Касабланкская конференция и принцип безоговорочной капитуляции

Н. С. Лебедева

Сталинградская битва, гигантская по масштабам и напряженности, стала переломным моментом второй мировой войны. В сражениях на Волге противник потерял более 1/4 сил, действовавших в то время на советско-германском фронте[1], что значительно подорвало мощь немецко-фашистской армии.

Героическая борьба советского народа с фашистскими агрессорами не только оказывала глубокое воздействие на ход военных операций, но и вызывала кардинальные изменения во всей международной обстановке. Само вступление СССР в войну стало решающим фактором завершения процесса перерастания второй мировой войны в войну освободительную, создало условия для образования и укрепления боевого антифашистского союза свободолюбивых народов.

3 июля 1941 г. в выступлении председателя Государственного Комитета Обороны определялись задачи советского народа в защите своей Родины и подчеркивалось, что «целью этой всенародной отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма»[2].

Западные державы, которые и в период «странной войны», и даже после поражения Франции воздерживались от объявления своих целей, вынуждены были также выступить с программными документами. В августе 1941 г. на Атлантической конференции Черчилль и Рузвельт разработали совместную декларацию, названную впоследствии Атлантической хартией. В ней содержалась констатация общих принципов политики, на которых США и Великобритания основывали свои надежды на лучшее будущее для мира, но ни слова не говорилось о том, каким образом можно осуществить эти надежды. О необходимости борьбы с фашизмом даже не упоминалось. Правда, в одном из пунктов оговаривалось, что перспективы на установление прочного мира связываются с периодом, «когда будет уничтожена нацистская тирания»[3]. Но кто должен уничтожить эту тиранию и каким образом, оставалось неясным.

Неопределенность и сдержанность формулировок Атлантической хартии были вызваны, с одной стороны, отсутствием уверенности в возможность победы над гитлеризмом и, с другой стороны, стремлением избежать конфликта с Японией. В противоположность столь «осмотрительной» позиции западных государств представитель СССР на Межсоюзнической конференции в Лондоне[4] 24 сентября 1941 г. огласил декларацию, которая давала четкое определение характера войны и целей борющихся против фашизма стран. В ней подчеркивалось, что «задача всех народов и всех государств, вынужденных вести навязанную им войну против гитлеровской Германии и ее союзников, состоит в том, чтобы добиться скорейшего и решительного разгрома агрессоров»[5]. В декларации были указаны и пути решения этой задачи — мобилизация всех сил и использование их в целях разгрома врага, а также объединение народов в совместной борьбе против гитлеризма[6].

Заключая с Великобританией 12 июля 1941 г. соглашение о совместных действиях, а в мае 1942 г. — договор о союзе в войне, Советское правительство включило в них положение об отказе от сепаратных переговоров и сепаратного мира[7]. В совместной декларации правительств СССР и Польской Республики от 4 декабря 1941 г. по предложению советской стороны заявлялось: «Немецко-гитлеровский империализм является злейшим врагом человечества, — с ним невозможен никакой компромисс. Оба Государства, совместно с Великобританией и другими Союзниками при поддержке Соединенных Штатов Америки, будут вести войну до полной победы и окончательного уничтожения немецких захватчиков… После победоносной войны и соответственного наказания гитлеровских преступников задачей Союзных Государств будет обеспечение прочного и справедливого мира»[8].

Первое серьезное поражение гитлеровских войск в результате мощного контрнаступления Советской Армии под Москвой и совпавшее с ним по времени вступление США в войну привели к существенным изменениям в позиции западных держав. Именно в этот период завершается оформление коалиции СССР, США, Англии и других свободолюбивых народов, происходит подписание 26 государствами Вашингтонской декларации Объединенных Наций. На содержание этого важного документа большое влияние оказали заявления и международные акты Советского Союза. В Вашингтонской декларации от 1 января 1942 г. констатировалось, что «полная победа над их врагами необходима для защиты жизни, свободы, независимости и религиозной свободы и для сохранения человеческих прав и справедливости». Каждое правительство обязывалось употребить все свои ресурсы против стран «оси», с которыми оно находилось в войне, и, сотрудничая с другими правительствами Объединенных Наций, не заключать сепаратного перемирия или мира с врагами[9].

Хотя страны, подписавшие декларацию, обязались прилагать максимум усилий для победы над общим врагом, западные державы долгое время уклонялись от выполнения своего союзнического долга — открытия второго фронта в Европе.

Советское правительство и в 1942 г. неоднократно со всей определенностью заявляло, что у него нет и не может быть цели уничтожить немецкий народ и германское государство. Оно указывало, что его цель заключается в скорейшем разгроме гитлеровской Германии и ее союзников, уничтожении фашизма, освобождении оккупированных советских территорий и порабощенных народов Европы из-под ига нацистских варваров, в установлении прочного мира, основанного на признании суверенитета каждого государства и права избирать себе общественный строй по своему желанию[10]. Особенно полно эта программа была изложена в докладе председателя Государственного Комитета Обороны от 6 ноября 1942 г.

Таким образом, цель войны, сформулированная на Касабланкской конференции, — безоговорочная капитуляция — была провозглашена, правда, в других выражениях, Советским Союзом еще в первые дни войны и неоднократно и со всей решительностью подтверждалась в многочисленных декларациях и заявлениях Советского правительства. Эта цель получила поддержку всех свободолюбивых народов, и правительства США и Англии должны были с этим считаться. Они вынуждены были приспосабливать свою программу войны и мира к характеру антифашистской войны и союза с СССР, что в свою очередь суживало возможности для реализации их империалистических устремлений завоевать гегемонию в послевоенном мире.

Победа Советских Вооруженных Сил под Сталинградом оказала огромное влияние на всю систему международных отношений, вселила твердую уверенность в неизбежность разгрома гитлеровской Германии, повысила авторитет первого социалистического государства. После Сталинграда весь мир осознал, что Советский Союз — величайшая мировая держава, которая способна разгромить фашистский рейх даже без помощи союзников. Успехи Советской Армии вызывали противоречивые чувства у представителей правящих классов США и Великобритании. С одной стороны, их вполне устраивало, что СССР несет на себе основное бремя войны и громит мощные силы врага, с другой — беспокоило, не слишком ли усилится тем самым авторитет СССР. Наиболее реакционные круги западных стран стали высказываться за заключение сепаратного мира с Германией[11]. В то же время в США и Англии на рубеже 1942—1943 гг. все отчетливее проявлялась тенденция к сближению с Советским Союзом на основе общего стремления разгромить фашистский блок и обеспечить прочный мир на земле. Президент США Ф. Рузвельт и премьер-министр Великобритании У. Черчилль понимали, что от сохранения единства между тремя великими державами зависит успех борьбы с агрессорами. Народы их стран были полны решимости добиться полной победы, уничтожения фашистских режимов. Президент США еще раз убедился в этом во время своей поездки по стране в октябре 1942 г.[12]

Поражение гитлеровских войск под Сталинградом осложнило внутриполитическую обстановку в странах «оси», где появились многочисленные признаки кризисных явлений. Правящие круги многих государств фашистского блока начали пересматривать свой политический курс, предпринимать поиски заключения сепаратного мира. Под непосредственным впечатлением успешного наступления советских войск под Сталинградом Муссолини 4 декабря 1942 г. заявил прибывшему в Рим Герингу: войну с Советским Союзом надо кончать. В середине декабря 1942 г. Чиано сделал попытку уговорить Гитлера заключить сепаратный мир с СССР. Аналогичную позицию занимало и японское правительство[13]. Определенные круги нацистской Германии стали склоняться к мысли о заключении сепаратного мира с западными странами, чтобы сосредоточить всю мощь своих вооруженных сил против Страны Советов.

Коренное изменение в ходе войны делало крайне необходимым согласование стратегических планов союзников, разработку совместных политических решений по вопросам послевоенного устройства мира. В первых числах декабря 1942 г. Рузвельт обращается к Сталину и Черчиллю с предложением организовать встречу на высшем уровне. Однако Сталин ввиду неотложных дел по руководству военными операциями не мог принять участия в предстоящей конференции[14]. После взаимных консультаций между США и Англией в конце декабря было принято решение провести в Северной Африке совещание Объединенного комитета начальников штабов с участием президента США и премьер-министра Великобритании.

23 декабря начальник штаба армии США Дж. Маршалл телеграфировал генералу Д. Эйзенхауэру о намерении провести встречу в Северной Африке и просил подыскать какое-либо уединенное место в Марокко. 29 декабря Эйзенхауэр сообщал: «…Найдено весьма подходящее место для операции «Символ» (так условно была названа намечавшаяся конференция. — Н. Л.). Это отель, окруженный группой прекрасных вилл, расположенных в пяти милях к югу от Касабланки и в одной миле от берега. Район этот уединенный и изолированный, и его легко охранять. Аэродром находится на расстоянии двух миль и пригоден всегда для самолетов Б-24…»[15]

Вечером 9 января 1943 г. Ф. Рузвельт, Г. Гопкинс и У. Леги в сопровождении небольшого штата сотрудников и охраны покинули Вашингтон и лишь 14 января к вечеру прибыли в Касабланку, совершив четыре многочасовых перелета на самолете-амфибии и военном транспортном самолете[16]. Президент США не любил пользоваться самолетом и не летал с тех пор, как стал главой государства.

Что же заставило Рузвельта отправиться в столь сложное и длительное путешествие? Ведь Черчилль, который уже трижды до этого посещал Вашингтон, и начальники штабов Великобритании не имели ничего против поездки в столицу США для переговоров с президентом и его военными советниками. Многие исследователи объясняют это любовью Рузвельта к путешествиям, его стремлением бывать в новых, не известных для него местах. Подобное объяснение представляется нам недостаточно убедительным. Путешествие, в результате которого Рузвельту пришлось преодолеть около 25 тыс. км, провести несколько дней в пути, серьезно отразилось на здоровье президента и его специального советника Г. Гопкинса. Скорее всего Рузвельт, задумав провести конференцию в Северной Африке, преследовал ряд целей, как внутриполитических, так и внешнеполитических.

Проходившие в ноябре 1942 г. выборы в конгресс показали, что влияние демократической партии упало, а республиканцы, выступавшие в избирательной кампании под лозунгом «Энергичнее воевать», значительно увеличили свое представительство. В новом составе законодательного органа страны Рузвельт уже не имел того внушительного большинства, которое было характерно для всех предыдущих составов конгресса с 1933 г. Поездка в Северную Африку, где находились значительные контингенты англо-американских вооруженных сил и шли бои с германскими и итальянскими войсками, должна была поднять авторитет президента, убедить народ США в том, что делается все необходимое для обеспечения скорой победы.

Другой причиной, заставившей Рузвельта отправиться в Северную Африку, было углублявшееся англо-американское соперничество во французском вопросе. Стремясь обеспечить себе преобладающее влияние на политику Франции в будущем, США делали ставку на зависимого от них генерала Жиро, который, однако, не пользовался достаточным авторитетом среди своих сограждан как в самой Франции, так и в Северной Африке. Планируя провести встречу в Касабланке, Рузвельт надеялся организовать там же и встречу между Жиро и де Голлем, с тем чтобы укрепить авторитет своего протеже и оттеснить на второй план главу Французского национального комитета[17].

Рузвельт, как и другие руководители американской внешней политики, уделял большое внимание созданию сферы влияния США в послевоенном мире. В связи с этим значительный интерес для президента США представляла колониальная проблема, в частности судьба не только африканских владений Германии и Италии, но и англо-французских колоний. Все это также побуждало Рузвельта отправиться в далекую Африку.

У Рузвельта было еще одно соображение, делавшее желательным проведение конференции вне Вашингтона: он хотел избежать участия в совещании государственного секретаря США К. Хэлла, взгляды которого нередко расходились с точкой зрения президента.

Английское военное руководство прибыло на конференцию в полном составе с тщательно разработанными планами и предложениями[18]. Американская же делегация была сравнительно малочисленной и хуже подготовленной к предстоящей конференции[19].

Перед началом конференции между английскими и американскими начальниками штабов состоялся обмен мнениями относительно перспектив военных действий союзников в 1943 г. Все были согласны с тем, что ближайшая цель — это завершение оккупации Северной Африки. Относительно дальнейших планов не было единства взглядов. Англичане настаивали на продолжении операций в районе Средиземноморья. В качестве объектов для атак назывались Сицилия, Сардиния, Крит, Родос, Додеканесы и Греция.

Американские начальники штабов в принципе признавали необходимость и возможность нанесения главного удара в Северной Франции. В частности, начальник штаба армии США Дж. Маршалл выступил против «барахтанья» в Средиземном море и предложил осуществить вторжение через Ла-Манш в 1943 г. Однако начальники штабов военно-морских сил и ВВС Э. Кинг и Г. Арнольд не были столь убеждены в преимуществах этого курса и скорее даже склонялись к точке зрения англичан. Адмирала Э. Кинга, сторонника более решительных действий на Тихоокеанском театре войны, вполне устраивал английский вариант: ведь тогда от США не требовалось отправки в Европу новых крупных контингентов войск и большого количества десантных средств. Генерала Г. Арнольда прельщала перспектива приобрести многочисленные авиабазы для ВВС в Сицилии и Италии.

Рузвельт, обсуждая накануне отъезда в Касабланку с начальниками штабов программу предстоящей конференции, со всей определенностью высказался в пользу плана «Болеро»[20]. Однако президент оставил открытым вопрос относительно того, что предпочтительнее — высадка во Франции или средиземноморские операции[21].

С 14 по 23 января в пригороде Касабланки Анфе проходили регулярные заседания Объединенного комитета начальников штабов, а также встречи президента США с премьер-министром Англии, часто в присутствии военных и политических советников. Центральное место на совещании было отведено обсуждению перспектив военных действий союзников в 1943 г. Однако при рассмотрении стратегических планов Черчилль и Рузвельт руководствовались не столько военными, сколько политическими соображениями. Они понимали, что враг еще очень силен и высадка в Северной Франции дорого обойдется союзникам, потребует от них максимального напряжения сил. Выбор Средиземноморья как основного района боевых действий определялся в значительной мере стремлением сохранить реакционные режимы в странах Юго-Восточной и Восточной Европы, надеждой не допустить туда советские войска, отрезать их от Центральной Европы.

Отчеты о заседаниях Объединенного комитета начальников штабов и встречах президента США с премьер-министром Великобритании свидетельствуют, что союзники и на этом этапе предпочли воздержаться от активной борьбы с гитлеровскими полчищами в Европе[22]. 16 января на заседании Объединенного комитета начальников штабов генерал А. Брук заявил, что СССР является единственным союзником на континенте, имеющим в действии крупные сухопутные силы, и что наземные операции США и Великобритании не будут оказывать существенного влияния на ход военных действий в этом регионе до тех пор, пока не появятся определенные признаки ослабления Германии[23]. Из этого следовало, что второй фронт не будет открыт и в 1943 г.

18 января было принято решение по окончании кампании в Северной Африке осуществить высадку в Сицилии (операция «Хаски»), возможно с последующим вторжением в Италию[24]. В ходе работы конференции было принято также решение увеличить снабжение Советской Армии. Однако, как признает американский историк официозного направления Г. Фейс, никакие новые важные мероприятия для осуществления этого решения не были санкционированы[25]. Вопрос о форсировании Ла-Манша в 1943 г. на Касабланкской конференции формально решен не был. Принятый курс фактически исключал возможность массированного удара по жизненно важным центрам нацистской Германии в текущем году. Согласованные конференцией планы означали, что Советский Союз вынужден будет по-прежнему нести основное бремя войны на своих плечах.

В полдень 24 января 1943 г. на лужайке перед виллой «Дар эс Саада», этого «Белого дома» Касабланки[26], состоялась пресс-конференция. В сад вышли Ф. Рузвельт, У. Черчилль, А. Жиро и Ш. де Голль. По предложению президента США французские генералы обменялись рукопожатием. После этого они сразу уехали.

Президент США зачитал коммюнике конференции — тщательно подготовленный и отредактированный документ, предназначенный для опубликования в печати. В нем указывалось: «Между руководителями обеих стран и их соответствующими штабами было достигнуто полное соглашение по поводу военных планов и мероприятий, которые должны быть предприняты во время кампании 1943 г. против Германии, Италии и Японии с целью использовать с наибольшей выгодой явно благоприятный поворот, который события приняли в конце 1942 г. …Президент и премьер-министр сознают, какую огромную тяжесть войны Россия успешно несет на себе на всем сухопутном фронте, и их основная цель состоит в отвлечении возможно большей части бремени, которое несут русские армии, путем вовлечения противника в возможно более тяжелую борьбу в наиболее подходящих для этого районах. Премьер Сталин будет полностью информирован о военных предложениях»[27].

Затем президент США сделал заявление от себя лично. Он говорил в течение 15 минут, тщательно подбирая слова, то и дело заглядывая в записку. Единственным принципиально новым дополнением к коммюнике было следующее заявление Рузвельта: «Я полагаю, что в наших умах и сердцах и прежде жила решимость, но, насколько мне известно, ни я, ни премьер-министр не фиксировали на бумаге то обстоятельство, что мир может быть обеспечен во всем мире только в результате полного уничтожения германской и японской военной мощи. Некоторые из вас, англичан, знают старую историю: у нас был генерал Ю. С. Грант, его звали Юлиус Стимпсон Грант. В дни моей и премьер-министра молодости его называли Грант — безоговорочная капитуляция[28]. Уничтожение военной мощи Германии, Италии и Японии означает их безоговорочную капитуляцию. Это означает надежную гарантию будущего мира во всем мире. Безоговорочная капитуляция подразумевает не уничтожение немецкого, итальянского и японского населения, а сокрушение философской концепции в этих странах, основанной на захватах и подавлении других народов. Пусть эта встреча будет называться «встречей безоговорочная капитуляция». Хотя мы не совещались со всеми Объединенными Нациями, и я, и премьер-министр убеждены в том, что те же цели и задачи преследуют все Объединенные Нации — Россия, Китай и др.»[29]

Черчилль в свою очередь сделал обзор военного положения и подчеркнул, что союзники намерены продолжать войну до «безоговорочной капитуляции преступных сил, ввергнувших мир в пучину бури и опустошения»[30].

Какова же предыстория этих заявлений? Были ли они импровизацией или тщательно подготовленным шагом? Этот вопрос привлекал внимание многих исследователей.

Министр иностранных дел Великобритании Э. Бевин в 1949 г. заявил в палате общин, что послевоенные трудности при решении германской проблемы были вызваны политикой безоговорочной капитуляции, о которой-де ни он, ни военный кабинет не были осведомлены в момент ее принятия. Черчилль ответил, что он сам впервые услышал эти слова из уст президента на пресс-конференции в Касабланке[31]. В письме Р. Шервуду, биографу Г. Гопкинса, Черчилль также сообщит: «Впервые я услышал слова «безоговорочная капитуляция» из уст президента на конференции. Следует помнить, что в тот момент никто не имел права заявить, что победа обеспечена, поэтому лозунгом была борьба. Я лично не употребил бы этих слов, но я немедленно поддержал президента и неоднократно защищал принятое решение»[32].

Государственный секретарь К. Хэлл в мемуарах также отмечал, что он и его коллеги в государственном департаменте были чрезвычайно удивлены заявлением Рузвельта в Касабланке[33].

Многие западные историки и политические деятели — противники политики безоговорочной капитуляции обвиняли Рузвельта в том, что он сделал это заявление, не проконсультировавшись со своими советниками и не продумав со всей тщательностью возможные последствия столь важного шага. Так, биограф Д. Эйзенхауэра Г. Бутчер отмечал, что Рузвельт ухватился за известное выражение Гранта, не понимая полностью его воздействия на противника[34]. Один из корреспондентов, присутствовавших на пресс-конференции 24 января 1943 г., Д. Миддлетон, также напишет впоследствии: «Я не думал тогда и не думаю сейчас, что Рузвельт предусмотрел эффект своих слов на друзей и врагов. Он говорил в импровизированной манере об одном генерале Юлиусе Гранте и битве за форт Донельсон в гражданской войне. Черчилль сказал мне годом позднее: «Я был очень удивлен заявлением. Я пытался скрыть мое удивление. Слова казались несколько опрометчивыми, но, как я сказал, я был всего лишь младшим партнером»»[35].

Сам Рузвельт в одном из заявлений будто бы подтвердил правильность подобной точки зрения. Он сказал: «Нам так трудно было свести вместе двух французских генералов, что я подумал про себя, что это также трудно, как было трудно устроить встречу между генералами Грантом и Ли, а потом вдруг эта пресс-конференция, и Уинстон и я не имели времени подготовиться к ней, и мне вспомнилось, что Гранта прозвали «безоговорочная капитуляция», и в следующий момент я сам произнес эту фразу»[36].

Шервуд, хорошо знавший президента, отмечал, что Рузвельт любил представлять себя этаким легкомысленным человеком, который не придает значения последствиям случайных замечаний. «Но, говоря, что фраза «безоговорочная капитуляция» случайно сорвалась у него с языка, Рузвельт, конечно, был несправедлив к себе, так как заявление о безоговорочной капитуляции было глубоко продуманным», — писал Р. Шервуд[37]. Действительно, это был тщательно продуманный и подготовленный «экспромт».

Американская исследовательница А. Армстронг, автор монографии «Безоговорочная капитуляция. Влияние касабланкской политики на вторую мировую войну», считает, что принцип безоговорочной капитуляции был сформулирован Рузвельтом или кем-нибудь из его ближайшего окружения. «Именно Рузвельт предложил идею (безоговорочной капитуляции. — Н. Л.) американскому комитету начальников штабов, а позднее премьер-министру Черчиллю, и поскольку государственный секретарь Хэлл писал, что он и его коллеги в госдепартаменте были чрезвычайно удивлены касабланкским заявлением, становится ясным, что эта политика не была рождена там. Очень возможно, что это фраза самого президента», — писала А. Армстронг[38]. Однако это не совсем так.

Еще в декабре 1941 г. были созданы президентский Совещательный комитет по послевоенной внешней политике и при нем ряд подкомитетов — по политическим и территориальным проблемам, по послевоенной внешнеэкономической политике, по экономике и др. В середине апреля 1942 г. создается и подкомитет по проблемам безопасности под председательством Н. Дэвиса, в прошлом главы делегаций США на конференциях по разоружению в Лондоне и Женеве, коллеги государственного секретаря К. Хэлла. В подкомитет вошли юридический советник госдепартамента Г. Хэкворз, помощники госсекретаря Б. Лонг, Л. Пэсвольски, а также бывший посол в Турции Д. Макмэррей. Военное и военно-морское министерство были представлены генералом Д. В. Стронгом и адмиралом А. Хэпбэрном.

Подкомитет сконцентрировал внимание на разработке мер по поддержанию международной безопасности, и прежде всего на планировании политики в отношении бывших вражеских государств в период непосредственно после прекращения военных действий. Уже на втором заседании подкомитет обсуждал вопросы, связанные с условиями перемирия, оккупацией и разоружением Германии и Японии[39]. При этом подкомитет исходил из тезиса, что победа Объединенных Наций должна быть полной и решительной. На заседании 6 мая без долгих дебатов пришли к заключению: «Принцип безоговорочной капитуляции абсолютно правилен в отношении побежденных стран оси»[40]. Высказывалось соображение, что может быть желательным ведение переговоров с Италией, для того чтобы вывести ее из войны, но что никакое урезывание принципа безоговорочной капитуляции не будет приемлемым в отношении Германии и Японии. Было зафиксировано мнение подкомитета, что Соединенные Штаты должны настаивать на соблюдении этого принципа.

На заседании 20 мая подкомитет подтвердил свой вывод относительно преимуществ курса на безоговорочную капитуляцию[41]. Таким образом, представители госдепартамента, военного и военно-морского министерств, входившие в подкомитет, без каких-либо возражений со стороны отдельных членов рекомендовали президенту США выдвинуть требование безоговорочной капитуляции фашистской Германии и милитаристской Японии.

Выводы подкомитета в значительной мере базировались на историческом опыте международных конфликтов, в частности на опыте первой мировой войны[42]. Кроме того, было принято во внимание соображение, высказанное генералом Стронгом. Последний указал, что в выработке условий перемирия пожелают принять участие более 20 союзных стран, прийти к соглашению будет трудно, и в результате военные усилия могут быть ослаблены[43]. Государственный департамент был информирован Н. Дэвисом относительно предложений подкомитета, но никаких рекомендаций не вынес[44]. В курс дела был введен также и президент США. Однако, пока не было твердой уверенности в возможности полной победы над врагом, который летом 1942 г. еще продолжал наступать, Рузвельт не считал целесообразным провозглашать принцип безоговорочной капитуляции держав «оси». Начавшийся коренной перелом в войне изменил положение.

7 января 1943 г. в Белом доме состоялась встреча Рузвельта с комитетом начальников штабов. На ней обсуждались преимущественно вопросы, связанные с предстоявшей конференцией. Большое внимание Рузвельт уделил проблеме укрепления отношений с СССР. Накануне этой встречи президент в директиве военному министру предписал считать программу помощи СССР по ленд-лизу «краеугольным камнем в военных усилиях США». «Я знаю, — указывал Рузвельт, — что как армия, так и флот едины в своем мнении о том, что продолжение участия русских в войне имеет для нас огромное значение. Поэтому основным фактором нашей стратегии должно быть максимальное обеспечение России военными поставками. Я полностью одобряю эту точку зрения»[45]. На встрече с начальниками штабов Рузвельт подчеркнул необходимость оказывать героическому советскому народу всю возможную морально-политическую поддержку. В связи с этим президент информировал собравшихся о своем намерении обсудить с Черчиллем и затем сообщить Сталину, что для Объединенных Наций единственным приемлемым условием может быть лишь безоговорочная капитуляция фашистских государств и что союзники будут продолжать борьбу до тех пор, пока не достигнут Берлина[46].

Никаких возражений в связи с этим заявлением президента со стороны ближайших военных советников Рузвельта — Леги, Маршалла, Кинга, Арнольда — не последовало. Как пишет в своих воспоминаниях генерал Ведемейер, лишь секретарь комитета начальников штабов генерал Дин выразил в разговоре с ним серьезную озабоченность по поводу предложенной формулы[47]. Он опасался, что требование безоговорочной капитуляции приведет к затягиванию войны и будет иметь долговременные последствия, которые вызовут усиление Советского государства. Его точку зрения разделял и Ведемейер.

Уже в Касабланке на заседании американского комитета начальников штабов 16 января Дж. Маршалл в неофициальном порядке поставил на обсуждение вопрос о безоговорочной капитуляции. Узнав, очевидно от Д. Дина, об отрицательном отношении Ведемейера к предложенной формуле, он попросил генерала высказать свои соображения перед комитетом. Ведемейер указал, что требование безоговорочной капитуляции, несомненно, вынудит немцев бороться до последнего, что в Германии имеется много людей, больше, чем это принято считать, которые стремятся избавиться от Гитлера. Требование же безоговорочной капитуляции, по мнению Ведемейера, лишь заставило бы всех немцев объединиться против союзников. Однако, по всей видимости, эти аргументы не были сочтены убедительными. Ведемейер даже полагал, что его резкие нападки на предложенную формулу вызвали неудовольствие Маршалла и других начальников штабов[48]. Вопрос вновь был поднят, на сей раз Черчиллем, на заседании 18 января 1943 г. Как уже говорилось, именно в тот день был принят английский вариант стратегии — план «Хаски». В ходе его обсуждения адмирал Кинг высказал опасения, что после разгрома гитлеровцев в Европе англичане не окажут серьезной помощи американским вооруженным силам в борьбе против Японии. Черчилль постарался заверить своих союзников, что, как только Гитлер будет разбит, все ресурсы Великобритании обратятся против Японии. Он даже предложил заключить специальный договор на этот счет. Рузвельт ответил, что формального соглашения не требуется, достаточно слова премьер-министра[49]. Чтобы рассеять последние опасения американцев, Черчилль предложил опубликовать наряду с общим коммюнике специальное заявление относительно решимости Объединенных Наций довести войну до победного конца, не ослабляя усилий до тех пор, пока безоговорочная капитуляция Германии и Японии не будет достигнута. Премьер-министр Великобритании заметил также, что ему необходимо предварительно проконсультироваться по этому вопросу со своими коллегами в Лондоне[50].

20 января Черчилль запросил военный кабинет относительно желательности заявления о безоговорочной капитуляции Германии и Японии. Сообщалось, что президент США отстаивает эту идею и что подобная декларация будет способствовать активизации сторонников антигитлеровской коалиции во всех странах[51]. На следующий день военный кабинет одобрил предложение с единственной поправкой — Италии также должно быть предъявлено требование безоговорочной капитуляции[52].

В мемуарах Черчилль напишет: «Я не помню и не имею каких-либо документов относительно того, обсуждался ли данный вопрос между мною и президентом после получения ответа от кабинета; вполне возможно, что под влиянием дел, особенно дискуссии в отношении Жиро и де Голля и интервью с ними, вопрос больше не поднимался. Между тем совместное официальное заявление было подготовлено нашими советниками и начальниками штабов… Кажется вероятным, что, поскольку я не хотел распространять принцип безоговорочной капитуляции на Италию, я не поднял этот вопрос вновь в переговорах с президентом, и мы оба одобрили коммюнике, которое мы согласовали вместе с нашими советниками. В нем не упоминалась безоговорочная капитуляция… Было некоторое чувство удивления, когда я услышал слова президента на пресс-конференции 24 января относительно того, что мы будем добиваться безоговорочной капитуляции всех наших врагов»[53].

О том, что заявление Рузвельта на пресс-конференции застало Черчилля врасплох, что оно было неожиданным для него, хотя в предварительном порядке вопрос рассматривается главами правительств США и Англии, пишут такие авторы, как М. Мэтлофф, А. Армстронг, Г. Фейс, М. Говард, Ф. Кинг, А. Брайант, У. Макнейл, П. Рорбах и некоторые другие[54]. Они, как и Черчилль, указывают, что после получения ответа военного кабинета вопрос больше не обсуждался и в разработанном тексте коммюнике не упоминалась «безоговорочная капитуляция», а следовательно, Рузвельт не предупредил Черчилля о своем намерении сделать заявление по этому вопросу для прессы. Однако документы Касабланкской конференции свидетельствуют о другом.

Во-первых, Рузвельт с самого начала не собирался включать в коммюнике декларацию о намерении союзников добиваться безоговорочной капитуляции держав «оси». Почти сразу по приезде в Касабланку он просил Гопкинса организовать итоговую пресс-конференцию. 16 января пожелание президента было передано Бутчеру, а на следующий день генерал Эйзенхауэр уже вносил конкретные предложения относительно состава отправляемых в Касабланку корреспондентов[55]. Естественно, для пресс-конференции было необходимо заявление, которое было бы не просто повторением коммюнике. Последнее могло быть передано прессе и без того, чтобы в Касабланку летели 50 военных репортеров, штаб-квартира которых находилась в Алжире. Таким заявлением должна была стать декларация о безоговорочной капитуляции Германии, Японии и Италии. Как уже указывалось, Черчилль 18 января также предлагал сделать специальное заявление о безоговорочной капитуляции одновременно с опубликованием общего коммюнике.

Во-вторых, в бумагах президента США хранятся два проекта его заявления на пресс-конференции. Они в корне отличаются и композиционно, и по содержанию от всех проектов и окончательного текста коммюнике[56].

В одном проекте содержалось следующее положение: «Президент и премьер-министр после всестороннего обсуждения военного положения во всем мире еще более, чем когда-либо прежде, убеждены в том, что мир во всем мире может наступить только в результате полного уничтожения германской и японской военной мощи. Таким образом, цель этой войны можно выразить простой формулой: безоговорочная капитуляция Германии и Японии. Их безоговорочная капитуляция будет означать надежную гарантию мира во всем мире для многих поколений. Безоговорочная капитуляция подразумевает не уничтожение немецкого и японского населения, а уничтожение философской концепции в Германии и Японии, которая основана на захвате и подавлении других народов. Президент и премьер-министр убеждены, что это в равной степени является целью России, Китая и всех других Объединенных Наций»[57].

Проект, по всей видимости, был составлен 20 января, после отправления радиограммы Черчилля военному кабинету. По получении ответа из Лондона документ вновь рассматривался Черчиллем и Рузвельтом. В него рукой премьер-министра Великобритании было вставлено слово Италия в фразе о безоговорочной капитуляции Германии и Японии, а также сделаны многие другие поправки редакционного характера. Скорее всего это произошло вечером 21 января после возвращения президента США из инспекционной поездки в Рабат, поскольку на следующий день в полдень должна была уже состояться пресс-конференция[58]. В дневнике Касабланкской встречи мы находим упоминание о том, что после возвращения из Рабата Рузвельт провел с Черчиллем в беседах около часа[59].

Текст проекта почти полностью совпадает с заявлением Рузвельта 24 января. Единственное дополнение в окончательном тексте — это фраза о Гранте. Видимо, она действительно пришла в голову президенту США под влиянием встречи с двумя французскими генералами. В остальном же выступление было заранее подготовлено и отредактировано Рузвельтом и Черчиллем. Другой проект (в углу рукой Ф. Рузвельта: «Заметки для моей пресс-конференции, продиктовано мной 22 января») уже учитывает все исправления, сделанные президентом и премьер-министром в тексте первого варианта. Кроме того, позднее, скорее всего 23-го ночью, к нему была добавлена часть «В» — тот текст, который президент скажет на пресс-конференции после выступления Черчилля относительно встречи де Голля и Жиро, инспекционной поездки в расположение частей 5-й американской армии и беседы с султаном Марокко[60].

23 января, во время ленча, по воспоминанию Э. Рузвельта, его отец поднял вопрос о безоговорочной капитуляции и подчеркнул, что этот принцип найдет положительный отклик у русских. Черчилль и особенно Гопкинс поддержали идею безоговорочной капитуляции держав «оси»[61].

23 января в 22.30 Ф. Рузвельт, согласно дневнику конференции, послал за своим секретарем Терри, чтобы «продиктовать ему некоторые основополагающие материалы, которые президент собирался сообщить корреспондентам на пресс-конференции. Когда Терри вернулся с перепечатанным текстом вскоре после полуночи, он застал у президента Г. Гопкинса, У. Черчилля и его сына Рандольфа[62]. Премьер-министр Великобритании имел еще одну возможность ознакомиться с окончательным вариантом заявления Рузвельта на предстоящей пресс-конференции. Видимо, так и произошло, поскольку перед уходом, в половине третьего ночи, Черчилль, как пишет Э. Рузвельт, произнес тост «за безоговорочную капитуляцию»[63].

Итак, провозглашение политики безоговорочной капитуляции стран «оси» в качестве цели войны было тщательно продуманным и согласованным шагом со стороны как американского, так и английского правительств. И в дальнейшем президент США и премьер-министр Великобритании неоднократно подчеркивали свою решимость добиваться безоговорочной капитуляции Германии, Италии и Японии[64].

12 февраля 1943 г., в одном из своих первых выступлений после возвращения в Вашингтон, Рузвельт отметил, что пропаганда стран «оси», стремящихся избежать неминуемой катастрофы, пытается расколоть Объединенные Нации, натравить их друг на друга, добиться сговора с одним из союзников. «В ответ на эти панические попытки, — заявил президент, — мы, как и все Объединенные Нации, скажем, что единственным условием, на котором мы будем иметь дело с кем-либо из правительств стран оси… является провозглашенная в Касабланке безоговорочная капитуляция… В нашей бескомпромиссной политике мы не намерены причинять никакого зла рядовым гражданам стран оси, но мы имеем в виду осуществить наказание варварских лидеров в соответствии с полной мерой их вины»[65]. Выступая 24 декабря 1943 г., Рузвельт вновь подчеркнет: Объединенные Нации не собираются порабощать германский народ и хотят, чтобы он мог развиваться в мире как полезный и уважаемый член европейского сообщества, но они полны решимости «избавить его раз и навсегда от нацизма, прусского милитаризма и фанатической и разрушительной веры в то, что он составляет «расу господ»»[66].

Черчилль в свою очередь также неоднократно заявлял, что термин «безоговорочная капитуляция» не означает порабощения или уничтожения германского народа, но подразумевает свободу рук для победителей, свободу, ограниченную лишь их пониманием законов гуманности и человечности[67]. Выступая 30 июня 1943 г., английский премьер-министр, в частности, указал: «Мы, Объединенные Нации, требуем от нацистов, фашистов и японской тирании безоговорочной капитуляции. Под этим мы понимаем, что их воля и способность к сопротивлению должны быть полностью сломлены и что они должны отдать себя целиком на наш суд и милость. Это также означает, что мы должны осуществить все необходимые меры, чтобы избавить мир от повторения их заранее планируемых заговоров и жестоких агрессий, которые ввергают мир в состояние конвульсий и тьмы. Это не означает и не может означать, что мы стремимся использовать наше оружие бесчеловечным образом или, наконец, просто мстить…»[68]

В исторической литературе по второй мировой войне нередко можно встретить утверждение, что Черчилль был не в восторге от провозглашенного в Касабланке принципа, более того, он относился к нему отрицательно[69]. Указывается, что Черчилль не одобрял политики безоговорочной капитуляции, ибо она предполагала полный разгром Германии, Италии и Японии, и, следовательно, крах фашизма в этих странах. Т. Хиггинс, в частности, отмечает, что военные доктрины Черчилля имели смысл лишь при достижении компромиссного мира[70]. Нам представляется, что такая точка зрения не учитывает эволюции взглядов английского премьер-министра в ходе войны.

Черчилль пришел к власти в мае 1940 г., выдвинув лозунг войны с фашистским блоком до победного конца, и придерживался его вплоть до заключительного этапа войны. Лишь убедившись, что англо-американским союзным силам не удалось реализовать свои планы в отношении Центральной и Юго-Восточной Европы, премьер-министр Великобритании, как и многие другие политические деятели США и Англии, резко меняет курс в отношении урегулирования германской проблемы. Если еще в октябре 1944 г. Черчилль вместе с Рузвельтом одобрил план Г. Моргентау, предусматривавший расчленение Германии на несколько частей и превращение ее в аграрную страну, то спустя немного времени английский премьер-министр был уже полон решимости сохранить достаточно сильную Германию как оплот антикоммунизма в Европе. На этом этапе войны принцип безоговорочной капитуляции представлял для Черчилля, а затем и для Трумэна серьезное препятствие на пути к сепаратному миру с фашистской Германией и созданию там реакционного правительства. Отсюда и послевоенные заявления Черчилля относительно его якобы непричастности к провозглашению этого принципа.

В конце 1944 г. в обстановке усилившихся нападок на принцип безоговорочной капитуляции Рузвельт в одном из выступлений также попытался изобразить свое заявление в Касабланке как экспромт.

Провозглашение принципа безоговорочной капитуляции отвечало требованиям и интересам антифашистской борьбы народов, активизировало и мобилизовывало новые силы, со всей определенностью ставя цель полного и окончательного уничтожения германского и итальянского фашизма и японского милитаризма. Оно отражало непреклонную волю народов антигитлеровской коалиции сокрушить фашизм, волю, которая крепла день ото дня. «Провозглашая формулу безоговорочной капитуляции, правительства США и Великобритании не только решительно осуждали мировой фашизм, но и публично заявляли о готовности своих стран вместе с другими государствами антигитлеровской коалиции вести войну до полного разгрома фашизма и ликвидации его последствий», — указывается в «Истории второй мировой войны»[71].

Обязательство бороться до полной победы и не заключать с врагом компромиссных соглашений было со стороны США и Великобритании определенным позитивным шагом, так как отвечало насущным потребностям сохранения и упрочения антигитлеровской коалиции. В условиях отказа от открытия второго фронта в Европе в 1943 г. такой шаг был просто необходим для сохранения единства трех великих держав.

Английский премьер-министр и президент США понимали, что принятые по стратегическим вопросам решения не могут не вызвать озабоченности, даже горечи в Москве, не усилить сомнений советского руководства в отношении намерений союзников. Они не были уверены в том, какие действия предпримет Сталин, убедившись еще раз в срыве обещанных сроков открытия второго фронта в Европе.

Заинтересованность в сохранении дружественных союзных отношений с Советским Союзом диктовалась и стремлением добиться от СССР согласия вступить в войну с Японией после разгрома гитлеризма. Об этом впервые упомянул Рузвельт на конференции в Касабланке 18 января[72].

Развивать и укреплять отношения с героическим советским народом требовали широкие массы англичан и американцев. Влиятельный и популярный вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк таймс» Дж. Рестон в книге «Прелюдия к победе» писал: «Мы должны усилить факторы, которые объединяют нас, и устранить те, которые разъединяют. Мы должны смотреть вперед, в будущее с верой в друг друга… Именно это явится прелюдией к победе»[73]. Принцип безоговорочной капитуляции и должен был стать фактором, который бы объединял союзников вокруг общей цели разгрома фашизма, цели, которую Советский Союз провозгласил еще в первые дни войны.

О том, что одной из важнейших причин провозглашения принципа безоговорочной капитуляции была заинтересованность западных стран в сохранении союза с СССР, писали многие буржуазные историки, в том числе М. Мэтлофф, А. Армстронг, Дж. Снелл, Г. Фейс, М. Говард, А. Буханан, Т. Бэйли и др.[74]

7 января 1943 г., в тот день, когда Рузвельт впервые сообщил своим начальникам штабов о намерении выдвинуть принцип безоговорочной капитуляции, он выступил в конгрессе с ежегодным посланием. «Победа в этой войне, — сказал он, — первейшая и величайшая задача, стоящая перед нами. Победа в вопросах мира — следующая задача. Это означает создание условий для более спокойной жизни людей в США и во всем мире… Растут масштабы войн, растет число жертв, увеличиваются разрушения, в войну неизбежно вовлекаются все народы… Я содрогаюсь при мысли, что произойдет с человечеством, в том числе с нами, если нынешняя война не закончится прочным миром и вспыхнет новая война…»[75] Стремление предотвратить опасность новой войны, предпринять необходимые меры для разгрома агрессивных сил Германии, Италии и Японии и недопущения возрождения этих сил в будущем — такова вторая причина выдвижения требования безоговорочной капитуляции.

Провозглашение этого принципа отражало эволюцию отношения народов мира к агрессивным войнам, их решимость поставить вне закона международный разбой и массовые убийства. Безоговорочная капитуляция, означавшая признание полного разгрома, сдачу вооруженных сил врага, взятие победителями верховной власти в оккупированной ими стране на определенный период, являлась формой ответственности государств-агрессоров за развязанные войны и совершенные в ходе них чудовищные злодеяния. Агрессию как инструмент национальной политики следует запретить, а величайшая трагедия в истории человечества должна стать прелюдией к прочному миру на земле — такова была воля народов, и не считаться с ней было нельзя.

Третьим важным фактором, побудившим правительства США и Англии провозгласить принцип безоговорочной капитуляции, была обстановка подъема антифашистского движения в их странах, постоянно возраставшая активность народных масс, требовавших объявить со всей определенностью цели войны. Один из лидеров республиканской партии США, соперник Ф. Рузвельта на президентских выборах в 1940 г. У. Уилки, выступая в Торонто 25 ноября 1942 г., указал: «Либо это война народов великой коалиции, борющихся совместно за свободу, либо это ничто… Нам следует обсудить проблемы этой войны, провозгласить общие цели, которые мы все преследуем, иначе мы рискуем страдать, жертвовать и работать на победу в войне, которая будет бессмысленна… Наш долг — определить цели в этой войне… Нам не следует опасаться России. Мы должны научиться сотрудничать с ней в борьбе против нашего общего врага — Гитлера. Мы должны научиться сотрудничать с ней в мире после окончания войны»[76].

Крепить единство союзников в целях достижения полной победы и разгрома фашизма требовали американские и английские рабочие. В ежегодном послании президента Конгресса производственных профсоюзов США Ф. Мэррея в январе 1943 г. подчеркивалось, что Объединенные Нации должны сражаться до полного поражения держав «оси», что любые переговоры о перемирии с ними были бы предательством дела безопасности мира и свободы, открыли бы путь к еще более страшным войнам в будущем[77]. Ежегодная конференция лейбористской партии в мае 1942 г. также заявила о необходимости достижения полной и окончательной победы над врагом и сохранения единства Объединенных Наций[78].

Прогрессивные круги Соединенных Штатов и Великобритании были возмущены затягиванием открытия второго фронта в Европе, беспринципной позицией правительств их стран в отношении квислингов и других профашистских сил. В частности, незадолго до Касабланкской конференции на Западе поднялась буквально волна протестов в связи со сделкой с адмиралом Дарланом — главнокомандующим сухопутными, морскими и воздушными силами Виши. Еще до начала североафриканской кампании с Дарланом были установлены контакты и велись переговоры относительно предстоявшей высадки союзнических войск.

Признание Дарлана в качестве главы французской администрации в Северной Африке вызвало негодование прогрессивных сил всего мира. Правительства США и Англии обвинялись в том, что они способны обделывать свои дела с фашистами. Таинственное убийство Дарлана в конце декабря 1942 г. избавило Вашингтон и Лондон от многих затруднений. Однако история повторилась, когда по предложению госдепартамента генерал-губернатором Алжира был назначен вишистский посол в Аргентине М. Пейрутон, проявивший себя в бытность министром правительства Петэна активным сторонником сотрудничества с Германией[79].

Провозглашение принципа безоговорочной капитуляции должно было убедить мировое общественное мнение, что события в Северной Африке не будут взяты за образец отношений между союзниками и странами «оси». В одном из выступлений Рузвельт подчеркнул этот момент: «Весь мир может быть уверен, что нынешняя тотальная война — это принесение в жертву жизней людей на всем земном шаре — не ведется с целью или хотя бы с отдаленным намерением сохранить квислингов и лавалей у власти где бы то ни было на земле …Единственные условия, на которых мы согласны разговаривать с каким-нибудь правительством держав оси, — это условия, провозглашенные в Касабланке: «безоговорочная капитуляция»»[80].

Рузвельт и Черчилль при выдвижении принципа безоговорочной капитуляции руководствовались и рядом других соображений. В частности, они стремились обеспечить себе свободу действий в отношении Германии, Италии и Японии. Они считали, что еще не настало время вступить в международную дискуссию по всем условиям мира, в ходе которой неизбежно выявились бы серьезные разногласия между союзниками. Почвы для соглашения еще не было, существовала лишь общая политическая цель — нанести поражение врагу в войне. Но, как писал английский историк Л. Вудворд, «победа ни в коем случае не была однозначным понятием. Она имела один смысл для Соединенных Штатов, другой — для Англии и третий — для России»[81].

Кроме того, Рузвельт опасался, что сенат США, в своем большинстве враждебный президенту, не согласится с конкретными условиями будущего мира. В то же время не предвиделось возражений против ведения войны, целью которой является полная победа, т. е. безоговорочная капитуляция врага[82].

Как писал Р. Шервуд, за плечами Рузвельта в Касабланке стояла тень Вудро Вильсона: президент стремился избежать повторения его ошибок[83]. Германские реваншисты и нацисты доказывали, что Версальский мир был грубым нарушением 14 пунктов Вильсона, что Германия не была побеждена в первой мировой войне на поле брани, ее воля к сопротивлению не была сломлена, но что ей якобы был нанесен удар в спину «красными».

В выступлениях руководящих деятелей США и Англии просматривается также идея преподать суровый урок всему германскому народу. Этим отчасти объяснялись бомбардировки жилых кварталов германских городов вместо прицельного уничтожения военных и промышленных объектов. Планы США и Англии в отношении Германии были столь мрачными, что они даже не решались их обнародовать. Черчилль, в частности, указывал, что он отстаивал принцип безоговорочной капитуляции, потому что заявление об истинных намерениях в отношении Германии выглядели бы значительно страшнее, чем неопределенный термин, провозглашенный в Касабланке[84]. Однако принципиальная и последовательная политика Советского Союза, проводившего четкое разграничение между германским фашизмом, который следовало искоренить, и германским народом, которому должны были быть обеспечены нормальные условия для развития, сорвала эти планы.

Многие западные историки и мемуаристы писали, что Советское правительство встретило принцип безоговорочной капитуляции без энтузиазма. В частности, А. Армстронг указывает: «Реакция Сталина на касабланкское заявление была менее чем восторженной. Советский маршал, который имел предельно ясные цели во второй мировой войне, отказывался присоединиться к доктрине безоговорочной капитуляции вплоть до последних месяцев войны, когда он согласился на включение этой фразы в Ялтинскую декларацию»[85].

Подобные утверждения не соответствуют действительности. В приказе Верховного Главнокомандующего от 1 мая 1943 г. говорилось: «…Только полный разгром гитлеровских армий и безоговорочная капитуляция гитлеровской Германии могут привести Европу к миру»[86]. Спустя несколько дней министр иностранных дел СССР направил своему английскому коллеге телеграмму по случаю годовщины подписания договора о союзе между Советским Союзом и Великобританией. В ней также подчеркивалось: «…Наша общая неотложная задача заключается в том, чтобы не ослаблять, а все усиливать наши совместные удары по врагу вплоть до полного разгрома и безусловной его капитуляции. В этой великой борьбе будут заложены прочные основы сотрудничества Советского Союза, Великобритании и Соединенных Штатов Америки в послевоенное время в интересах наших стран и всех свободолюбивых народов»[87]. И на Московской, и на Тегеранской, и на Ялтинской конференциях советская дипломатия настаивала не только на включении этого принципа в совместные заявления союзников, но и на раскрытии его антифашистского и антимилитаристского содержания. Мало того, как уже указывалось, сами основы политики безоговорочной капитуляции были заложены именно Советским Союзом.

Провозглашение Рузвельтом в Касабланке антифашистской цели войны встретило различный прием у демократических и реакционных кругов Запада. В то время как прогрессивная общественность и широкие народные массы поддержали и одобрили принцип безоговорочной капитуляции[88], реакционеры буквально ополчились против него. Это объяснялось тем, что в США и Англии не было единодушия в отношении формулирования главной цели войны. Не все круги империалистической буржуазии соглашались, что разгром германского фашизма важен и с точки зрения правящих классов их стран. Многие из них считали, что необходимо ликвидировать Германию, Италию и Японию лишь как конкурентов, но что их надо оставить достаточно сильными в качестве оплота антикоммунизма. Критика в адрес политики безоговорочной капитуляции усиливалась по мере приближения окончания войны и достигла своего апогея в период «холодной войны».

Противники политики безоговорочной капитуляции утверждали, что полное уничтожение германской, итальянской и японской военной мощи создало вакуум в мире, который якобы был заполнен коммунистами. «Настаивая на безоговорочной капитуляции вместо реалистических и гуманных условий мира, мы сами усилили власть Сталина в Европе и Азии», — писал в своем дневнике генерал Ведемейер[89]. Г. Болдуин называет принцип безоговорочной капитуляции политической ошибкой войны[90]. Английский военный историк Д. Фуллер утверждал, что безоговорочная капитуляция Германии, Италии и Японии нарушила равновесие сил, в результате чего Советский Союз стал самой сильной европейской державой, господствующей на континенте[91]. «Близоруким» и неумным называл касабланкское требование Б. Лиддел Гарт, а всю вторую мировую войну — ненужной[92]. О том, что принцип безоговорочной капитуляции означал не что иное, как «порабощение» немецкого народа, писал бывший гитлеровский дипломат П. Рорбах[93].

Многие противники принципа безоговорочной капитуляции, не осмеливавшиеся выступать против его антифашистского содержания, утверждали, что эта формула была ошибочной и даже вредной, поскольку усилила решимость врага к сопротивлению и вынудила противников Гитлера продолжать бороться, чтобы избежать позора капитуляции[94]. Несостоятельность этого тезиса, повторенного в десятках книг и статей буржуазных авторов, убедительно показана в советской историографии[95]. 10 января 1943 г. Гитлер, выступая в «волчьем логове», со всей определенностью заявил: «Главное — духовное самообладание, т. е. фанатическая решимость ни при каких обстоятельствах не капитулировать»[96]. И заметим, это было сказано за две недели до провозглашения требования безоговорочной капитуляции. Сражаться до последней возможности — таков был основной тезис фашистской пропаганды до провозглашения принципа безоговорочной капитуляции, таким он остался и после Касабланкской конференции.

Фашистские заправилы надеялись добиться выгодных условий мира путем усиления сопротивления и мощных контрнаступлений своих армий, которые бы убедили правительства западных стран, что перед ними еще сильный противник. Сбросить союзников в море в момент их высадки во Франции и в результате заставить заключить сепаратный мир, вынудить Советскую Армию дорого платить за каждый километр территории, обескровить ее и также вынудить к перемирию — таковы были расчеты и Гитлера, и Манштейна, и Кессельринга, и Роммеля[97]. Провозглашение принципа безоговорочной капитуляции делало тщетными эти надежды.

Безоговорочная капитуляция Италии, произошедшая несколько месяцев спустя после Касабланкской конференции, убедительно показала, что этот принцип ни в коей мере не продлил сопротивления итальянцев. Напротив, итальянский народ сверг фашистское правительство, понимая, что, только участвуя в борьбе на стороне союзников, он займет достойное место в послевоенном мире. Специальное расследование, проведенное американскими властями после войны среди германских военнопленных, а также среди общественности Западной Германии, показало, что тем, кто намеревался сложить оружие или содействовать выходу Германии из войны, в целом требование безоговорочной капитуляции не служило препятствием[98].

Больше всего фашисты боялись не словесной формулы, какая бы резкая она ни была, а неотвратимого наступления советских войск. Об этом писал заместитель военного министра США Макклой: «Красная Армия — вот что лучше всяких формул, придуманных на конференциях, влияет на сопротивление нацистов. И я не буду разубеждать их в том, что, подвергая чужие страны опустошению, они сами однажды испытают его на себе»[99]. Советские исследователи, как и многие известные историки Запада, в частности Г. Фейс, С. Морисон, Дж. Эрман, М. Говард, Л. Вудворд, показали, что формула безоговорочной капитуляции ни на один день не продлила войну и ни в какой степени не влияла на послевоенную конфронтацию[100].

Итак, провозглашение принципа безоговорочной капитуляции явилось тщательно продуманным и подготовленным шагом английского и американского правительств. Оно выражало их согласие с провозглашенной Советским Союзом еще в первые дни войны целью — уничтожить фашизм и создать условия для прочного мира на земле — и оказало значительное влияние на ход войны. Политика безоговорочной капитуляции вызвала резкое осуждение и нападки со стороны представителей наиболее реакционной части буржуазии западных стран, не признававших в качестве главной цели войны необходимость уничтожения фашизма. В то же время она получила решительную поддержку со стороны Советского Союза и прогрессивной общественности всего мира.