силу особой «социальной ответственности» «большого бизнеса», во-вторых, постольку, поскольку согласно популярной тогда теории экономиста Т. Карвера рост акционерного капитала, распространение акций среди рабочих устраняет различие между ними и предпринимателями и таким образом «революционизирует» американское общество[40]. Экономический кризис показал истинное лицо этой «революции» и пределы «социальной ответственности» «большого бизнеса». Не случайно поэтому появившееся на книжном рынке в 1932 г. исследование сотрудников Колумбийского университета А. Бирла и Г. Минза стало бестселлером. Авторы на значительном фактическом материале доказали, что большинство акционеров — номинальных владельцев корпораций — практически не участвуют в управлении своей собственностью, и оно переходит в руки горстки людей — менеджеров. В результате, говорилось в книге, создается опасность появления «новой формы абсолютизма». Этому выводу сопутствовала и картина колоссальной мощи горстки монополий[41]. Все это не могло не стимулировать антимонополистических настроений.

Тот же Чейз, перечисляя причины кризиса, указывал на «выводок картелей, пулов, производственных объединений…, вылупившихся в течение 20-х годов», которые, по его мнению, «искусственно стимулировали рост производства или рост цен, или и то и другое, и создали нарушение баланса» в экономике. Воротилам Уолл-стрита ставилось в вину создание паники на бирже, искусственное занижение покупательной способности населения и т. д.[42]

В наиболее яркой форме антимонополистические тенденции выразились в выступлениях членов Лиги независимого политического действия (Дж. Дьюи, П. Дугласа и др.). Критику монополий они дополняли идеей создания третьей партии, опирающейся на средние городские слои, фермерство и пролетариат, которая смогла бы осуществить реформы и прежде всего ввести элементы плановости в экономику, преодолевая сопротивление «большого бизнеса», чьи интересы выражают две попеременно правящие партии[43].

Резкая критика в адрес монополий прозвучала и на конференции прогрессистски настроенных политических деятелей в 1931 г., созванной по инициативе сенаторов Ф. Норриса, У. Бора, Б. Каттинга и Э. Костигана. Однако эта часть либералов, хотя они и поддерживали идею консолидации всех антимонополистических сил, не считала нужным менять существующую двухпартийную систему[44].

Антимонополистическая пропаганда велась и «технократами», сторонниками технократических идей Т. Веблена, деятельность которых достигла апогея в начале 1933 г. Согласно Веблену, известному американскому социологу и экономисту, только инженеры и техники заинтересованы в полном развитии потенций индустрии, что же касается предпринимателей и рабочих, то они заинтересованы прежде всего в увеличении своих доходов, а потому «саботируют» производство в этих целях. Руководство экономикой должно, по мнению Веблена и его сторонников, сосредоточиться в руках инженеров, которые обеспечат бесперебойное ее функционирование. В условиях кризиса антипролетарская направленность технократической доктрины отошла на задний план, но резко была заострена ее антимонополистическая направленность[45]. В начале 1933 г. «технократы» выдвинули в качестве панацеи идею замены золота, как средства обращения, джоулем — единицей энергии. По мнению лидера «технократов» Г. Скотта, это ликвидировало бы несправедливости в системе распределения и, таким образом, причины кризиса. Эта утопическая идея вызвала критику в либеральной печати[46] и способствовала падению престижа «технократов».

Таким образом, поддержав, с одной стороны, идею планирования и придав ей реформистскую направленность, либералы вынуждены были апеллировать к сознательности «большого бизнеса», с другой же стороны, в их среде были распространены антимонополистические настроения. Пытаясь преодолеть это противоречие, либералы параллельно с выдвижением схемы планирования, предусматривающей добровольное участие бизнеса в ее осуществлении, требовали широкого государственного вмешательства в экономику. Популярными были предложения развернуть общественные работы за счет государственного бюджета и установить правительственный контроль над заработной платой — все это для повышения покупательной способности. Единодушно выдвигалось требование взять под государственный контроль биржевые операции[47]. В области сельского хозяйства либералы предлагали осуществить «план внутренней разверстки», предусматривающей жесткий контроль государства над производством сельскохозяйственной продукции[48], и т. д. Однако апология государственного вмешательства еще более обостряла противоречивость общей реформистской концепции планирования: государственное регулирование делало излишним принцип добровольности в осуществлении планирования, о котором так радели либералы.

Концептуальная противоречивость либерально-реформистской идеологии была следствием ее противоречивых исходных пунктов. Являясь защитниками капиталистического способа производства, либералы тем самым боролись за сохранение условий, объективно способствующих появлению и развитию монополий. Антимонополизм, другой исходный пункт либералов, таким образом, ярко контрастирует с первым. Отпечаток непоследовательности и противоречивости наложила на либерально-реформистскую идеологию и ее социальная база. Несмотря на то, что в 1932 г. понимание необходимости реформ распространилось и в среде монополистической буржуазии, массовой базой движения за реформу оставались средние слои города, фермерство и в первую очередь пролетариат[49]. И эта широкая мелкобуржуазная социальная база обусловила у представителей либерально-реформистских кругов причудливое сочетание критики монополий с верой в недюжинные способности «большого бизнеса» к новациям, отказ от идеи директивного управления экономикой и желание усилить регулирующую силу правительства, преклонение перед американскими традициями и стремление изменить традиционную структуру политической жизни.

Но тем не менее на фоне кризиса официальной политической концепции либеральным реформаторам удалось сделать еще шаг в развитии своей доктрины. Идея реформ была более широко обоснована и была разработана, хотя и нечеткая, программа реформ, ставившая своей целью внесение элементов планирования в американскую экономику.

Победа Ф. Д. Рузвельта на выборах 1932 г. сделала буржуазный реформизм официальной политической платформой. Реформы «нового курса» способствовали дальнейшему развитию либерально-реформистской мысли.

В советской и американской литературе, посвященной «новому курсу», отмечается, что Рузвельт не выдвинул на выборах 1932 г. достаточно конкретной программы реформ, призывая прежде всего к экспериментальному поиску путей выхода из кризиса[50]. Это объясняется рядом причин. В частности, как кандидат партии, получившей после долгого перерыва реальные шансы отвоевать президентский пост, Рузвельт стремился объединить вокруг себя те политические группировки, которые по разным причинам отходили от поддержки республиканцев. Эти группировки были весьма разношерстными и имели противоречивые интересы. Четкая программа несомненно оттолкнула бы, по мнению Рузвельта, часть новых сторонников демократической партии[51].

Но этот «экспериментализм» Рузвельта не означал, что ему была чужда определенная политическая философия. Рузвельт был сторонником буржуазного реформизма и открыто противопоставлял его консерватизму. Формула «Реформа, чтобы выжить» составляла квинтэссенцию его политического кредо[52]. Став кандидатом демократической партии на президентских выборах 1932 г., Рузвельт вполне сознательно противопоставлял этот реформистский подход гуверовскому «твердому индивидуализму»[53].

Многие положения, разрабатываемые либерально-реформистской мыслью, были известны Рузвельту от таких видных либералов, как Р. Г. Тагуелл и А. Бирл. Рузвельт, в частности, оценивал кризис как следствие снижения уровня покупательной способности, причем связывал это явление со злоупотреблениями «большого бизнеса»[54]. Рузвельт неоднократно, хотя и туманно, говорил о планировании, настаивал на усилении государственного вмешательства[55]. Даже сам термин «новый курс» был заимствован из словаря либералов (его выдвинул С. Чейз)[56].

К моменту официального вступления Ф. Рузвельта на пост президента США экономические трудности достигли апогея. Промышленное производство упало более чем наполовину, доходы фермеров сократились на две трети, число безработных колебалось между 15 и 17 млн. человек. Начавшаяся еще в 1932 г. серия крупнейших банкротств к 1933 г. парализовала всю кредитно-финансовую систему страны[57]. Катастрофическое экономическое положение в свою очередь вело к разочарованию в американском образе жизни, к росту радикальных настроений и, таким образом, создавало перспективу общеполитического кризиса[58]. «Новый курс» Рузвельта и преследовал задачу преодоления этой опасности путем широких буржуазных реформ, форсированного развития государственно-монополистических элементов в экономике.

Политика «нового курса» в своем развитии прошла два этапа. В рамках первого (1933—1934 гг.) характерными чертами мероприятий рузвельтовской администрации было прямое государственное вмешательство буквально во все сферы экономической и социальной жизни. Правительство открывало и закрывало банки, осуществило через Администрацию по регулированию сельского хозяйства (ААА) широкую программу сокращения производства фермерской продукции, само занялось предпринимательством (TVA). Одновременно были развернуты общественные работы, рефинансирована часть задолженности городских домовладельцев, осуществлена в крупных масштабах помощь обездоленным и т. д. Вместе с тем все эти мероприятия в той или иной мере носили на себе печать социального маневрирования, что являлось отражением как чрезвычайной пестроты тогдашней рузвельтовской коалиции, так и стремления таким путем ликвидировать кризис доверия к правительству — итог деятельности гуверовской администрации.

Центральное место среди реформ первого этапа «нового курса» занимал закон о восстановлении промышленности (НИРА), принятый 16 июня 1933 г. Этот закон был по существу попыткой реализовать идеи планирования, популярные в годы кризиса. Как и многие другие мероприятия правительства, он носил компромиссный характер. В нем сочетались, например, идеи «честной конкуренции», близкие немонополистической буржуазии, с поощрением монополистических тенденций. Пропостулировав в законе автономию «ассоциаций» в деле восстановления, как этого требовал «большой бизнес», государство тем не менее активно вмешивалось в деятельность «ассоциаций», что более отвечало требованиям либералов. Все это сопровождалось уступками рабочему классу.

Но возможности социального маневрирования в буржуазном обществе отнюдь не безграничны. Широта социального маневрирования Рузвельта в те годы объяснялась чрезвычайностью сложившегося в стране положения, когда поддержку вызывали практически любые шаги по преодолению трудностей. Поэтому как только появились признаки начавшегося восстановления[59], многие противоречивые положения рузвельтовской политики стали объектом обострившейся политической борьбы.

Под перекрестным огнем критики оказался и закон о восстановлении промышленности. Профсоюзы, с воодушевлением встретившие пункт 7а НИРА, вскоре вынуждены были констатировать многие недостатки этого пункта, дававшего возможность предпринимателям толковать его в пользу создания компанейских союзов[60].

В неравноправном положении оказались мелкие и средние предприниматели. Принудительное картелирование, в которое вылилась реализация НИРА, означало прежде всего усиление монополий в ущерб мелкому бизнесу[61]. Что же касается «большого бизнеса», то значительная часть его восприняла начавшееся оживление деловой активности как сигнал к свертыванию чрезвычайных мер правительства и отказа от либеральной рабочей политики Рузвельта[62]. Направив основной удар против НИРА, консервативные силы, используя массовое недовольство некоторыми результатами его реализации, добились 27 мая 1935 г. объявления закона неконституционным[63].

Однако отмена НИРА и ряда других законов, принятых на первом этапе «нового курса», не означала прекращения реформаторской деятельности правительства. Рузвельт оказался достаточно трезвым политиком и не внял призывам, исходящим из консервативного лагеря. В условиях роста массовых движений это могло бы привести к выходу из рузвельтовской коалиции значительной части ее участников, резкому полевению этих движений — другими словами, перспектива общеполитического кризиса, которую стремился избежать президент, вновь стала бы осязаемой[64].

Этим и объясняется «сдвиг влево» в политике Рузвельта и начало (с весны 1935 г.) второго этапа «нового курса», сопровождавшегося оживлением реформаторской деятельности правительства вопреки оппозиции со стороны значительной части «большого бизнеса». Однако формы государственного регулирования претерпели определенные изменения. Если для первого этапа «нового курса» было характерно прямое государственное регулирование, то на втором этапе это стало невозможным. Повторение НИРА в 1935 г. привело бы к усилению оппозиции монополистической буржуазии и росту недовольства мелкой буржуазии. Поэтому на передний план выдвинулись методы косвенного воздействия на экономическую жизнь (это почти не коснулось только аграрной политики). Система таких методов формировалась на протяжении всего второго этапа «нового курса» и была применена в комплексе в годы нового экономического кризиса 1937—1938 гг., после чего прочно вошла в арсенал антикризисного регулирования.

Для воздействия на экономическую жизнь использовались, во-первых, сильные позиции правительства в кредитно-финансовой системе страны, которые позволяли осуществлять эффективный контроль над деловой активностью. Во-вторых, важное значение приобрело воздействие на экономическую конъюнктуру посредством увеличения государственных расходов[65]. Наконец, в-третьих, через систему законов о социальном страховании, регулировании минимальной почасовой заработной платы, общественных работах правительство имело возможность активно влиять на уровень покупательной способности населения.

1938 год стал последним годом «нового курса». Свертывание реформаторской деятельности правительства было обусловлено целым рядом причин. Значительно улучшилось экономическое положение страны, а рост военных приготовлений в Европе сулил новые возможности для восстановления экономики. Таким образом, перестал действовать важнейший импульс к реформам «нового курса». Необходимым условием реформаторской деятельности Рузвельта было существование широкой демократической коалиции «нового курса». Но к концу 30-х годов она была значительно ослаблена прежде всего в силу нежелания и неспособности Рузвельта до конца удовлетворить кардинальные требования большинства своих сторонников, что с необходимостью вызывало разочарование в их среде; в силу разнородности элементов, входящих в эту коалицию, что обусловило, например, рост противоречий между ее пролетарскими и мелкобуржуазными участниками; и, кроме того, в силу раскола в рабочем движении[66]. Ослабление рузвельтовской коалиции сделало возможным контрнаступление консервативных сил, приведшего после выборов 1938 г. к резкому поправлению конгресса. В этих условиях Рузвельт поспешил объявить о необходимости передышки. Эра «нового курса» закончилась.

Реформы первых «ста дней» «нового курса», будучи реализацией проектов либералов, положили начало и новому этапу в развитии либерально-реформистской мысли. Обострение политической борьбы вслед за ликвидацией чрезвычайного положения в экономике нашло свое отражение и в размежевании среди либеральных реформаторов. Основным содержанием начавшейся среди них дискуссии стала оценка закона о восстановлении промышленности. В ходе дискуссии либералы разделились на два лагеря. И тот и другой высказывал критические замечания в адрес НИРА, но выводы из этой критики были неоднозначны.

Экономист Л. Лорвин, активный сторонник идеи планирования, вынужденный констатировать незначительные успехи в деле реализации этой идеи, сделал попытку проанализировать причины этих неудач. По его мнению, главный недостаток НИРА заключался в том, что его осуществление не привело к ликвидации конфликта мелкого и крупного бизнеса, труда и капитала. Закон, писал он, поставил альтернативу: подлинное промышленное планирование или монополистический контроль[67]. А. Б. Адамс, автор специальной работы, посвященной анализу деятельности Администрации по восстановлению, обращал внимание на более быстрый рост производства и цен по сравнению с ростом заработной платы. По мнению Адамса, это вело к сокращению покупательного спроса, что было «ошибкой правительства»[68]. П. Дуглас выделил два, как он полагал, наиболее существенных недостатка при проведении НИРА — искусственный рост цен и укрепление монополий. Первое ведет к отставанию покупательной способности, второе чревато усилением политических позиций «большого бизнеса»[69].

Общей чертой критических замечаний являлось, таким образом, признание факта, что проектируемое сотрудничество крупного и мелкого бизнеса, труда и капитала оказалось недостижимым и обернулось лишь усилением монополий. Но, испытав определенное разочарование, либеральные критики были склонны рассматривать закон о восстановлении промышленности как шаг, пусть даже не очень удачный, на пути приспособления экономической политики к потребностям времени. «Великим социальным прогрессом» назвал Лорвин принятие НИРА, поскольку тот постулировал ответственность правительства за «стабильное процветание нации»[70]. А. Б. Адамс рассматривал НИРА как начало «экономической революции», означающей не что иное, как «трансформацию нашей системы от неограниченной неуправляемой конкуренции к системе, контролируемой и управляемой обществом»[71]. Ч. Бирд в книге с показательным заглавием «Будущее приходит», рассматривая первые мероприятия «нового курса», писал, что это означает новую фазу развития Америки[72]. И даже известный экономист Дж. М. Кларк, обычно умеренный в оценках, видел в НИРА первый шаг в «трансформации характера промышленности»[73].

Таким образом, критикуя НИРА, эта часть либералов (кроме упомянутых, сюда можно отнести Дж. Дьюи, Г. Минза, Р. Г. Тагуелла, С. Чейза)[74] никоим образом не ставила под сомнение вопрос о необходимости продолжать подобные эксперименты. Именно поэтому они старались придать своей критике конструктивный характер, считая возможным устранить недостатки НИРА путем уточнения отдельных его положений и совершенствования работы Администрации по восстановлению. Лорвин, например, предлагал выделить пункт 7а НИРА в отдельный закон, дающий более ясное понимание термина «коллективная защита», уменьшить число «ассоциаций», отменить практику фиксирования ими цен, обеспечить более справедливое представительство мелкого бизнеса[75]. П. Дуглас видел средство нейтрализации монополистических тенденций в повышении роли представителей потребителей в НИРА[76].

Другая часть либералов, лишь только выявились факты усиления монополий как следствие осуществления закона о восстановлении промышленности, выступила за решительный отказ от такого типа регулирования. К этому крылу либералов принадлежали прежде всего сторонники «регулирования конкуренции», те, кто традиционно выступал за проведение политики, облегчающей конкурентную борьбу мелкого бизнеса с крупным, и которые в той или иной форме поддержали идею планирования в годы кризиса (среди них были и верховный судья Л. Брандейс, и У. Липпман, и чикагский экономист Г. Саймонс, близкие к Рузвельту профессор Ф. Франкфуртер, Т. Коркоран и Б. Коэн, подобную позицию занял и Дж. Саул[77]).

Выступая за отмену НИРА, они отнюдь не требовали возвращения к laissez faire, за что ратовали консервативные критики НИРА. Усиление роли правительства — это веление времени, «новый императив» его, подчеркивал, например, Липпман, ибо «мы имеем экономический порядок, неспособный обеспечить самостоятельное функционирование экономики»[78]. Эти либералы поэтому ставили вопрос лишь об изменении форм государственного регулирования.

С отменой НИРА, естественно, уменьшилось влияние тех представителей либерально-реформистской мысли, которые выступали за продолжение подобных экспериментов. Соответственно и в окружении президента все больший вес приобретают Франкфуртер, Коэн. С 1935 г. Коркоран стал главным помощником Рузвельта в подготовке текстов его речей[79].

Но сторонники планирования не сложили оружие и продолжали выступать в поддержку основной идеи НИРА. Особенно активными были экономист А. Хинрич, сотрудники рузвельтовской администрации Г. Минз и М. Эзекил[80]. Кризис 1937—1938 гг. оживил их надежды возродить некое подобие НИРА. С подобными предложениями выступили также Р. Г. Тагуелл, А. Бирл и Лига независимого политического действия. Соответствующий законопроект был внесен в конгресс, но был забаллотирован[81].

Принятие и реализация закона о восстановлении промышленности оказались возможными лишь в качестве чрезвычайных мер государственного регулирования в чрезвычайных условиях. Ликвидация же чрезвычайного положения привела к быстрому падению популярности НИРА и идей всеобъемлющего вмешательства государства в хозяйственную деятельность. Это побудило либералов заняться обоснованием и разработкой иных форм государственного вмешательства, более приемлемых в сложившейся ситуации, таких, которые, по словам профессора Колумбийского университета А. Бёрнса, обеспечивали бы разумный компромисс между «централизацией власти» и «распределением свободы», т. е. непрямым, косвенным формам регулирования[82].

Антитрестовское законодательство было одной из таких форм, оставшихся в распоряжении правительства. Вместе с тем либералам было ясно, что свободная конкуренция уже недостижима, а уничтожить монополии невозможно. Речь могла идти лишь о «регулировании монополистической конкуренции», как сформулировал проблему гарвардский экономист Д. Уоллес. Правительство, по его мнению, должно обеспечивать такой уровень «монополистической конкуренции», при котором она походила бы на «идеальные рыночные отношения». Но одного антитрестовского законодательства, считал Уоллес, было недостаточно для достижения этой цели, и он предлагал ряд других методов государственного регулирования[83].

О том, как большая часть либералов относилась к возможностям антитрестовского законодательства, можно судить по взглядам Т. Арнольда, либерала, назначенного в 1938 г. руководителем отдела министерства юстиции, наблюдавшего за выполнением условий антитрестовского законодательства. В книге «Фольклор капитализма» он разоблачал мифы псевдопионерского индивидуализма, которые, по его словам, стали прикрытием сложившегося «индустриального феодализма». Под его саркастические стрелы попало и антитрестовское законодательство, отражавшее, по мнению Арнольда, все тот же индивидуалистический дух, не соответствующий современным экономическим и социальным условиям[84]. Поэтому Арнольд считал возможным более широко толковать задачи антитрестовского законодательства, в том числе и как средство поддержания необходимого уровня покупательной способности путем ограничения злоупотреблений монополий, и, кроме того, использовать иные формы государственного регулирования в дополнение к антитрестовскому законодательству[85].

В качестве последних либералы имели в виду прежде всего меры по стимулированию покупательного спроса. Для решения этой задачи предлагалось и широкое использование системы социального страхования, и регулирование уровня заработной платы, и общественные работы[86]. Поддержку либералов встречала идея частичного перераспределения доходов через налоговые каналы[87].

Затем предусматривались меры по государственному контролю за инвестиционной деятельностью частных банков и денежным обращением в стране[88] и, кроме того, непосредственные государственные капиталовложения[89]. Все эти формы государственного регулирования экономики не предполагали прямого вмешательства в дела бизнеса. Влияя на экономическую конъюнктуру в целом, они скорее подталкивали предпринимательскую активность в нужном направлении. У. Липпман метко назвал этот метод регулирования «компенсированной экономикой» в противовес стремлению сторонников «планового общества» к всеобъемлющему экономическому контролю[90].

Но при всем понимании невозможности восстановления свободной конкуренции в качестве автоматического регулятора экономики и глубоко осознанном стремлении выработать эффективную систему мер по государственному регулированию экономики лейтмотивом выступлений либералов второй половины 30-х годов стало желание сохранить как можно больший простор для конкурентной борьбы в рамках, установленных государством. Это желание отражало дальнейший рост антимонополистических настроений в американском обществе. Свидетельством широкого распространения таких настроений является принятие рузвельтовской администрацией в 1935—1938 гг. мер, носящих ярко выраженную антимонополистическую направленность. Сюда относятся и принятие закона против холдинговых компаний, и повышение ставок подоходного налога на крупные состояния, наконец, расследование деятельности ведущих корпораций, предпринятое в 1938 г. Временной национальной экономической комиссией. Кроме того, стремление либералов разработать такие методы регулирования, которые не будут стеснять конкурентную борьбу, отражали постепенно усиливающийся к концу 30-х годов традиционализм. Подспудной силой, питающей традиционализм, было растущее движение к контрреформе. Активную его пропаганду вела созданная в 1934 г. представителями консервативно настроенных бизнесменов и политиков Американская лига свободы. Рассматривая «новый курс» как следствие «иностранного» влияния, пропагандисты Лиги, спекулируя на идеалах классического либерализма, требовали возвращения к традиционной американской политике невмешательства государства[91]. Лозунги Лиги нашли особенно широкий отзвук в кругах монополистической буржуазии. Но во второй половине 30-х годов рост массовых движений, а особенно беспрецедентный рост организованности и решительности американского пролетариата (создание Конгресса производственных профсоюзов, «сидячие» забастовки и т. д.) вызывал настороженность в среде более умеренно настроенных приверженцев «нового курса»[92]. «Сдвиг влево» в деятельности администрации в 1935 г., вероятно, давал им повод опасаться, что Рузвельт последует за левым крылом своей коалиции. В этих условиях предложенная Рузвельтом реформа Верховного суда стала рассматриваться и частью либералов как попытка утвердить свою неограниченную власть для продолжения уже опасных, с их точки зрения, экспериментов. К консервативным критикам, заявлявшим об уникальности и универсальности американской конституции, присоединяются голоса большинства конгрессменов-либералов, а также О. Г. Вилларда, У. Липпмана[93].

Подобно американской конституции объектом обожествления для этой части либералов стала и свободная конкуренция. Если ей США обязаны быстрым ростом экономики в XIX в., а ее замена планированием ведет к диктатуре олигархов-президентов (Ф. Рузвельта), то стоит ли отказываться от конкуренции, — такой была логика рассуждений Липпмана. «Либералы консервативны по отношению к рынку, но либеральны по отношению к социальному порядку», — резюмировал он[94]. Конечно же, рассуждая о конкуренции, либералы, как уже говорилось, не имели в виду возврат к политике laissez faire, а настаивали на изменении форм регулирования, но их традиционализм отражал желание ввести реформы администрации в более узкие рамки, что несомненно свидетельствовало о росте противоречий внутри рузвельтовской коалиции.

Таким образом, стремление создать «плановое общество» уступило место выработке методов косвенного стимулирования государством экономической активности. Своеобразным итогом этой эволюции либерально-реформистской мысли была работа группы гарвардских экономистов «Экономическая программа для американской демократии», вышедшая в 1938 г. Не случайно «Программа» быстро завоевала известность: в том же году она уже считалась «библией ньюдилеров»[95], в ее поддержку высказались такие либералы, как Ч. Бирд, С. Чейз, Д. Флинн[96]. Авторы «Программы» разделяли либерально-реформистский тезис о структурных сдвигах, происшедших в экономике. По их мнению, период экономической экспансии сменился периодом экономической стагнации, характеризующимся прежде всего низкими темпами роста национального дохода. Экономическая стагнация требует государственного вмешательства в экономику, поэтому-то «новый курс», как подчеркивали гарвардские экономисты, имеет эпохальное значение[97]. Предлагаемые ими методы государственного регулирования не представляли собой ничего оригинального. Авторы «Программы» лишь систематизировали способы косвенного воздействия на экономическую активность через поощрение инвестиций, поддержание покупательного спроса и борьбу со злоупотреблениями монополий[98].

То новое, что отличало «Программу», заключалось в явном влиянии на нее кейнсианской доктрины. В опубликованной в 1936 г. книге Дж. М. Кейнс попытался обобщить социально-экономический опыт 30-х годов с точки зрения буржуазного либерала новой формации. Кейнс пришел к выводу, что наиболее существенной чертой капиталистической экономики ХХ в. является отсутствие баланса между производством и потреблением[99]. В этом, по мнению Кейнса, причина хронической безработицы и недогрузки предприятий. Средством же восстановления равновесия Кейнс считал расширение государственного регулирования экономики, причем при выборе его форм делал упор на регулировании нормы процента, на частичном перераспределении национального дохода через налоговые каналы, развертывании общественных работ[100]. С этих позиций Кейнс выступил с критикой неоклассической экономической теории и разработал принципы новой методологии макроэкономического регулирования[101]. Кейнсианство, таким образом, явилось отражением в буржуазной политической экономии процесса укоренения и расширения государственно-монополистических тенденций. Это предопределило быстрый рост его популярности и превращение в одно из господствующих течений в буржуазной политэкономии[102].

В советской историографии неоднократно высказывалось мнение о значительном влиянии идей Кейнса на реформы «нового курса»[103]. С этим трудно согласиться безоговорочно. Во-первых, книга Кейнса вышла тогда, когда большая часть реформ «нового курса» уже была осуществлена, а его более ранние работы не содержали ни развернутой теории, ни четкой программы реформ[104]. Во-вторых, известно, что целый ряд реформ первого этапа «нового курса», и в том числе НИРА, Кейнс не поддерживал[105].

Распространение кейнсианства в США было вызвано не тем, конечно же, что он открыл глаза американским экономистам. В американской экономической науке к тому времени достаточно прочные позиции занимали институционалисты — сторонники государственного регулирования экономики (Д. М. Кларк, С. Кузнец, Э. Хансен, П. Дуглас и др.), кстати, имевшие влияние на Кейнса[106]. Но к концу 30-х годов, когда и распространяется кейнсианство в США, требовалось уже серьезное теоретическое обобщение всех этих сдвигов, как для оптимизации государственного регулирования, так и для обновления арсенала апологетики капитализма[107]. Усилия же в этом направлении институционалистов по ряду причин оказались тщетными. Тогда и создались необходимые предпосылки для широкого восприятия кейнсианства в США.

*

Американская либерально-реформистская мысль в 1929—1938 гг. прошла в своем развитии два этапа. В рамках первого этапа, 1929—1934 гг., на фоне складывающегося критического положения в американской экономике, чреватого общеполитическим кризисом, и впечатляющими в этой связи особенно контрастно экономическими успехами СССР либералы разрабатывали проекты введения планирования в американскую экономику при сохранении буржуазных производственных отношений. Реализация этих плановых предложений после прихода к власти администрации Рузвельта означала практически прямое государственное регулирование буквально всех сфер социальной и экономической жизни страны. Ликвидация чрезвычайного положения в экономике вызвала общее обострение политической борьбы, что привело и к изменению методов государственного регулирования. Переход от апологии прямого государственного вмешательства к выработке способов косвенного воздействия государства на экономическую жизнь и составляет содержание второго этапа развития либерально-реформистской мысли, 1935—1938 гг.

Особенностью становления американского государственно-монополистического капитализма в 30-е годы было то, что монополистическая буржуазия в большинстве своем оказалась в оппозиции этому процессу, напуганная либерализмом «нового курса». Будучи более предприимчивым, американский «большой бизнес» значительно отставал от европейской крупной буржуазии в своем политическом развитии, не имея подобного опыта классовой борьбы, и лишь после второй мировой войны оценил заслуги Рузвельта в деле сохранения американского капитализма[108].

Эта особенность социально-политической истории «нового курса» наложила отпечаток и на характерные черты либерально-реформистской мысли. Являясь по существу идеологией, оправдывающей государственно-монополистический капитализм, либерально-реформистское направление, имея своей базой мелкобуржуазные по своему положению или настроениям слои американского общества, содержало антимонополистические требования. Другими словами, для либерально-реформистской концепции была характерна апология государственно-монополистического капитализма под лозунгом антимонополизма. Это своеобразие неолиберальной идеологии предопределило особое место и значимость ее в послевоенный период.