Создание Конституции США и проблема демократии (1787 г.)

Б. М. Шпотов

Конституция Соединенных Штатов Америки 1787 г. не случайно привлекает к себе внимание историков. Ее принятие подвело черту под революционным процессом образования США и заложило основу государственного устройства независимой заокеанской республики. Споры и дискуссии о характере этого политического документа, разработанного группой представителей американской буржуазии и плантаторов, нередко переходили в борьбу прямо противоположных точек зрения.

Историкам действительно было над чем призадуматься: федеральная конституция от имени народа провозглашала и утверждала республиканский строй, основанный на демократических началах выборности и сменяемости должностных лиц, вводила прогрессивный принцип разделения властей, отменяла дворянские титулы и привилегии, но в то же время подавляющее большинство ее авторов заявляло о необходимости борьбы с демократией, высказывалось против участия народа в делах управления страной, не решалось включить в конституцию билль о правах и т. д. Стараясь разобраться в этом, часть историков шла по пути исследования генезиса политической мысли «отцов-основателей», другие ограничивались толкованием самого текста конституции, третьи пытались связать мировоззрение ее творцов с наличием у них определенных видов собственности и т. д. и т. п.

Реформа 1787 г. обычно рассматривалась американской буржуазной историографией двояким образом: как прямое продолжение и логическое завершение революции в колониях либо, наоборот, как своеобразная «термидорианская реакция». В соответствии с этим исследователи определяли конституцию США то как продукт «народного согласия», то как документ, принятый в интересах только правящей верхушки [1].

Борьба этих двух точек зрения с особой силой развернулась в новейшей американской историографии [2]. В 20—30-е годы ХХ в. многие историки под влиянием школы Ч. Бирда объясняли принятие федеральной конституции личными, и прежде всего материальными, интересами ее создателей. После второй мировой войны широкое признание получила другая концепция, обусловленная расцветом «неоконсервативного» направления. Р. Браун, Д. Бурстин, Л. Харц, Б. Ф. Райт считали, что американская революция XVIII в. прошла под знаком «согласованности основных классовых интересов». Полемизируя с Ч. Бирдом и полностью отрицая значение его выводов, эти исследователи старались показать, что федеральная конституция отнюдь не противоречила коренным интересам большинства американских граждан. Правда, «неоконсерваторы» не называли конституцию США «демократической» или «радикальной», — это противоречило бы их основной посылке о консерватизме и умеренности самой американской революции.

В современной буржуазной историографии находит место и тенденция представить этот документ как сугубо демократический [3]. Во всяком случае, отказ рассматривать федеральную конституцию как «термидор» — характерная черта многих современных исследований, независимо от того, разделяют их авторы точку зрения консервативных историков или нет. Большинство специалистов в конце концов вернулось к концепции Г. Бэнкрофта, который считал, что конституция 1787 г. явилась кульминационным пунктом и претворением в жизнь всех завоеваний революции [4].

Любая конституция, как известно, выражает «действительное соотношение сил в классовой борьбе», является ее «формой» [5]. Основная заслуга в раскрытии социальной сущности и классовой направленности конституции США принадлежит историкам-марксистам, которые подходят к ее оценке диалектически. Правильный путь решения проблемы заключается в понимании двойственного характера американской конституции, которая одновременно была и «термидором», и логическим завершением революции [6].

Наша задача в этой связи состоит не только в том, чтобы дать характеристику форме государственного устройства США согласно тексту конституции, но и попытаться выявить намерения ее авторов, определить, какой смысл и какое содержание вкладывали они в создание тех или иных государственных учреждений. Для этого необходимо обратиться к решению ими проблемы демократии, ибо разработка путей и средств ее «обезвреживания» в рамках республиканского строя с централизованной властью и составляла суть политической доктрины федералистов. В наиболее полном и систематизированном виде она изложена в выступлениях Дж. Мэдисона и А. Гамильтона на конституционном конвенте, а также в написанных ими совместно с Дж. Джеем статьях, явившихся комментариями к федеральной конституции (сборник «Федералист») [7].

*

Принятие конституции 1787 г. было обусловлено целым рядом экономических и политических причин, одной из которых был подъем классовой борьбы «низов» [8]. Молодая республика не располагала достаточно сильным аппаратом власти, в связи с чем «отцы-основатели» уделяли повышенное внимание проблеме ограничения демократии и поискам для этого необходимых путей и средств. Попытки разрешить эту проблему красной нитью прошли через всю историю американской революции XVIII в. и имели своим финалом федеральную конституцию.

Колониальная элита отнюдь не стремилась к тому, чтобы движение за независимость переросло в борьбу широких народных масс за социальное равенство [9]. Лидеры патриотов, многие из которых участвовали в подписании Декларации независимости, а впоследствии в разработке федеральной конституции, стремились не только придать законный и обоснованный характер борьбе с метрополией, но и сделать эту борьбу послушной и управляемой, не допустить разгула народной стихии. «Среди жителей Соединенных Штатов повсеместно распространилось недоброжелательное отношение к властям, — писал федералист Дж. Морзе. — Ломка старых форм правления и вольность периода военных лет в корне подорвали их привычку повиноваться, а крики о деспотизме разожгли их пыл…» [10]. Будущие лидеры федералистов Джей, Гамильтон и Мэдисон — критиковали демократические устремления масс как пагубное проявление эгоизма и индивидуализма, несовместимое с высшими государственными интересами. Дальнейшее существование слабой центральной власти расценивалось господствующими классами как прямая угроза собственности, а следовательно, и свободе.

Начавшиеся в 1786 г. волнения бедноты в Массачусетсе под руководством Даниэла Шейса окончательно убедили буржуазию и плантаторов в необходимости перестроить всю систему управления страной. «Мудрость и хороший пример, — писал Дж. Вашингтон, — необходимы в настоящий момент, чтобы спасти политическую машину от грозящей бури… Мы стоим на самой грани анархии и хаоса. Что является лучшим свидетельством слабости правления, чем эти беспорядки? Если нет силы, способной их обуздать, что может обеспечить человеку его жизнь, свободу и собственность?.. Последствия слабого и бездеятельного правления слишком очевидны…» [11].

Боязнь народных движений, как уже отмечалось, явилась одним из определяющих мотивов создания сильной, централизованной власти, поставленной над правительствами штатов [12]. Однако «Статьи конфедерации» не устраивали федералистов также и в теоретическом плане. Критикуя политические порядки первых лет независимости, Мэдисон и Гамильтон развили теорию государственного устройства, которая, по их мнению, лучше всего отвечала как настоящему, так и будущему Соединенных Штатов. Общее представление федералистов о целях и задачах государственной власти базировалось на распространенной в XVII—XVIII вв. точке зрения, что правительство призвано сдерживать и ограничивать личные побуждения людей и регулировать противоположные интересы в обществе. Исходным пунктом этого взгляда было признание факта «неравенства возможностей» индивидуумов, в силу которого общество делится на группы и «фракции» (factions) людей, различающиеся по видам и размерам собственности и имеющие в силу этого различные экономические, политические и другие взгляды и интересы. Во всех цивилизованных странах, указывали Мэдисон и Гамильтон, есть кредиторы и должники, фермеры, купцы и промышленники, а кроме того, общество всегда делится на богатых и бедных [13]. Между ними постоянно ведется «фракционная борьба», которая приобретает особенно большой размах, когда выходит из-под контроля государства, а именно это, по их мнению, неизбежно при демократической форме правления.

Государство такого рода подвержено «смертельным недугам» — внутренней неустойчивости, раздорам и междоусобицам. «Историю малых республик в Греции и Италии невозможно читать без чувства ужаса и отвращения к тем безумствам, которые их постоянно потрясали, и к быстрой смене революций, которая держала их в состоянии непрерывных колебаний между крайностями тирании и анархии», — писал Гамильтон в № 9 «Федералиста» [14]. Сторонники «простой демократии», или «чистой республики», по мнению Мэдисона, допускают ошибку, отождествляя политическое равенство с равенством в области «собственности, мнений и страстей», а наличие рабовладения делает теорию «чистой республики» еще более ошибочной. Равенство политических прав при наличии фракционной борьбы «несовместимо с личной безопасностью и правами собственности» [15].

С этих позиций федералисты и критиковали «Статьи конфедерации». Несмотря на отсутствие в Америке «наследственных различий», привилегий и «крайностей богатства и бедности», американских граждан нельзя рассматривать как однородную массу, говорил Мэдисон. Как и в республиках древности, в демократической Америке установился «дух фракционности». Более того: власть в стране захватило большинство, подчинившее своим узкокорыстным интересам меньшую и «лучшую» часть общества, т. е. его верхушку. Это нашло выражение в выпуске бумажных денег, принятии законов в пользу должников и т. п. Меньшинство, доказывал Мэдисон, не представляет угрозы обществу, так как республиканский строй позволяет обуздать его с помощью регулярных перевыборов должностных лиц, но если во фракцию входит большая часть граждан, то «народное правление» оказывается орудием в ее руках. Власть народа деспотична уже в силу того, что она ничем не ограничена, и неизбежно сопровождается «буйством, насилием и злоупотреблениями». Она, таким образом, объединяет в себе черты анархии и деспотизма [16]. «Потрясение, от которого Массачусетс едва оправился, говорит о том, что опасность подобного рода — не выдумка. Кто знает, чем могли бы кончиться недавние волнения в этом штате, если бы недовольных повел за собой Цезарь или Кромвель? И как сказался бы установленный в Массачусетсе деспотизм на свободе отдельных штатов?» [17]. Все эти рассуждения сводились к тому, что демократический строй якобы несет в себе средство своего разрушения и что он всегда недолговечен.

Признавая естественный и закономерный характер борьбы и столкновений различных «фракций», федералисты возражали как против полного их подчинения государству, так и против их независимого и бесконтрольного существования. В первом случае власть деспотически попирает гражданскую свободу, а во втором само правительство становится пассивным исполнителем воли фракций, т. е. имеет место «демократия». В этой связи федералисты выступали не за ликвидацию противоположных интересов, считая это нереальным, а за их регулирование, делая упор на обуздание самой опасной «фракции» — народного большинства. «Обеспечить общественное благо и частные права против угрозы такой фракции и в то же время сохранить дух и форму народного правления, — заявил Мэдисон, — вот великая цель, к которой направлены наши поиски» [18].

Религия и мораль были признаны федералистами недостаточными средствами для поддержания порядка в стране, и эта миссия отводилась ими правительству. Власть в республике, писал Мэдисон, должна быть организована так, чтобы, оставаясь нейтральной по отношению к различным слоям общества, она могла бы предотвращать их взаимное посягательство на права друг друга. Кроме того, правительство должно обладать необходимыми средствами самоконтроля, чтобы не идти против общества и в то же время не находиться у него в подчинении [19]. Для достижения такого положения Гамильтон предложил использовать идеи разделения властей, членения законодательного собрания на две палаты («бикамерализм»), учреждения пожизненных (на срок «хорошего поведения») судебных должностей и, наконец, системы представительных органов. К указанным принципам, получившим развитие в XVII — XVIII вв., Гамильтон считал необходимым добавить еще один, ставший, по его признанию, «основой для возражений (антифедералистов. — Б. Ш.) против новой конституции». Это — расширение сферы действия республиканской системы до масштабов всего Союза, т. е. создание централизованной республики на значительной территории с большим числом населения [20].

Итак, для предохранения республиканской формы правления от разрушительного воздействия фракционной борьбы федералисты предлагали создать тройную систему «балансов»: между центральным правительством и управляемыми; между законодательной, исполнительной и судебной властью; между двумя палатами центральной легислатуры (конгресса). Это должно было выравнять чаши весов, одна из которых, по убеждению федералистов, склонялась в пользу демократического большинства. По словам В. Л. Паррингтона, теория фракций представляла собой первую линию обороны против наступления демократического движения [21].

Положение, что единственно возможной формой правления в США должна быть республика, открыто не оспаривалось никем из создателей конституции. «Никакая другая форма власти не будет соответствовать духу американского народа и основным принципам революции», — писал Мэдисон в № 39 «Федералиста» [22]. Однако федералистская трактовка этих принципов заключалась в создании республики… без демократии! Подлинная свобода, подчеркивал Гамильтон, несовместима ни с деспотизмом, ни с крайностями демократии. Ей отвечает «умеренное правление» [23].

Тезис этот получил обоснование Мэдисона на страницах «Федералиста» № 10. Важнейшие различия между демократией и республикой, указывал он, состоят в том, что функции управления последней поручаются небольшой группе граждан, избираемой остальным населением, в связи с чем республиканский строй может охватить большее число граждан и более обширную территорию, тогда как «чистая демократия», где все вопросы решаются простым голосованием, возможна лишь на ограниченном пространстве. Это различие ведет к тому, что взгляды общества должны выражать те, кто лучше других в состоянии понять «истинные интересы страны». «… Глас общества, когда его рупором выступают народные представители, будет больше отвечать его интересам, чем когда он исходит от самого народа». Такое положение делает фракционную борьбу менее опасной. «Расширьте площадь, и вы получите большее число партий и более значительное разнообразие интересов, вы уменьшите вероятность появления у большинства общего побуждения посягнуть на права других граждан, а если такое общее побуждение все же появится, то для всех, его испытывающих, будет труднее обнаружить свою силу и выступить в единении друг с другом» [24].

Под «расширением сферы действия республиканских принципов» федералисты понимали объединение штатов в один союз. Ссылаясь на произведение Ш. Монтескье «О духе законов», Гамильтон утверждал, что именно федеративная республика способна противостоять внешней угрозе, препятствовать коррупции и узурпации верховной власти, а также подавлять народные восстания, возникающие в одной из частей союза, силами других его частей. Прочный союз, будучи барьером на пути внутренней фракционности и бунта, чрезвычайно важен для мира и свободы штатов [25].

«Статьи конфедерации» не отвечали федералистской схеме «хорошей республики». Центральная власть была номинальной, а правительства штатов, по мнению создателей конституции, шли на слишком большие уступки народу. Их деятельность была охарактеризована Дж. Вашингтоном как «первопричина всех беспорядков» [26], ибо они в большей степени зависели от воли избирателей, чем создаваемая федералистами сильная центральная власть. «Неистовое стремление к бумажным деньгам, к аннулированию долгов, к равному разделу собственности или какому-либо другому неверному и опасному плану скорее может появиться не во всем союзе, а в какой-то части его» [27]. Поэтому задача ограничения демократии в масштабах страны связывалась с подчинением штатов центральной власти.

Создавая «баланс» между правительством и управляемыми, федералисты пытались ограничить возможности осуществления народом своей «верховной власти». Наиболее ярко это проявилось при обсуждении в конвенте вопросов об избирательных правах и о демократических свободах (билль о правах). Федералисты отдавали себе отчет в том, что по мере роста населения в стране будет увеличиваться число бедняков и простых тружеников, мечтающих о равном распределении благ. При всеобщем избирательном праве, говорил Мэдисон, власть перейдет в их руки и интересы собственности и свободы окажутся под угрозой [28]. Делегаты конвента Дж. Дикинсон и Г. Моррис неоднократно поднимали вопрос об ограничении избирательного права «фригольдом». В Америке, подчеркивал Дикинсон, широко распространена земельная собственность и земельный ценз должен стать «необходимой защитой от опасного влияния неимущих и беспринципных масс». В отличие от ремесленников и рабочих, которые зависят от предпринимателей, владельцы земли являются «лучшими защитниками свободы», так как они-де никому не подчинены и могут «свободно голосовать». Предоставьте право голоса неимущим, и они продадут его богачам, утверждал Г. Моррис. «Невежественным и зависимым людям можно доверять дела общества не больше, чем детям» [29]. Смысл этих рассуждений сводился к тому, что всеобщее избирательное право нарушит «баланс» в обществе и установит неограниченную власть аристократии либо приведет к господству «плебса».

Предложение ограничить избирательное право в масштабах страны было, однако, отклонено большинством голосов из опасения, что народ не согласится принять такую конституцию [30]. Что касается предоставления избирательных прав женщинам, индейцам и неграм, то вопрос этот вообще не обсуждался на конвенте. По окончательному тексту конституции при определении нормы представительства в конгрессе учитывались 3/5 рабов, но при этом они оставались политически бесправными.

По замечанию французского историка Э. Лабулэ, создатели конституции унаследовали «английский» принцип избирательного права, соотнеся его не с «естественными правами» человека, а лишь с «социальной функцией», т. е. с принадлежностью человека к гражданскому обществу. Право голоса в этом случае зависит от оседлости, уплаты налогов, несения государственной службы и т. п. [31].

Федеральная конституция не внесла изменений в области избирательного права, но сохранила все имущественные и прочие ограничения, закрепленные ранее в конституциях штатов.

Существенной частью проблемы взаимоотношения правительства и народа был вопрос о политических свободах. На конституционном конвенте только два делегата высказались за включение в конституцию билля о правах. Их предложение было провалено под тем предлогом, что американский народ якобы уже обладает всеми теми правами, которые не принадлежат правительству. В Соединенных Штатах, писал Гамильтон, народ не уступает ничего из своей власти, и сама преамбула к конституции есть лучшее признание прав народа, чем «тома тех изречений…, которые более уместны в трактате об этике». (Гамильтон имел в виду билли о правах, принятые в ряде штатов.) Самыми надежными гарантиями «свободы и республиканизма» он считал предусмотренные конституцией действие Хабэас корпус и отмену дворянских титулов [32].

Права народа столь многочисленны и разнообразны, что они не поддаются никакому учету и перечислению, доказывал Дж. Вильсон на ратификационном конвенте в Пенсильвании. Их перечисление, по его словам, всегда неполно, и поэтому правительство может посягнуть на те, которые были пропущены при составлении билля о правах. Следовательно, для лучшего сохранения прав народа… их не следует записывать в конституции [33]. С помощью подобной софистики делегаты конвента пытались «обосновать» отсутствие гарантий элементарных гражданских свобод в тексте федеральной конституции.

Большинство лидеров американской революции выступали против предоставления народу возможности прямо влиять на законодательную деятельность правительства. Среди членов конвента почти не было разногласий по этому вопросу. «Народ должен быть как можно меньше связан с делами государственного управления, — заявил, в частности, Р. Шерман из Коннектикута. — Он необразован и постоянно заблуждается» [34]. Это высказывание популярного «патриота», подписавшего в 1776 г. Декларацию независимости, ничем по сути дела не отличается от неоднократно цитируемых слов Гамильтона, произнесенных им 18 июня 1787 г.: «Говорят, глас народа — глас божий, но как это положение ни повторяли и как бы в него ни верили, оно не соответствует действительности. Народ возбудим и переменчив, он редко судит или решает правильно» [35]. Подобные примеры можно было бы умножить.

И хотя согласно буржуазным политическим теориям XVII—XVIII вв. народ считался носителем «высшей власти», федералисты старались свести это положение к минимуму, а попытки «низов» принимать самостоятельные решения безоговорочно ими осуждались. Достаточно обратиться к письмам Вашингтона, в которых он выражал свое крайнее недоумение тем, что участники восстания Шейса посягают на порядки, ради достижения которых проливали кровь, сражаясь с англичанами [36].

Федералисты допускали возможность народных выступлений лишь при условии подчинения их своему политическому руководству. Они объясняли это тем, что при значительных изменениях в жизни государства народ якобы не в состоянии дружно и согласованно двигаться к намеченной цели. Поэтому такие изменения должны происходить только по инициативе «патриотически настроенных и уважаемых граждан». В принципе федералисты не отрицали, что при проведении государственных реформ следует прислушиваться к мнению управляемых, но это, подчеркивали они, не должно происходить слишком часто. В противном случае «даже самое мудрое и свободное правительство» лишится требуемой стабильности, а общественное спокойствие и равновесие между различными органами власти будет нарушено. В «Федералисте» № 50 вообще отрицается необходимость обращаться к народу по конституционным вопросам, так как «контроль снизу» малоэффективен в силу «некомпетентности и пристрастия» народных цензоров [37].

Федералисты представили разработанную ими конституцию на утверждение ратификационными конвентами, что отвечало распространенной тогда теории «общественного договора», а, кроме того (и это, на наш взгляд, главное), они преследовали определенную практическую цель — обойти возможную оппозицию со стороны легислатур штатов. Один из инициаторов подобной ратификации, бостонский федералист С. Хиггинсон, считал, что легислатуры вообще не следует допускать к участию в пересмотре «Статей конфедерации». Законодатели штатов, писал он, «слишком своекорыстны», чтобы уступать власть центральному правительству. Конституцию не следует обсуждать и всенародно, так как различие во мнениях не позволит прийти к общему соглашению [38]. Поэтому конституцию США решено было передать на утверждение представительных конвентов, избираемых в соответствии с правилами, установленными для выборов нижних палат в соответствующих штатах [39].

Федералистская концепция «баланса» между правительством и управляемыми была, как мы видим, основана на твердом убеждении в том, что ограничение демократии есть лучшее средство сохранить республику. «Без вмешательства или давления извне народные собрания не способны принимать справедливые решения, — говорил Гамильтон. — Почему вообще появилось государство? Потому что страсти людей без обуздания не подчиняются велениям разума и справедливости». Основная функция государства, считал он, — принуждение, т. е. проведение в жизнь законов и наказание за неповиновение им [40]. Мало кто из федералистов высказывал сомнение в подобной трактовке роли правительства. Одним из немногих исключений было выступление Б. Франклина, заявившего, что свободные правительства должны служить народу, который является господином по отношению к ним [41].

Отстаивая идею суверенитета власти, приверженцы федерализма, и особенно Гамильтон, не стремились к конкретизации положений о суверенитете управляемых и о правах народа. Максимум внимания они уделяли вопросу о выборе такой структуры центральных правительственных органов, которая позволяла бы им функционировать независимо от воли большинства.

Теория разделения властей, разработанная представителями передовой общественной мысли XVII—XVIII вв., была направлена против феодально-абсолютистских порядков, когда все функции управления сосредоточивались в руках монарха или правящей олигархии. Федералисты же намеревались использовать этот принцип в противовес «чистой демократии», при которой власть, по их представлению, принадлежит «коллективному тирану» — народным массам. Исследуя американскую конституцию, Э. Лабулэ указывал, что федералисты применили «английский» вариант разделения властей, при котором сохраняется известная зависимость их друг от друга. Так, президент США может налагать «вето» на решения законодательной власти, сенат — давать согласие на акты исполнительной власти и обладает некоторыми судебными функциями, вице-президент является председателем сената и т. д. Последователи же Руссо, писал Лабулэ, выступали за полное отделение властей друг от друга с тем, чтобы вызвать соперничество и борьбу между ними, ослабить правительство и дать возможность развиваться свободе [42].

Однако цель федералистов, как мы знаем, была совсем иной, и заключалась она в усилении центральной власти. Противники конституции, писал Гамильтон в «Федералисте» № 70, утверждают, что сильная исполнительная власть не соответствует духу республиканизма. Наоборот, подчеркивал он, ее сила является показателем «хорошего правления», необходимого республике для внешней защиты, твердого и неуклонного претворения в жизнь законов страны и охраны собственности и свободы от раздоров и анархии. В черновом наброске одного из выступлений на конвенте Гамильтон писал, что глава исполнительной власти должен быть наследственным и «иметь такие полномочия, чтобы не рисковать многим во имя приобретения большего». Основная задача центральной судебной власти состоит, по определению Гамильтона, в том, чтобы «стойко защищать конституцию и не допускать отступлений от нее». Несмотря на право народа изменять или отклонять конституцию, продолжал он, законодательная власть не должна подчиняться «минутным настроениям» и «капризам» большинства, и для успешного контроля над соблюдением законов страны членов Верховного суда следует избирать на срок «хорошего поведения», т. е. пожизненно [43]. Некоторые члены конвента (Б. Франклин, Дж. Мейсон, Р. Шерман и др.) выступили против чрезмерного усиления исполнительной власти [44]. Вместе с тем сам принцип разделения властей не встретил какой-либо оппозиции на конвенте и был утвержден единогласно.

Важная роль отводилась «балансу» внутри центральной законодательной ассамблеи, достигаемому за счет разделения ее на две палаты («бикамерализм»). Многие представители буржуазной государственно-правовой мысли того времени считали существование единой, а следовательно, «неограниченной в своих действиях палаты», грубой политической ошибкой. Они считали, что единая палата способна узурпировать власть, а при достаточно широком избирательном праве — оказаться под контролем большинства и стать проводником анархии [45]. Эту точку зрения разделяло подавляющее большинство американских политических лидеров. «Единая ассамблея, — писал близкий к федералистским кругам Дж. Адамс, — подвержена всем порокам, безрассудству и неустойчивости, которые свойственны отдельному человеку… Человеческая природа одинакова у королей и у простолюдинов, и поэтому ни король, ни аристократия, ни демократическая часть общества не должны получать всю полноту власти… Сменяемость должностных лиц путем частых выборов никоим образом не ослабит пагубные страсти ни у губернаторов, ни у сенаторов, ни у депутата ассамблеи». Поэтому, указывал Дж. Адамс, необходимо поставить губернатора в зависимость от сената и нижней палаты, сенат — в зависимость от губернатора и нижней палаты, а последнюю должны контролировать губернатор и сенат. Хорошее правительство, подчеркивал он, необходимо прежде всего для защиты собственности от уравнительских посягательств бедняков. «Там, где народ имеет право голоса и нет баланса в правительстве, постоянно будут происходить волнения, революции и ужасы…», — писал он под впечатлением восстания Шейса [46].

Участники филадельфийского конвента доказывали, что предложенный федералистами тип правления равно отвечает интересам всех — и богатых, и бедных. С помощью бикамерализма, утверждали они, преодолевается односторонность олигархии или демократии. На страницах «Федералиста» и в публичных выступлениях сторонники конституции старались убедить народ, что сенат не может и не должен стать «независимым и аристократическим органом» [47]. В действительности же идея учреждения сената носила ярко выраженный классовый характер. Еще в 1785 г. Мэдисон указывал, что институт представительства должен строиться не только в соответствии с численностью населения, но и с учетом прав собственности. Интересы демократического большинства должна представлять нижняя палата, права собственников — сенат [48].

Еще откровеннее говорили о сенате на закрытых совещаниях конституционного конвента. «Наши правительства (штатов. — Б. Ш.) имеют тенденцию к превращению в демократические, и задаче борьбы с этим злом лучше всего отвечает хороший сенат», — заявил виргинский делегат Э. Рэндолф [49]. «Признаки уравнительского духа появились в некоторых частях нашей страны, предупредив о грозящей опасности, — говорил на другом заседании Мэдисон. — Как защитить республиканские принципы и права меньшинства от наступления коалиций, объединенных общим интересом? Наряду с прочими средствами достижения этого необходимо учредить правительственный орган, достаточно уважаемый за его мудрость и добродетель». Что касается «политической мудрости», то Мэдисон неизменно связывал ее с богатством: владельцы собственности обладают теми же правами, что и лица, лишенные ее, но они, по его утверждению, меньше склонны их нарушать [50].

Какие же, по мнению федералистов, качества должны отличать сенат? Доказывая, что цель его заключается в обуздании «неожиданных и сильных страстей», которым подвержены законодательные ассамблеи и «лидеры фракций», авторы «Федералиста» писали, что сенат должен поддерживать в стране одновременно «стабильность и свободу». При неустойчивом правлении законы теряют смысл и свое назначение. Если они слишком многочисленны, бессвязны и непрерывно изменяются, то мало пользы от того, что их творят избранники народа. Поэтому сенат должен отличаться от палаты представителей меньшим числом членов и более длительным сроком их пребывания в должности. Сенат, говорил Мэдисон на конвенте, призван защищать богатое меньшинство от большинства, и ему надлежит оставаться у власти как можно дольше. Гамильтон вообще предлагал учредить для сенаторов и президента пожизненный срок пребывания у власти. В тезисах к своему выступлению Гамильтон прямо указал на то, что периодическая смена должностных лиц не отвечает задаче подавления народных движений [51].

Не приходится сомневаться в том, что почти все авторы конституции (за исключением Б. Франклина, выступавшего за единую палату) стремились не просто отделить сенат от палаты представителей, но и сделать его барьером на пути демократии [52].

Вместе с тем федералисты намеревались придать будущему правительству форму «народовластия». Сторонники так называемого «виргинского плана» конституции, который поддерживали представители густонаселенных штатов, выступали за прямые пропорциональные выборы нижней палаты и даже сената. Республиканское правительство, доказывали Мэдисон, Вильсон и др., должно пользоваться доверием народа и опираться на возможно более широкую социальную базу [53]. Не следует, однако, переоценивать демократизм этого плана. Дело в том, что при создании сильного центрального правительства федералистам выгоднее было опираться не на легислатуры штатов, а на нацию в целом. Поборники «виргинского плана» утверждали, что оппозиция федеральной власти, например по вопросу налогообложения, чаще проявлялась со стороны должностных лиц штатов, а не народа. К сторонникам «народных» выборов примкнул даже Гамильтон, который в пылу полемики сравнил правителей штатов с древнеперсидскими сатрапами и римскими проконсулами, восстававшими против центральной власти [54].

В «виргинском плане», который и был положен в основу федеральной конституции, отразилось характерное для его авторов стремление обойти все «подводные камни», могущие встретиться на пути ее ратификации, и в то же время создать противовес демократической оппозиции, орудиями которой могли послужить, по их мнению, те же легислатуры штатов. Нельзя не отметить и того, что о необходимости «широкого социального базиса» говорили в основном делегаты тех штатов, которые при пропорциональном представительстве (с учетом 3/5 рабов) получили бы преобладающее влияние в будущем правительстве США.

Им противостояла довольно многочисленная группировка представителей малых штатов — Нью-Джерси, Коннектикута, Мэриленда и др., которые придерживались старого принципа назначения членов конгресса легислатурами штатов, как это и было при «Статьях конфедерации». Предлагаемая ими структура федеральных органов строилась на основе прямого представительства штатов, а не избирателей, так как при пропорциональных числу населения выборах их интересы были бы ущемлены. Р. Шерман, Л. Мартин, Э. Джерри не скрывали своего отрицательного отношения к демократии и выступали за большую свободу действий для правительств штатов, а не для народных масс. Делегат Массачусетса Э. Джерри, например, критиковал «виргинский план» справа, заявив, что торговые и финансовые интересы будут в большей безопасности в руках легислатур, чем «всего народа» и легислатуры, следовательно, лучше приспособлены для фильтрации голосов при выборах в конгресс [55]. Хотя выдвинутый представителями малых штатов проект конституции (так называемый «план Нью-Джерси») не столь сильно отличался от «Статей конфедерации», как план «твердых» федералистов, их отношение к демократии во многом напоминало политическое кредо Гамильтона и Мэдисона.

Некоторые современные буржуазные историки, и в особенности те, кто критикует Ч. Бирда с консервативных позиций, пытаются доказать, что среди членов конституционного конвента не было единства взглядов по вопросу о демократии. Разумеется, не все делегаты конвента были одинаково последовательны: Шерман возражал против выборов конгресса народом, но отстаивал принцип частых перевыборов власти, Джерри говорил об опасности «уравнительского духа», но выступал за билль о правах, делегат Мэриленда Мерсер подозревался в монархизме, но указывал на необходимость выпуска бумажных денег, что было благоприятно для должников, и т. д. Однако из числа делегатов, не подписавших конституцию, только один Дж. Мейсон из Виргинии аргументировал свой отказ ее явно антидемократической направленностью [56]. Особые возражения у него вызвали отсутствие «декларации прав» (т. е. билля о правах), обширные полномочия президента и конгресса, отсутствие государственного совета и т. п. Нижняя палата, по его словам, является лишь «тенью представительства», а сенат «разрушает баланс власти» и узурпирует народные права и свободы. Это правительство начинает как умеренная аристократия, но оно, по его словам, неизбежно трансформируется либо в монархию, либо в «тираническую аристократию». Мейсон писал Вашингтону, что конституцию следует представить на рассмотрение нового конвента, избранного народом, в противном же случае он будет считать своим долгом голосовать против ее принятия [57].

Одним из немногих делегатов «левее центра» был Бенджамин Франклин. При обсуждении проблемы избирательного права он с большой похвалой отозвался о доблести и «гражданском духе» простых людей Америки, завоевавших для нее независимость, и призвал к уважению их политических прав. Он решительно возражал против каких-либо ограничений в этой области, напомнив делегатам конвента, что сыновья мелких фермеров, не будучи свободными собственниками земли, могут оказаться лишенными права голоса в случае введения земельного ценза. Выдающийся американский просветитель, ученый и общественный деятель был единственным в конвенте убежденным противником бикамерализма. Однако Франклину шел уже 81 год, и он не мог активно участвовать в работе конвента. Он не одобрил конституцию, хотя и решил все же поставить под ней свою подпись [58].

Своеобразную позицию занял Э. Джерри. Находясь под впечатлением восстания Д. Шейса, этот богатый бостонский купец, получивший образование в Гарварде, решительно возражал против передачи федеральной конституции на обсуждение народа. Требование повстанцев упразднить массачусетский сенат свидетельствовало, по его словам, о том, что жители восточных штатов «имеют самые дикие в мире представления об устройстве власти». Он не согласился утвердить конституцию, оправдывая это тем, что попытка ввести ее вызовет гражданскую войну между сторонниками и противниками демократии. Отказавшись нести ответственность за ее создание, Джерри заявил, что он тем не менее считает демократию «наибольшим злом в политике». Подобные соображения были высказаны и Э. Рэндолфом [59].

Итак, мы видим, что отказ некоторых членов конвента подписать текст конституции не был обусловлен их более демократическими взглядами. Подписавший конституцию Франклин был гораздо более искренним и последовательным защитником прав народа, чем ее противники Джерри, Мартин или Мерсер. Критика гамильтоновского «практицизма», его явного стремления пренебречь революционными доктринами во имя упрочения власти буржуазии и плантаторов не была принципиальной и последовательной. Как об этом сказал сам Гамильтон, его точка зрения не расходится со взглядами тех, кто предан республиканизму, но одновременно выступает против демократии [60].

Гамильтон — наиболее правый представитель конвента — резко критиковал не только «план Нью-Джерси», но и «виргинский план», и даже окончательный вариант конституции, поскольку она сильно отличалась от его политического идеала — конституционной монархии британского образца. Однако при выборе между «анархией» и федеральной конституцией он предпочел последнее и подписал ее. Свое восхищение британскими конституционными принципами высказывал и Дж. Дикинсон, хотя и признавал невозможность осуществления их в Америке [61].

*

Итак, «республиканская» теория создателей конституции базировалась на непризнании «чистых» форм власти. «Простая» демократия, при которой, по мнению федералистов, народ правит, а правительство подчиняется ему, была категорически ими отвергнута. Выборы должностных лиц народом являются необходимой основой «свободного правления», подчеркивал Гамильтон, но соблюдение одного этого принципа не создаст гарантий от обоюдного злоупотребления властью, а наличие конституционных прав не сможет предотвратить возникновение междоусобиц и бунтов в стране. «Дополнительные обеспечения республиканской форме власти состоят главным образом в подавлении местных фракций и восстаний…» [62].

Проблема ограничения демократии ставилась и решалась федералистами в широком плане — от права центрального правительства подавлять народные восстания до запрещения штатам выпускать бумажные деньги и не подчиняться постановлениям Федеральных органов [63]. Конституция США была призвана защищать не собственность вообще, как это утверждал, например, Э. Морган [64], а в первую очередь крупную собственность. «Если политическая власть в государстве находится в руках такого класса, интересы коего совпадают с интересами большинства, тогда управление государством действительно согласно воле большинства возможно, — указывал В. И. Ленин. — Если же политическая власть находится в руках класса, интересы коего с интересами большинства расходятся, тогда всякое правление по большинству неизбежно превращается в обман или подавление этого большинства. Всякая буржуазная республика показывает нам сотни и тысячи примеров этого» [65].

Учреждение сената, сильной президентской власти, пожизненного Верховного суда должно было, по замыслу создателей конституции, значительно поднять авторитет и влияние правящих классов — буржуазии и плантаторов. Разделение властей и «бикамерализм» были необходимы в первую очередь для обеспечения «нейтралитета» правительства по отношению к «фракционной борьбе», т. е., говоря иными словами, для того, чтобы сделать его независимым от волеизъявления большинства. Федералисты продолжали традицию английских и американских вигов начала XVIII в., которые стремились предотвратить возможность «тирании» не путем расширения демократии, а созданием системы «балансов и ограничивающих факторов» в самом правительстве.

Можно согласиться с утверждением П. Айделберга, что создатели конституции стремились сочетать в ней элементы нескольких политических форм [66]. Но не следует забывать, что федеральная конституция как политический документ представляла собой не конгломерат противоположных принципов и форм, а единое целое, и ее принятие подчинено было задаче укрепления власти буржуазии и плантаторов. Даже учреждение палаты представителей в конгрессе имело целью не только создать необходимый «демократический компонент» в правительстве, но и противопоставить легислатурам штатов, подверженным влиянию «снизу», народное представительство «сверху». «Если демократизован строй государства, — указывал В. И. Ленин, — то капиталистам приходится искать опоры в массах…» [67]. Это — «демократизм» вынужденный, и продиктован он не «чистой теорией», как старается показать, вопреки истине, часть буржуазных авторов, а соотношением сил в классовой борьбе.

Многие положения конституции 1787 г. заимствованы федералистами из конституций штатов. Действительно, «бикамерализм» и «смешанное» правление, основанное на разделении властей, были известны еще в колониальный период и закреплены в конституциях 11 штатов из 13 уже в первые годы войны за независимость. Единая палата при наличии широкого избирательного права была принята только в Пенсильвании и Джорджии, а впоследствии в Вермонте, допущенном в 1791 г. в Союз. Характерной для американской политической доктрины периода революции была разработанная Дж. Адамсом конституция Массачусетса [68], которая предусматривала избирательный ценз, различный порядок выборов нижней и верхней палат легислатуры, право «вето» для главы исполнительной власти, срок «хорошего поведения» для высшего суда, и т. п.

Нетрудно заметить, что те же положения содержались и в конституции США. Правда, последняя заметно отличалась от конституций большинства штатов по срокам пребывания законодателей и должностных лиц у власти: наиболее длительный срок для сенаторов (5 лет) был установлен в Мэриленде, в Виргинии и Нью-Йорке — 4 года при ежегодном обновлении четвертой части состава верхней палаты, в Делавэре — 3 года при ежегодном обновлении 1/3 состава. В остальных девяти штатах сенаторы избирались сроком на один год, а члены нижних палат — от 6 месяцев до 1 года. Глава исполнительной власти избирался сроком на 1 год, за исключением Нью-Йорка, Пенсильвании и Делавэра (3 года), а также Южной Каролины (2 года). Конституция 1787 г. устанавливала право перевыборов президента, но и этот порядок (с некоторыми ограничениями или без них) действовал во всех штатах Конфедерации. Что касается высшей судебной власти, то в семи штатах она назначалась пожизненно (на срок «хорошего поведения»), а в остальных, не считая Джорджии, где отсутствовал верховный суд, — на ограниченное время (от 1 года до 7 лет).

Очевидно, что в области политической мысли федералисты были не столько новаторами, сколько преемниками и продолжателями дела консервативного крыла американских революционеров. Необходимо помнить, что конвент в Филадельфии «находился целиком и полностью в руках тех правящих классов, которые во время революции держали страну под своей властью» [69]. Общее направление политической мысли господствующих классов было умеренно республиканским, и такие крайние течения, как монархизм или эгалитаризм, не получили сколько-нибудь значительного развития. Создавая федеральную конституцию, ее авторы использовали тот «материал», который был апробирован и применен в ходе буржуазной революции, ломки колониального аппарата власти. Поэтому, на наш взгляд, «термидорианские» черты федеральной конституции проявлялись не столько в самом устройстве власти, сколько в том консервативном содержании, которое вкладывали ее создатели в хорошо известные в XVIII в. принципы «рационального» управления государством. Федералисты расширили их применение в национальном масштабе, что отвечало интересам победившей буржуазии.

Конституция США закрепила также ряд объективно прогрессивных для того времени принципов. «Огромное историческое значение имел сам тот факт, что американская революция в силу ее народного характера имела своим результатом принятие республиканской формы — сначала правительствами штатов, а потом, в конституции, и национальным правительством», — подчеркивается в марксистском исследовании Г. Аптекера. Нельзя также не отметить, продолжает Г. Аптекер, что разделение властей явилось одним из средств избежать или воспрепятствовать личной тирании и совмещению должностей, а это, несомненно, было одной из главных целей революции [70].

С проблемой демократии в политической теории федералистов тесно связана и другая — имелась ли у создателей конституции массовая база или же они были просто политическими заговорщиками? Кем были их противники — антифедералисты и представляли ли они собой более «радикальное», более демократическое крыло сторонников независимости? Вопрос этот заслуживает специального исследования, которое выходит за рамки данной статьи, однако дать хотя бы общее представление о расстановке сил в борьбе вокруг федеральной конституции, на наш взгляд, необходимо. Историки-марксисты еще не уделили этому аспекту достаточного внимания, и в немногих имеющихся работах порой содержатся неточные или ошибочные положения и выводы.

Принято считать, что противники конституции занимали в целом более «левую» позицию, чем федералисты [71]. Положение это следует уточнить. На примере политических взглядов тех членов конвента, которые стали в оппозицию большинству его делегатов, мы видим, что их антифедерализм не был обусловлен большим демократизмом. Политические концепции антифедералистов были обстоятельно исследованы Дж. Т. Мейном, который пришел к обоснованному выводу, что их «философия правления» не была простой и единой. «Демократы того времени, — указывал он, — принимали теорию слабой власти, но те, кто за нее выступал, не всегда верили в демократию» [72].

В работе Ч. Бирда «Экономическая интерпретация конституции США» содержится упрощенная трактовка этого вопроса, вытекающая из недостатков его «экономического» метода в целом. Борьбу между сторонниками и противниками конституции он рассматривал лишь в плане соперничества крупных и мелких собственников [73]. Между тем ряд конкретных исследований говорит против бирдовского подхода к федералистам и антифедералистам как к компактным группировкам, различающимся по видам и размерам собственности, а следовательно, и по политическим взглядам. Например, изучение политической борьбы в графстве Датчес (штат Нью-Йорк) позволило «новому левому» историку С. Линду прийти к выводу, что «радикальные идеи» распространялись лишь в антифедералистском «электорате», тогда как их лидеры отличались консерватизмом [74]. Деление на федералистов и демократических республиканцев не полностью и не всегда совпадало с делением на «консерваторов» и «радикалов» и в других штатах.

«Партия» федералистов вовсе не была однородна по своему классовому составу. Массовую базу движения составляли в основном городские низы, рабочие, ремесленники (mechanics) и прочие лица наемного труда, а также фермеры прибрежных территорий, производившие продукты потребления на рынок. Их объединяло стремление поддержать торгово-промышленные круги, добивавшиеся проведения протекционистской политики, оживления внешней торговли, подъема национальной промышленности и т. п. Нет нужды говорить о том, что многие рабочие и ремесленники материально зависели от купцов и предпринимателей, подавляющая часть которых была федералистами. Однако в отличие от федералистской верхушки городские «низы» были демократическими как по составу, так и по настроениям.

Об активной политической деятельности рабочих, направленной на укрепление федеральной власти, писал, в частности, Ф. Фонер [75]. Поэтому деление общества на сторонников и противников конституции не было простым размежеванием «аристократии» и «демократии». Было бы неверно считать федералистов горсткой богачей, а антифедералистов — широкими массами остального населения. В движениях за конституцию и против нее отчетливо выделялись два потока — буржуазно-плантаторская верхушка и находившиеся в сфере их влияния городские и сельские «низы». По данным Дж. Т. Мейна, общая численность сторонников и противников конституции была по всей стране примерно одинакова, и антифедералисты могли иметь лишь небольшой численный перевес порядка 2% [76].

Можно усомниться в конкретных выводах Мейна, но совершенно ясно, что массовая база федералистов была значительно шире, чем это представлял себе Бирд, поскольку он полностью игнорировал роль «механиков», считая их «политически нейтральными» [77]. Факт сознательного участия «механиков» в борьбе за централизацию власти в стране вносит известные коррективы в общую оценку федеральной конституции как «термидора», поскольку «низы» вкладывали в борьбу за ее принятие революционное содержание. В политических требованиях рабочих и ремесленников г. Нью-Йорка забота о демократии сочеталась с непоколебимой идеей наделения центрального правительства властью, необходимой для более успешной борьбы с англичанами [78]. Выступая в поддержку федералистов, «механики» преследовали в первую очередь свои классовые цели.

Однако, несмотря на сложность расстановки классовых сил в стране, плоды победы достались прежде всего федералистской верхушке, а не основной массе трудящихся. Как показал Дж. Т. Мейн, в целом по стране за конституцию выступало 2/3 купцов, свыше 2/3 юристов, более 7/8 владельцев кораблей и крупных промышленников [79]. Не удивительно, что даже такие активные поборники централизации власти, как нью-йоркские «механики», после 1787 г. перешли в лагерь демократических республиканцев [80]. Их союз с купцами и предпринимателями оказался непрочным и кратковременным.

Буржуазные историки нередко расценивают федеральную конституцию с точки зрения «конфликта секций», согласно которой борьба между сторонниками и противниками ее принятия определялась якобы соперничеством «капиталистических» и «аграрных» интересов. Приверженцами этой теории были Ч. Бирд, В. Л. Паррингтон и др., а в настоящее время в несколько модифицированном виде она выступает в работах Э. Моргана и Дж. Т. Мейна [81]. Создатели конституции, как это видно из «Протоколов федерального конвента», считали потенциально опасной силой в обществе не одних только мелких аграриев (по выражению Паррингтона, «фермерское большинство» [82]), а вообще всех малоимущих и бедняков, независимо от их профессии. Не тот или иной вид собственности, а ее размер был, по их представлению, лучшим свидетельством «политической мудрости», «приверженности к разумной свободе» и т. д.

Теория «конфликта секций» значительно искажает и обедняет содержание классовой борьбы. Известно, что непосредственными эксплуататорами федералистов — ремесленников и рабочих — были купцы и предприниматели, а не антифедералистски настроенные фермеры, тогда как крупные землевладельцы и плантаторы во многих случаях выступали за принятие конституции и блокировались с городской верхушкой. Федеральная конституция была, как известно, компромиссом между буржуазией и плантаторами [83]. Поэтому борьба вокруг ее принятия представляла собой сложное переплетение антагонистических и неантагонистических противоречий как между ее сторонниками и противниками, так и внутри обеих группировок, и все это вместе взятое было продолжением социальных конфликтов более раннего периода.

*

Противоречия в конституции США отражали противоречия капиталистического строя, и дать однозначный ответ о ее природе и характере, т. е. назвать ее только «олигархической» или только «демократической», значило бы игнорировать тесную диалектическую взаимосвязь между ее консервативным содержанием и прогрессивной для того времени формой, а также особенность расстановки классовых сил. Прямым и непосредственным результатом роста классовой борьбы «низов» и восстания Шейса было усиление реакционных и консервативных тенденций среди правящих классов, но, разрабатывая конституцию, федералисты не забывали о том, что у них нет возможности навязать ее силой и что им придется сделать ее приемлемой для народа. В этой связи федеральную конституцию следует оценивать не только как шаг назад, предпринятый буржуазией и плантаторами во имя сохранения и упрочения своего господства, но и как политический документ, составленный с учетом ряда буржуазно-демократических завоеваний борьбы за независимость.

Уровень демократии в буржуазном обществе определяется в конечном счете уровнем классовой борьбы трудящихся масс. Их выступления на завершающем этапе американской революции привели к укреплению позиций господствующих классов, но в XVII и XVIII вв. победа буржуазии означала прежде всего победу и утверждение нового общественного строя [84]. Благодаря решающему влиянию «низов» в годы буржуазной революции, указывал В. И. Ленин, та или иная страна получала определенную степень демократизма в последующие десятилетия так называемого «спокойного развития». Буржуазия «потом старалась пятиться назад, но не могла в этом попятном движении зайти дальше, скажем, второй палаты во Франции или отступлений от демократизма выборов и т. д., и т. п.» [85]. Социальная активность народных масс способствовала упрочению фундамента буржуазной демократии в США и стимулировала развитие капитализма, но это в свою очередь готовило почву для дальнейших классовых битв.