Великий Октябрь и рабочее движение в США (1917—1922 гг.)

В. Л. Мальков

Влияние Октябрьской революции на американское общество и особенно на рабочее движение было глубоким и разносторонним, хотя часто оно выявляло себя опосредствованным образом. Показательно, что среди немногих иностранцев — очевидцев революции американец Джон Рид был едва ли не первым, кто правильно смог оценить масштабы свершений, происходящих у него на глазах. «Что бы ни думали иные о большевизме, — писал он, — неоспоримо, что русская революция есть одно из величайших событий в истории человечества, а возвышение большевиков — явление мирового значения»[1]. Столь же прозорливым оказался и соотечественник Дж. Рида Альберт Рис Вильямс. Обращаясь к американской аудитории, он говорил: Октябрьская революция «проложила путь в новое общество и подарила человечеству бесценный опыт строительства социализма в еще невиданных масштабах»[2].

Кто думал увидеть Соединенные Штаты изолированными от революционного влияния Октября, тот должен был сознаться в тщетности этих надежд. И хотя известия о «большевистской революции» проходили двойную фильтрацию — правительственную и «большой прессы» монополий, а руководство тред-юнионов лишало рядовых членов подробной информации, воздействие Октябрьской революции заставило правящий класс употребить все способы гашения колебаний, чтобы справиться с этим явлением. «Русский вопрос» совершенно неожиданно для очень многих превратился в заметный фактор внутреннего развития, классовой борьбы в стране. Характеризуя обстановку, сложившуюся в США в 1917—1920 гг., американские буржуазные социологи писали: «Призрак, который бродил по Европе в течение шестидесяти лет, уже был не где-то в отдалении, а находился прямо над головой»[3].

Американская буржуазия не менее империалистов других стран была напугана событиями в России. Используя фальшивые лозунги борьбы за «демократию» и «патриотизм» в сочетании с фантастическими измышлениями, правящий класс США принялся раздувать антикоммунистическую истерию. Жестокие репрессии были обрушены на рабочее и фермерское движения, на прогрессивные элементы в кругах интеллигенции. Войне с инакомыслием сознательно придали характер шовинистской вакханалии в защиту национальных святынь, чести и добродетелей «американского рая». Подлинная же цель этого похода новых крестоносцев «стопроцентного американизма» была иной — вырыть непроходимый ров между рабочим движением и социализмом, уничтожить «крамолу», проникшую из революционной России в США сквозь частокол охранительных мер[4].

Сенатор Р. М. Лафоллет-старший был посвящен во все тайны политической кухни Вашингтона. Мелкобуржуазный демократ, стойкий противник монополистических спрутов, он имел возможность наблюдать изнутри за тем, как относился правящий класс к самой возможности проникновения в США правдивой информации о социалистической революции в России. «Все, что доходит до американского народа по каналам цензурованной прессы в отношении Советской власти в России, — говорил он в сенате 7 января 1919 г., — следует подвергнуть весьма тщательной проверке, прежде чем воспринимать это полностью как правду. Организованный крупный капитал всех государств мира больше всего на свете боится в настоящее время тех принципов, которые Советская власть пытается осуществить в России. Пока каналы прессы подвергаются цензуре, нельзя надеяться, что до ушей народных масс всего мира дойдет что-либо, хоть издали напоминающее правду в отношении власти в России и событий, которые там сейчас происходят…»[5]

Драматическая судьба знаменитой книги Дж. Рида — еще одно свидетельство того, как остро ощущали опасность распространения идей Октябрьской революции в среде рабочих хозяева капиталистической Америки. Книга еще не родилась, была лишь в набросках, но уже подверглась аресту, когда Риду после длительных мытарств и под строжайшим надзором позволили вернуться в апреле 1918 г. на родину. Только счастливое стечение обстоятельств и опасения Белого дома навлечь на себя критику со стороны демократической общественности спасли книгу от уничтожения, на чем так настаивали и государственный департамент, и политическая полиция[6].

Первая мировая война, стоившая жизни миллионам людей, принесла огромные прибыли монополистическому капиталу США. Однако рост прибылей американского капитала достигался не только посредством ограбления и финансового закабаления народов воевавших стран, но и путем усиления эксплуатации трудящихся в самих Соединенных Штатах. Затраты США на войну производились главным образом за счет основной массы налогоплательщиков — рабочих, фермеров, городских средних слоев. Обогащение монополистов не сделало доступнее материальные блага для народа. Скорее, напротив. За период с декабря 1915 г. по июнь 1920 г. индекс стоимости жизни поднялся со 101,5 пункта до 214,4 (1914 г. = 100)[7]. Рост дороговизны сводил к минимуму повышение ставок заработной платы рабочих, имевшее место в период войны и в первые послевоенные годы. Для многих категорий рабочих реальная заработная плата даже понизилась[8]. Голодные бунты в Нью-Йорке, Филадельфии, демонстрации женщин весной 1917 г. свидетельствовали о резком ухудшении положения рабочих семей. Следует принять во внимание и то обстоятельство, что в 1919 г. число безработных, резко сократившееся в годы войны, вновь начало расти. Уже в 1920 г. в строительстве, обрабатывающей и горнодобывающей промышленности, а также на транспорте 7,2% общего числа занятых были безработными[9]. Рост безработицы означал возвращение печальной памяти предвоенных лет, когда миллионы рабочих годами оставались на улице.

Условия труда американских рабочих продолжали оставаться крайне тяжелыми, а во многих отраслях еще более ухудшились. Так называемая нормальная рабочая неделя в промышленности США в 1917 г. составляла 53 часа[10]. Однако эта цифра не отражала фактической продолжительности рабочего времени, ибо оно увеличилось, в частности, в результате введения широко распространенной в стране системы сверхурочных работ. В металлургической промышленности, например, длительность рабочей недели, превышавшей 70, а иногда и 80 часов, считалась обычным явлением. В 1913 г. рабочие-доменщики были заняты 82,2 часа в неделю, а в 1920 г. — 84 часа[11].

Глубокое недовольство широких масс стагнацией, ухудшением их материального положения, реакционной внутренней и империалистической внешней политикой правящих кругов США явилось объективной предпосылкой роста классового самосознания американского пролетариата. «Во имя чего мы сражались во время мировой войны? Во имя того, чтобы «произвести» на свет сотни новых миллионеров, или во имя спасения демократии?» Так ставила вопрос рабочая печать, предваряя идейные конфликты наступающей эпохи. Материалы, помещаемые на ее страницах, содержали и ответ: обществу, позволившему кучке дельцов сказочно разбогатеть на войне, разрушениях и страданиях миллионов людей и сохраняющему жестокие условия труда для своих рабочих, нечем гордиться[12].

Известия из России были отрывочны и случайны, но каким контрастом выглядели они с тем, что происходило в США, где капиталисты, еще вчера заклинавшие рабочих быть верными национальному единению, усиливали наступление на права трудящихся. Вероломство магнатов американской промышленности было сродни алчности рябушинских и гучковых. Вот почему лозунги социалистической революции — передача в руки народа основных средств производства, рабочий контроль над производством, право наций на самоопределение, равноправие женщин, рас и национальностей, немедленный справедливый мир всем народам, скорейшее улучшение жизни неимущих слоев за счет богачей, уничтожение собственности латифундистов, ликвидация тайных договоров — не оставили равнодушными трудовую Америку. В своем хорошо аргументированном исследовании Р. Мэррей писал: «Возникновение большевизма как могущественной идеологической силы и его воздействие на американскую жизнь составляли наиболее волнующий, если не наиболее значительный аспект послевоенного 1919 года в США»[13]. «Каждый, кто побывал в революционной России, — пишет об этом времени ветеран американского рабочего движения Л. Де-Кокс, — мог собрать большую толпу слушателей»[14].

Ухудшение материального положения американского промышленного пролетариата в соединении с воздействием социалистической революции в России и революционных событий в Западной Европе привело к подъему стачечного движения в США. Число участвовавших в забастовках рабочих увеличилось с 1227 тыс. в 1917 г. до 4160 тыс. в 1919 г.[15] В 1919 г. по стране прокатилась волна всеобщих забастовок: в феврале бастовали рабочие железнодорожных мастерских; в течение пяти дней февраля длилась всеобщая забастовка рабочих и служащих Сиэтла; в сентябре бастовало 365 тыс. сталелитейщиков; в ноябре — около 500 тыс. шахтеров. Съезд «Индустриальных рабочих мира» (ИРМ) проголосовал за резолюцию в поддержку объявления всеобщей стачки[16].

Сами по себе стачки, будь они даже продолжительными и массовыми, никого в Америке не могут удивить. Но в 1917—1920 гг. почти каждая из них принимала особый характер. Газетные репортажи из промышленных округов напоминали сводки о военных действиях. Вторжения федеральных войск в районы забастовок, полицейские атаки в конном строю на пикеты стачечников, погромы в помещениях рабочих организаций, схватки у ворот предприятий, судебные расправы, аресты и заточения в тюрьмы рабочих активистов — такими сообщениями были заполнены первые полосы центральной и местной печати. Обычным стало введение военного положения в очагах стачечного движения, таким же обычным, как и неистовые призывы реакции физически истребить всех радикалов — «красных» и «розовых». В одной из передовиц, помещенных в 1917 г. в буржуазной газете «Тулса уорлд» (штат Канзас), говорилось: «Для того чтобы победить Германию, необходимо сначала удавить членов ИРМ. Убивайте их, как убили бы вы любую из разновидностей змей. Не старайтесь оглушить их, убейте их, и дело с концом. Нет смысла тратить деньги на суды и судебную волокиту. Все, что нужно, — это дознание и команда солдат для расстрела»[17].

Что могло вызвать такое крайнее озлобление? Что могло заставить такого авторитетного буржуазного публициста, как Р. Бейкер, в серии статей о рабочих беспорядках назвать их «самым опасным» явлением в истории американского капитализма?[18]

Твердость и бескомпромиссность, с которыми рабочие вели борьбу в многочисленных трудовых конфликтах, действительно стали их отличительной чертой. Часто забастовки возникали вопреки запрету лидеров реформистских профсоюзов. Однако всего этого было еще не достаточно, чтобы вынудить видных политических деятелей американской буржуазии (таких, как Р. Бейкер, Д. Ричберг, Г. Стимсон и др.) открыто выступить с пропагандой идей о «демократизации» управления предприятиями и «промышленного партнерства».

Важнейшее значение имело выдвижение бастующими рабочими далеко идущих требований, выходящих за рамки традиционных «жалоб». Речь идет о таких лозунгах, как контроль над производством, национализация предприятий и т. п. Хорошо известно, что сама идея рабочего контроля была сформулирована В. И. Лениным применительно к условиям революционной ситуации и общенационального кризиса в России между февралем и октябрем 1917 г. В Европе наиболее яркое воплощение эти идеи получили в движении «цеховых старост» в Англии. Интересно отметить, что и в США с инициативой этих мер хозяйственной демократии выступали, как правило, стихийно возникшие во многих местах цеховые комитеты[19].

Стачки, в ходе которых рабочие посягали на «святая святых» буржуазного правопорядка — решение вопросов о режиме и организации труда, приеме на работу и увольнениях, о правах профсоюзов в определении принципов коллективных соглашений, статусе цеховых комитетов, назначении мастеров и т. д., — все учащались. Американский исследователь Д. Монтгомери называет их «стачками за контроль над производством» (control strikes). Он пишет: «За четыре года после подписания перемирия (11 ноября 1918 г.) такие стачки стали исключительно многочисленными, а словосочетание «рабочий контроль», о котором почти ничего не слышали раньше, стало популярным лозунгом рабочего движения»[20].

Итак, традиционная форма борьбы рабочих против крайностей капиталистической эксплуатации с определенного момента наполнилась таким содержанием, которое выводило их за рамки обычных экономических выступлений. Небывалый рост числа стачек солидарности в 1917—1921 гг. подтвердил направленность общей тенденции. Еще одно знамение времени: когда дело доходило до стачек, консервативные тред-юнионы, вопреки своей обычной практике, «выдвигали радикально звучащие программы»[21]. Проблемы участия в управлении производством, повышения роли рабочих организаций в осуществлении власти на местах — вот что входило в перечень их главных пунктов. Во время большой стачки рабочих мясоконсервной промышленности Среднего Запада профсоюзы обратились к президенту Вильсону с предложением в случае отказа предпринимателей удовлетворить их требования взять предприятия под контроль государства[22]. «Освободившись от обязательства не бастовать, взятого на себя во время войны, — пишет Р. Розенстоун, — американское рабочее движение провело серию забастовок. Некоторые из них были отмечены особым радикальным настроением. В Сиэтле руководимый членами ИРМ Рабочий совет организовал первую в истории всеобщую стачку. В Лоуренсе (штат Массачусетс) 30 тыс. рабочих-текстильщиков прекратили работу, что вызвало закрытие всех текстильных фабрик в городе. Бастующие горняки медных рудников в г. Бьютте руководство стачкой возложили на Совет рабочих, солдат и моряков, в то время как в Портленде (штат Орегон) тред-юнионы объединились в Совет, провозгласивший своей целью «сокрушить класс капиталистов»»[23].

Осенью 1919 г., когда Америка с напряженным вниманием следила за событиями в центрах сталелитейной промышленности, буржуазные газеты писали, что рабочие-иммигранты (составлявшие примерно половину всех занятых в металлургической промышленности) «пропитаны доктринами классовой борьбы» и «большевистскими идеями»[24]. В этом сказалось, конечно, стремление «нагнать страх» на обывателя и посеять раздоры в рядах стачечников, но та огромная популярность, которой пользовался в рабочей среде лидер забастовки сталелитейщиков молодой У. Фостер, чьи политические убеждения были всем хорошо известны, говорит сама за себя.

Солидарность с пролетарской революцией в России проявилась и в форме прямого обращения к «русским братьям», впервые в истории создавшим общество без эксплуататоров и против эксплуататоров. Уже в декабре 1917 г. в Сиэтле прошли многолюдные митинги, на которых рабочие выражали сочувствие пролетариату Советской России и надежду на то, что «недалеко время, когда мы сумеем на деле доказать нашу пролетарскую солидарность». В одной из принятых резолюций говорилось о необходимости установления прямых связей между рабочими Сиэтла и Владивостока «для моральной взаимной поддержки и распространения правдивых сведений в Америке об успехах пролетариата в России»[25]. В резолюции «Рабочим всей России, которые искренне пытаются установить демократию», переданной через команду грузового парохода «Шипка», Центральный совет профсоюзов Сиэтла посылал рабочим революционной России добрые пожелания и заявлял: «Мы… твердо верим, что в конце концов (мы надеемся, что это произойдет в недалеком будущем) власть рабочих станет абсолютной, и дела вашей великой страны, первой в истории, будут навечно взяты в руки единственно необходимого и ответственного класса общества — рабочего класса»[26].

Многие рабочие организации промышленных центров страны в первые же месяцы социалистической революции в России заявляли о своей готовности приступить к организации отрядов Красной Гвардии «для службы в России»[27]. К движению солидарности с революционным пролетариатом России примкнули и такие массовые антивоенные организации, как «Народный совет»[28], созданный в дальнейшем на его основе Союз народной свободы, Лига борьбы за амнистию политических заключенных, Лига борьбы против всеобщей воинской повинности и др.[29].

В. И. Ленин указывал, что главной исторической ценностью Советов, представляющих шаг вперед во «всемирном развитии социализма», является то, что в России был создан новый тип государства. В этом смысле, подчеркивал он, Советская власть стоит «на плечах Парижской Коммуны», хотя те, кто боролся за Коммуну, творили ее одним лишь «гениальным чутьем проснувшихся масс», не понимая еще, что они творят[30].

Горячий прием, который нашли в среде рабочих США первые известия о победе пролетарской революции в России, известия неполные, иногда искаженные, противоречивые, следует также отнести за счет классового чутья американских трудящихся, увидевших или угадавших в Советской власти механизм, который способен приобщить людей труда к управлению государством и организации производством в общенациональном масштабе. Это можно проиллюстрировать перепиской Дж. Рида со скептически настроенным Л. Стеффенсом, предрекавшим провал его агитационного турне летом 1918 г. по городам США в защиту Советской России. Стеффенс считал, что воспаленное сознание американцев, настроенное по камертону «патриотической», антирадикальной истерии, просто не в состоянии воспринимать правду о революции в России. Рид, опираясь на собственный богатейший опыт, ответил: «Явления отрицательного порядка распространены не всюду. Огромное число, тысячи людей собираются на митинги с моим участием, и все они с нами. Это чувство взаимопонимания быстро растет. Люди прямо-таки бурно рукоплещут, узнавая о том, что в России осуществляется нечто близкое их сокровенной мечте…»[31].

Даже непримиримые противники Советской власти и большевиков не решились бы тогда обвинить Рида в преувеличении или чрезмерной экзальтации. Никто не мог оспорить его заявления во время слушаний в сенатской подкомиссии о том, что по приезде из России он и Луиза Брайант получили огромное число приглашений выступить с рассказом о событиях в России[32]. И в самом деле, широкие круги американской общественности, тесно связанные с рабочим движением, зачастую смутно представлявшие себе движущие силы Октябрьской революции, ее конкретные задачи и общие цели, тем не менее приветствовали революцию как провозвестницу нового мира[33].

Для ознакомления рабочих масс и прогрессивной общественности США с положением в Советской России, с задачами Октябрьской революции и революционными методами борьбы большое значение имели письма В. И. Ленина американским рабочим от 20 августа 1918 г. и 23 сентября 1919 г., а также письмо рабочим Европы и Америки от 21 января 1919 г.[34]. Первое письмо В. И. Ленина получило особенно широкое распространение в США. Опубликованное в журнале левых социалистов «Класс страгл» в декабре 1918 г., оно было перепечатано впоследствии многими газетами[35].

Прошло какое-то время, стали достоянием истории драматические события штурма Зимнего, гражданской войны и борьбы с интервенцией. Советская Россия приступила к восстановлению хозяйства. Буржуазная и реформистская пропаганда делала все возможное, чтобы замолчать либо представить в ложном свете ход социалистического строительства. Но им не удалось серьезно ослабить чувства прямой заинтересованности и сопричастности, которые испытывали миллионы рабочих, белых и черных, к тому, что происходило в России. «Рабочие — те, кто правее нас, и те, кто левее нас, — читаем в передовой рабочей газеты г. Омаха, — каждый раз возвращаются в своих рассуждениях к вопросу о том, «что сделала Россия», и спрашивают, «почему рабочие Америки не могут сделать то же самое?» «Почему?» — Потому что рабочие России… имели свой идеал и были готовы трудиться во имя его осуществления и идти на жертвы ради него»[36]. «Рабочие всего мира, — писал печатный орган союза дамских портных, — должны понять все значение русской революции и жертв, которые русские рабочие принесли в эти последние четыре года для освобождения международного пролетариата от капиталистического угнетения»[37]. Статья принадлежала перу А. Трахтенберга, директора исследовательского отдела профсоюза дамских портных, чье имя пользовалось исключительным авторитетом среди нью-йоркских рабочих.

Прямым следствием влияния провозглашенных ленинских идей о равенстве и национальной самостоятельности всех народов было оживление после первой мировой войны массового движения американцев с черной кожей в защиту своих неотъемлемых гражданских прав, против расистского террора и притеснений. В орбиту буржуазно-националистического, но прогрессивного в своей основе негритянского движения — гарвеизма — были вовлечены миллионы негров. Сам М. Гарви являлся противником социализма, но, получив известие о смерти В. И. Ленина, в феврале 1924 г. в передовой статье печатного органа созданной им организации назвал вождя Октябрьской революции «величайшим человеком ушедших лет, с 1917 по… 1924 г.» В той же статье Гарви сообщил, что возглавляемая им организация послала в Москву телеграмму, «выражающую скорбь и соболезнование 400 млн. негров, живущих на земном шаре»[38].

Ф. Фонер одним из первых показал благотворное воздействие Октябрьской революции на освободительное движение черных американцев. Она содействовала кристаллизации идеи об активной борьбе с расовой дискриминацией и за гражданские права. «Мессенджер», негритянский социалистический журнал, редактируемый Ф. Рэндолфом и Ч. Оуэном, в номере за май — июнь 1918 г. поместил передовую, посвященную Советам в России и заканчивавшуюся здравицей в честь этих органов народной власти. «Крусейдер», другой негритянский журнал, высоко оценивая значение Октябрьской революции, писал в октябре 1919 г.: «Если те, кто сражается за права человека, являются большевиками, то тогда мы большевики…» Радикальная негритянская печать уделяла много внимания национальной политике Советской власти, противопоставляя ее расистским порядкам, царящим в Соединенных Штатах[39].

Социалистическая революция в России и тот сочувственный отклик, который она нашла в широких массах американского пролетариата, оказали большое воздействие на политические и профессиональные организации рабочего класса США. Революция в России ускорила консолидацию левых сил в этих организациях, а борьба революционных и оппортунистических тенденций в американском рабочем движении вступила в новую фазу, ставшую начальным периодом коммунистического движения в США. Большинство членов Социалистической партии США — наиболее массовой политической организации рабочего класса Америки — встретило известие о пролетарской революции в России с энтузиазмом[40]. Орган левого крыла социалистической партии журнал «Класс страгл» в передовой статье январско-февральского номера за 1918 г. писал, что Октябрьская революция знаменует собой «превращение духовных устремлений к социалистической революции в факт непосредственной и животрепещущей важности для всего мира…»[41] Горячий отклик нашла Октябрьская революция и в рядах членов Лиги социалистической молодежи, неоднократно заявлявших о «духе братства» и о своей солидарности с «русскими товарищами»[42]. Октябрьская революция оказала значительное влияние и на рост революционных настроений среди рабочих-иммигрантов в США, подвергавшихся наиболее жестокой эксплуатации. Об этом свидетельствует факт увеличения в 2 раза числа членов славянских федераций в социалистической партии за короткий период — с конца 1918 г. до начала 1919 г.[43]

Лидер социалистической партии и один из «самых любимых вождей американского пролетариата»[44] Ю. Дебс видел в Октябрьской революции «призыв к угнетенным во всех странах подняться во весь рост, сбросить с себя цепи неволи и провозгласить на весь мир свою свободу»[45]. Как известно, Февральская буржуазно-демократическая революция и свержение царизма в России были использованы социал-шовинистами из числа правых в Социалистической партии США (Спарго, Рассел, Истмэн и др.) как повод для еще более активной агитации в защиту пресловутого лозунга «победоносной войны за демократию». В свою очередь революционный выход России из войны в ноябре 1917 г. и подписание мира в Брест-Литовске были немедленно расценены ими как акты «предательства».

Ю. Дебс придерживался противоположного мнения. В своей знаменитой антивоенной речи в г. Кантон (штат Огайо) в мае 1918 г. Дебс заявил, что русские большевики заложили фундамент «первой действительной демократии» на земном шаре и что призыв Советского правительства к миру достоин того, чтобы «его занесли золотыми буквами в историю человечества»[46]. В дальнейшем Ю. Дебс вновь подчеркивал, что историческое значение социалистической революции в России заключается, в частности, в том, что, положив начало революционной борьбе с капитализмом, она тем самым нанесла удар и по милитаризму[47]. У Дебса было множество единомышленников. Мирная инициатива Советского правительства послужила «объединяющим фактором для пацифистов Америки и дала им возможность перегруппировать свои силы»[48].

Находясь в тюрьме, куда он был заключен за выступление в Кантоне, Дебс в мае 1920 г. в официальном заявлении по случаю выдвижения его кандидатуры в президенты США сказал, что он в Соединенных Штатах борется за те же идеалы, что и русские коммунисты у себя на родине[49]. И хотя Дебс в дальнейшем не был последовательным в оценке событий, происходивших в России и международном рабочем движении после Октябрьской революции, тем не менее и в последние годы жизни он с большой симпатией и сочувствием относился к Советской России[50].

Дань, уплачиваемая Дебсом романтической мечтательности и иллюзиям надклассовой демократии, не мешала ему видеть главное: Октябрьская революция — начало конца старого мира угнетения и эксплуатации, и реакция на нее правящих кругов США — еще одно красноречивое свидетельство того. В речи 30 октября 1923 г. в нью-йоркском Гарлеме он говорил: «Причина, по которой Соединенные Штаты не признают их республику (Советскую Россию. — В. М.), состоит в том, что впервые в истории они создали правительство рабочего класса; и если этот опыт окажется успешным, прощай тогда капитализм на земном шаре! Вот почему наше капиталистическое правительство не признает Советскую Россию. Оно не посчитало зазорным установить дипломатические отношения с царизмом и вести коммерческие дела со старой Россией, а между тем существовала сибирская каторга, где с людьми поступали, как с диким зверьем… Мы относились к этому абсолютно спокойно, и наш президент мог посылать свои поздравления ко дню рождения русского императора. Мы великолепно сотрудничали с его правительством. Между тем сегодня, движимые морально-этическими соображениями высочайшей пробы, мы столь щепетильны, что не можем признать Советскую Россию»[51].

После кливлендского судебного процесса (сентябрь 1918 г.) Дебс не принимал активного участия в руководстве социалистической партией, которое по существу всецело перешло в руки правых и центристских элементов (Бергер, Джермер, Хилквит, Онил, Крафт, Холт и др.). Знаменательно, однако, что на первых порах под огромным давлением рядовых членов партии и левого крыла Национальный исполком партии единодушно выразил свою поддержку «революции русских социалистов», которая «угрожает существованию европейских тронов и заставляет колебаться всю капиталистическую систему»[52]. В начале февраля 1918 г. в послании президенту и конгрессу США Национальный исполком заявил о своей «безоговорочной поддержке мирной программы русского большевистского правительства» и предложил американскому правительству официально признать Советскую Россию[53].

Выступая 30 июня 1918 г. в штате Нью-Йорк на ежегодной конференции социалистической партии, Хилквит говорил о рождении в России «первой в истории пролетарской республики, идущей во главе социального прогресса и управляемой снизу доверху самим народом — рабочим классом и крестьянством»[54]. Однако с развитием революции в России и странах Западной Европы, по мере роста рабочего движения в США и усиления в нем влияния революционных элементов, реформистские лидеры отказались от сочувственных фраз в адрес русского рабочего класса и, подхватив клеветнические домыслы буржуазной пропаганды, заняли в отношении Советской России враждебную позицию[55]. «Признавая» революцию, но осуждая диктатуру пролетариата, правые социалисты скатывались к апологии парламентской демократии и постепеновщины буржуазного прогресса.

Подобная позиция правоцентристской группы Хилквита — Бергера в руководстве партии не могла не ускорить ее раскол, подготовленный всем ходом развития внутрипартийной борьбы за многие годы с момента ее основания[56]. Левое крыло социалистической партии, руководимое Ч. Рутенбергом, Дж. Ридом, А. Вагенкнехтом, Л. Фрайной, В. Вейнстоуном, Л. Энгдоллом и др., к 1919 г. объединило практически большинство членов партии. Наиболее сильным левое крыло было в организациях социалистической партии в штатах Мичиган, Огайо и в Нью-Йорке.

Уже в ноябре 1918 г. одна из федераций социалистической партии в Чикаго организовала Лигу коммунистической пропаганды. А в феврале 1919 г. левые в социалистической партии организационно оформились, приняв название Секции левого крыла социалистической партии. Газета Секции левого крыла «Нью-Йорк коммюнист», вышедшая в апреле 1919 г., в первом номере писала: «Мы становимся рядом с Российской коммунистической партией (большевиков), со спартаковцами в Германии, коммунистами Венгрии и Баварии, будучи убеждены, что только через диктатуру пролетариата может быть утвержден социализм»[57].

Примерно в то же время левое крыло опубликовало манифест, который во многом отражал степень влияния принципов, провозглашенных Октябрьской революцией, на выработку программных требований левых. В манифесте говорилось о необходимости разрыва с социал-реформизмом и создания Советов рабочих депутатов как «инструмента классовой борьбы» и основы государства диктатуры пролетариата, установления рабочего контроля над производством, национализации банков, железных дорог и крупного капитала, «социализации внешней торговли» и т. д.[58]. Нью-Йоркский манифест левого крыла был одобрен организациями социалистической партии в Чикаго, Бостоне, Кливленде и других крупных промышленных центрах США[59].

К тому же времени относится выступление левого крыла с инициативой первого референдума внутри социалистической партии по вопросу о присоединении к Коминтерну. Подавляющее большинство членов партии заявило о необходимости такого присоединения, однако реформистское руководство партии огласило результаты референдума лишь в мае 1919 г., т. е. через два месяца после І конгресса Коминтерна[60]. С помощью таких неблаговидных маневров реформистское крыло партии пыталось выиграть время и отстоять свои позиции. Прикрываясь словесными «порицаниями» реформистского Бернского интернационала, группа Хилквита предпринимала попытки к его возрождению путем объединения в нем коммунистических и социалистических партий, «принимающих принципы классовой борьбы»[61].

Оппортунистическая политика правого руководства все более и более отдаляла от него основную массу членов партии. На ежегодных выборах в Национальный исполком весной 1919 г. левое крыло получило подавляющее большинство голосов[62]. Правые не признали результатов выборов и исключили из партии все организации, где левые имели большинство. Всего из социалистической партии в мае 1919 г. было исключено около 55 тыс. членов, т. е. половина численного состава партии. В этих условиях 21 июня 1919 г. в Нью-Йорке собралась Национальная конференция левого крыла. В результате дискуссии о положении в партии часть делегатов приняла решение о созыве особого съезда для организации коммунистической партии. Это решение отражало прежде всего настроения членов крупной мичиганской федерации социалистической партии и семи других федераций, целиком исключенных из партии группой Хилквита — Бергера[63].

Другая часть делегатов конференции во главе с Дж. Ридом и А. Вагенкнехтом настаивала на продолжении борьбы, оставаясь в рядах социалистической партии вплоть до съезда партии, назначенного на 30 августа 1919 г. Группа Дж. Рида заявила, что путем разъяснительной работы левые смогут добиться поддержки и у остальных членов социалистической партии, основную массу которых составляли рабочие — уроженцы США. Дж. Рид и его сторонники полагали, что значительная часть членов партии — уроженцы США, — хотя в целом и симпатизирует левому крылу, тем не менее еще не готова к формальному присоединению к нему и что для убеждения этой части членов партии в правильности политики левых необходимо определенное время. У. Фостер пишет, что это «была, несомненно, более гибкая и более правильная позиция»[64]. В целом разногласия между двумя группами левых не носили принципиального характера и касались вопросов тактики. Однако они оказались достаточно острыми и привели к временному расколу левого крыла и образованию двух коммунистических партий в США.

Факт одновременного образования в США двух коммунистических партий со сходными программами отражал, с одной стороны, своеобразие развития американского рабочего движения, его разобщенность и идеологическую отсталость, а с другой — недостаточную теоретическую подготовленность самих коммунистических групп. Дальнейшее развитие обеих коммунистических партий привело к их организационному единству. В мае 1920 г. Коммунистическая рабочая партия и большая часть членов Коммунистической партии образовали Объединенную коммунистическую партию США во главе с Ч. Рутенбергом. Через год, в мае 1921 г., оставшаяся часть Коммунистической партии примкнула к Объединенной коммунистической партии. Так была создана единая Коммунистическая партия Америки.

Организационное оформление марксистских групп в США в компартию имело выдающееся значение в истории американского рабочего движения, знаменуя собой огромный шаг вперед в развитии классового самосознания пролетариата США. В одной из последних статей У. Фостер писал: «Совершенно очевидно, что рождение коммунистической партии в США, так же как и в других странах, проходило под сильным влиянием русской революции и вновь организованного Коммунистического Интернационала, но в узком смысле образовавшаяся коммунистическая партия исторически представляла собой левое крыло в американском социалистическом движении. Корни его уходили в глубь десятилетий, а деятельность отражала условия жизни, борьбу и чаяния американского рабочего класса»[65].

Обращает на себя внимание аналогичный процесс, имевший место в Социалистической рабочей партии США[66] и в «Индустриальных рабочих мира». В официальных документах Социалистической рабочей партии, относящихся ко времени Октябрьской революции, последняя расценивалась как великая победа угнетенного класса над буржуазией[67]. Партия выступила против военной интервенции стран Антанты в Советской России и Венгрии[68], разоблачала политику антисоветской истерии, проводимую правящими кругами США[69]. Однако весь опыт Октябрьской революции и борьба за укрепление пролетарского государства противоречили теоретическим догмам руководства Социалистической рабочей партии. Обвиняя (и не без основания) социалистическую партию в реформизме, а ИРМ — в синдикализме, лидеры Социалистической рабочей партии занимали весьма путаные в теоретическом отношении позиции, отягощенные к тому же ставшим традиционным для партии сектантством. В итоге уже к 1918 г. руководство Социалистической рабочей партии заявило о невозможности победы социалистической революции в одной России в силу ее отсталости, причем аргументы для подобных утверждений лидеры Социалистической рабочей партии черпали из теоретического багажа русских «левых коммунистов»[70]. Революционные элементы партии отмежевались от этой позиции руководства. Как следствие этого в 1919—1929 гг. многие местные организации вышли из партии и присоединились к коммунистическому движению[71].

Схожая ситуация возникла в ИРМ. Октябрь 1917 г. ускорил размежевание между революционными элементами и теми, кто, цепляясь за анархо-синдикалистские рецепты и предавая анафеме «этатизм» большевиков, все больше и больше порывал с реальным движением за освобождение труда[72]. И хотя по существу пресса ИРМ, отражая настроение рядовых членов, приветствовала Октябрьскую революцию[73], в руководстве организации ключевые посты оказались в руках людей, которым социалистическая революция в России казалась преждевременной ввиду аграрного характера страны, ее общей отсталости и т. д.[74].

Октябрьская революция дала мощный импульс для скорейшего и полного высвобождения передовой части лидеров ИРМ (Б. Хейвуд, Дж. Гарди, Э. Флинн и др.) из-под влияния синдикалистской идеологии ИРМ с дальнейшим присоединением их к коммунистическому движению. Последовавший в начале 20-х годов упадок ИРМ и утрата со стороны Социалистической рабочей партии ее политического влияния в массах рабочего класса США были проявлением кризиса анархо-синдикализма, чьи идейные основы опровергались победоносной социалистической революцией в России[75].

Каким бы сложным и неоднозначным ни было отношение различных левых течений к событиям в Советской России, оно свидетельствовало о признании со стороны большинства рабочего класса США Октябрьской революции, нанесшей мощный удар по миру эксплуатации и поставившей вопрос о социализме в сферу практического действия. «Практически, — писал Ф. Фонер, — все рабочие и прогрессивные организации Соединенных Штатов присоединились к силам, которые призывали к поддержке Октябрьской революции»[76]. Это отнюдь не противоречит тому, что реакционное руководство АФТ с первых дней Советской власти примкнуло к ее самым злобным врагам[77]. Под его нажимом съезд АФТ в 1919 г. отклонил резолюции в поддержку предложений о немедленном прекращении интервенции в Советской России. В дальнейшем антисоветизм и антикоммунизм стали осью всей внешнеполитической деятельности Исполнительного совета АФТ, что было еще одним проявлением далеко зашедшего процесса обуржуазивания профбюрократии, ее морального перерождения.

Однако реакционная политика руководства АФТ не отражала настроения большинства американского рабочего класса. Внутри самой Федерации множество крупных профсоюзов выступило с критикой политики Исполнительного совета АФТ по ряду принципиально важных вопросов рабочего движения, в том числе и по вопросу об отношении к событиям в России. В целом оппозиция официальной гомперсистской политике «классового сотрудничества» развивалась в те годы по следующим основным направлениям: оживление и заметный рост антикапиталистических настроений среди рядовых членов профсоюзов, сделавшие вновь популярным лозунг национализации основных средств производства; движение в защиту принципов самостоятельного политического действия рабочих (попытка организации Рабочей партии); участие в борьбе против интервенции, за снятие экономической блокады и за признание Советской России.

В 1915—1916 гг., развернув ура-патриотическое наступление под флагом «военной готовности», буржуазия нанесла чувствительный удар по социалистическому движению, разногласия внутри которого также способствовали ослаблению его связи с массами, с профсоюзами. В канун вступления США в войну (апрель 1917 г.) Гомперс считал, что поле битвы окончательно осталось за чисто профессионалистскими стремлениями в ущерб стремлениям социалистическим. Он ошибался.

Результаты муниципальных выборов в ноябре 1917 г. отчетливо показали, сколь основательной поддержкой пользуются социалистические лозунги и социалистические кандидаты среди рядовых рабочих. Вопрос об отношении к войне был центральным вопросом избирательной кампании. Социалисты не скрывали, что они разделяют позицию большевиков — мир без аннексий и контрибуций, отказ от территориальных захватов, немедленное прекращение кровавой бойни[78]. Незадолго до этого чрезвычайная конференция Социалистической партии США проголосовала за антивоенную резолюцию, вызвавшую ярость всей официальной Америки. Буржуазная печать усмотрела в ней вызов патриотизму и национальному единству. Многие предрекали, что антисоциалистическая кампания вытравит из сознания американского рабочего всякое сочувствие идеям, источник которых, как заявлялось, лежит за пределами Нового Света. Подсчет голосов в промышленных центрах перечеркнул надежды реакции.

Известный деятель левого крыла рабочего движения США Л. Энгдолл назвал выборы 1917 г. «величайшим триумфом социализма в Америке»[79]. Ю. Дебс писал в декабре 1917 г., что выборы зафиксировали «беспрецедентный успех» социалистической партии. Популярная газета рабочих Иллинойса «Лейбор ньюс» отмечала, что 1917 год войдет в историю рабочего движения США как год, принесший ему самые прекрасные результаты в избирательной борьбе[80]. По некоторым оценкам, если бы осенью 1917 г. в стране проводились президентские выборы, социалисты обеспечили бы себе 4 млн. голосов[81].

Выборы показали, что Нью-Йорк оставался оплотом социалистического движения. Профсоюзы города отказывались повиноваться Исполнительному совету АФТ. Длительное время ведущие позиции в рабочем движении «имперского штата» и города Нью-Йорк принадлежали многочисленным профсоюзам швейной промышленности — швейников, дамских портных, шляпников. Активная поддержка, оказанная ими социалистическим кандидатам на выборах в ноябре 1917 г., принесла социалистической партии огромный прирост голосов и выдвинула ее в число реальных претендентов на победу в ближайшем будущем. Такого успеха рабочее движение Нью-Йорка не знало со времени знаменитой кампании Г. Джорджа в 1886 г. Что же это — вновь навязчивая идея единого поземельного налога и частичных реформ? Нет, все говорит за то, что сильнейшим катализатором роста политической активности организованных рабочих Нью-Йорка на этот раз послужили стремления более высокого порядка. Американский исследователь Ласлетт устанавливает прямую связь между известием о начале революции пролетариата в России и желанием рабочих Нью-Йорка нанести поражение кандидатам буржуазии. «В то самое время, — пишет он, — когда члены союза швейников готовились отдать свои голоса за М. Хилквита (лидер социалистов. — В. М.), было получено известие о Великой Октябрьской революции в России, которое оказало огромное влияние как на отношение членов союза к войне, так и на их идеологическую позицию в целом»[82].

Съезд профсоюза швейников в 1918 г. отразил те прочные чувства симпатии и восхищения, которые испытывали его рядовые члены к великому подвигу пролетариата России. В принятой резолюции говорилось, что в Октябре 1917 г. «рабочие впервые в истории продемонстрировали решимость не дать классу эксплуататоров лишить себя плодов их собственной победы». Резолюция содержала обращение к членам профсоюзов оказать поддержку русским братьям по классу «не только потому, что многие связаны с русскими рабочими узами кровного родства и духовной близости, но и потому, что судьба первой в истории человечества великой республики рабочего класса для организованных и прогрессивных рабочих всего мира должна быть самой животрепещущей проблемой»[83].

В этом изъявлении политических настроений не было ничего общего, как видим, с панацеями в духе Г. Джорджа. Ласлетт приходит к выводу: «Социализм в рядах профсоюза швейников не только благополучно пережил первую мировую войну, но и в определенном смысле даже получил дальнейшее распространение — частично за счет существования сильной радикальной традиции, источниками которой были тяжелейшие условия работы в потогонных мастерских и жизнь в городских гетто, а частично за счет импульса, полученного от социалистической революции в России»[84]. Экономический кризис 1921—1922 гг. вынудил руководителей союза выступить с призывом к рабочему движению США поддержать идею национализации всей промышленности[85].

Русский пример, продемонстрировав осуществимость и практичность идеи обобществления средств производства и научного планирования экономики, вызвал сочувствие и признание не только у швейников. В 1917—1918 гг. социалистические резолюции на съездах профсоюзов, как правило, встречали поддержку значительного числа (а порой и большинства) делегатов. В декабре 1917 г. союз рабочих пивоваренной промышленности высказался в поддержку программы социалистической партии[86]. На известие об Октябрьской революции печатный орган союза откликнулся с энтузиазмом. Журнал приветствовал трудящихся России в связи с освобождением их от угнетения и выразил надежду, что этому «примеру последуют угнетенные и порабощенные народы других стран». Клеветническая кампания буржуазной печати США в отношении Советской власти была осуждена[87]. Нельзя не отметить в этой связи, что поражение революционного пролетариата Берлина в январские дни 1919 г. расценивалось печатным органом союза как катастрофа, преграждающая путь к созданию новой, социалистической Германии[88].

Требование национализации угольной промышленности и передачи ее «под демократический контроль» было выдвинуто Объединенным союзом горняков и поддержано рабочими во время стачек шахтеров летом и осенью 1919 г.[89]. Резолюция о национализации собственности шахтовладельцев, так же как и резолюции о национализации железных дорог и создании рабочей партии, была горячо поддержана съездом союза в 1919 г. Причем рабочая партия рассматривалась как мощный инструмент в борьбе за национализацию угольных шахт и «других ключевых отраслей промышленности». Съезд союза горняков в Индианаполисе (сентябрь—октябрь 1921 г.) еще раз высказался в поддержку резолюций, требующих национализации угольной промышленности, организации фермерско-рабочей партии и амнистии политических заключенных. По предложению участвовавшего в работе съезда Уильяма Фостера съезд обратился ко всем местным организациям с предложением о сборе средств с целью оказать помощь Советской России в борьбе с последствиями засухи[90].

Гомперс пытался представить эти факты как результат «интриг кучки социалистов». Однако большинство лидеров союза, не являвшихся социалистами, своими выступлениями опровергли доводы Гомперса. К их числу принадлежали и Дж. Льюис и Дж. Брофи. Например, в статье «Национализировать шахты!» Дж. Брофи писал в ноябре 1921 г.: «Мы верим в принципы разумно планируемой экономики. Мы верим, что есть только один путь, который ведет к разумной организации угольной промышленности, — ее национализация»[91]. Выступая в палате представителей конгресса США летом 1922 г., президент Объединенного союза шахтеров Дж. Льюис также заявил, что видит в национализации угольной промышленности единственное средство решения тяжелых проблем, с которыми она сталкивается[92].

Возникший в ходе обострения трудовых конфликтов в текстильной промышленности Объединенный союз текстильщиков Америки (1919 г.) высказался за немедленное установление контроля рабочих над производством[93]. Но, пожалуй, наиболее показательным являлось движение за национализацию железных дорог, пионером которого с 1890 г. выступала Межнациональная ассоциация механиков, насчитывавшая в 1919 г. свыше 300 тыс. членов[94]. В феврале 1918 г. профсоюз подтвердил верность принятой ранее платформе, предусматривавшей введение «общественной собственности на все предприятия общественного пользования»[95]. В дальнейшем, однако, профсоюз механиков сосредоточил свои усилия на агитации в пользу принятия внесенного в конгресс США «плана Пламба», предусматривавшего национализацию железных дорог[96]. «План Пламба» был выдвинут всеми Братствами железнодорожников и поддержан другими профсоюзами АФТ (несмотря на протесты Гомперса)[97], Беспартийной лигой (прогрессивная фермерская организация) и многими другими общественными группами.

В целом свыше 6 млн. американских граждан через свои организации одобрили «план Пламба»[98]. 90% рабочих-железнодорожников поддержали идею всеобщей стачки в защиту требования национализации железных дорог[99]. Большая часть профсоюзных руководителей АФТ требовала распространения плана и на другие отрасли промышленности, помимо железнодорожного транспорта[100]. Движение за обобществление транспорта и коммунальных предприятий путем передачи собственности в руки городских муниципалитетов получало, как свидетельствовала рабочая печать, все возрастающую поддержку, невзирая на поднятую буржуазией «шумиху по поводу социализма, большевизма, свободной любви и т. д.»[101]. Несмотря на все старания Гомперса, съезды АФТ в 1920 и 1921 гг. приняли резолюции о национализации железных дорог[102]. Так называемый «доклад меньшинства», положенный в основу денверской резолюции (1921 г.), в первоначальном варианте предусматривал национализацию всех основных отраслей промышленности[103].

Тиражи коммунистической газеты «Тойлер» в начале 20-х годов оставались все еще небольшими, но настроения в рабочей среде газета улавливала чутко, безошибочно определяя то главное в опыте Октября, что приковывало к себе ее пристальное внимание. «Государство рабочих и крестьян, — заявлялось в передовой, посвященной 5-й годовщине Октябрьской революции, — является первой попыткой осуществить социалистическую мечту завоевания власти неимущими слоями населения с целью создать общество без эксплуататоров, общества подлинного равенства и братства. И рабочие всего мира измеряют достижения России в этом смысле не аршином торгашей, а другим мерилом, выше всего ставя мужество, самоотверженность и мудрость, с которыми эта страна решает поставленную задачу. Сейчас важно отметить не только то, что уже завоевано Страной Советов, но и грандиозность проблем, подлежащих решению. Если исходить из этого, то следует признать, что Советская Россия достигла невозможного. Окруженная со всех сторон кровожадными силами международного капитализма, сражаясь одновременно на всех фронтах, отрезанная блокадой от остального мира, без техники, транспорта и горючего, необходимых для восстановления промышленности, лишенная ресурсов из-за оккупации страны белогвардейцами, Советская Россия выстояла. Но она не только поборола эти ужасные трудности, она еще и добилась замечательных успехов. Она создала совершенно новую политическую систему, в основе которой лежит принцип рабочего контроля, Советскую систему. Она выработала новую экономическую организацию промышленности, базирующуюся на научных основах. Огромный прогресс наблюдается в области просвещения и досуга масс, о чем в капиталистических странах могут только мечтать. Замечательные успехи были достигнуты и в области медицинской помощи и социального обеспечения»[104].

Движение в профсоюзах за создание рабочей партии (первая половина 20-х годов) во многих своих чертах отражало то, что было впитано сознанием рабочих за годы революционного подъема. В начале 1919 г. идею о создании такой партии выдвинула Чикагская федерация труда (филиал АФТ), обнародовавшая программу из 14 пунктов. Она требовала, в частности: «демократического контроля» над промышленностью, национализации природных ресурсов, железных дорог, телеграфа, судов, коммунальных предприятий, угольных шахт, элеваторов, представительства рабочих в правительстве, разоружения, «открытой дипломатии» и борьбы с «экономическим империализмом»[105]. Социальная часть программы чикагских профсоюзов предусматривала установление 8-часового рабочего дня, уравнение социального статуса женщин с мужчинами, ликвидацию безработицы путем развертывания общественных работ, создание системы социального страхования по болезни, восстановление свободы слова, собраний и печати. Решительно была поддержана идея всеобщего разоружения под контролем представителей рабочих в международных организациях[106].

Отмечая половинчатость многих пунктов программы и стремление ее авторов всецело полагаться на парламентские методы борьбы, нельзя забывать, что она представляла собой огромный шаг вперед рядом с официальными идеологическими догмами АФТ и политической платформой ее руководства. 14 пунктов Чикагской федерации труда были положены в основу платформы образовавшейся осенью 1919 г. Рабочей партии Америки (с центром в Чикаго). В июле 1920 г. на базе этой партии была создана Рабоче-фермерская партия. В том же году, открывая съезд партии, президент Чикагской федерации труда Дж. Фитцпатрик говорил, что близится день, «когда рабочие Соединенных Штатов будут в состоянии объединить свои усилия и сделать то, что осуществила Россия»[107].

Гомперс приложил максимум усилий, чтобы не допустить присоединения к движению за создание рабоче-фермерской партии основных сил профдвижения США. Однако ему не удалось добиться и абсолютного послушания. Нельзя не отметить в этой связи тот отрицательный прием, который встретила попытка Гомперса протащить на очередном съезде союза дамских портных (1920 г.) выдвинутую им резолюцию, превозносившую деятельность так называемого Беспартийного комитета АФТ во время избирательной кампании 1920 г. Делегаты не только отвергли такого рода оценку, но и признали, что традиционная политика хвостизма АФТ потерпела фиаско, поскольку помогла реакции одержать верх. Гомперс требовал подтвердить лояльность обеим буржуазным партиям, съезд же единодушно выразил свою солидарность с томящимся в тюрьме Ю. Дебсом — «испытанным знаменосцем экономического и политического освобождения рабочего класса»[108]. В скором времени многие другие ведущие профсоюзы США высказались за создание рабоче-фермерской партии. Так, например, поступили союз горняков, ассоциация механиков и др.[109]. Профсоюзы железнодорожников выступили инициаторами создания Конференции за прогрессивное политическое действие (февраль 1922 г.). Как заявляли руководители КППД, ее присоединение к движению за создание третьей партии в будущем могло стать неизбежным[110].

По тону рабочей печати, по духу многих выступлений рабочих лидеров можно судить, чем вызваны были перемены в миропонимании рабочих, в их классовом самосознании. Если речь шла не об органах откровенно антисоциалистической, консервативной ориентации, тема Октября повсюду звучала отчетливо. Уже одно это свидетельствовало об утрате притягательной силы фальшивой идиллии социальной гармонии при капитализме — настолько обнаженной в свете событий в России представала ее реальная сущность, выраженная в отношениях господства и подчинения, в беспредельном эгоизме правящего класса, мотиве прибыли, толкающего человечество на мировые бойни. Разговоры о возможности достигнуть прочного и длительного примирения рабочих и капиталистов воспринимались уже как чистейший эвфемизм либо как фантастическое допущение, и не более того.

При оценке всех событий прогрессивная печать подходила с новых позиций. Октябрь 1917 г. проложил историческую межу в судьбах современного общества, в судьбах рабочего движения. С его победой эпоха локальных, партизанских стычек с капиталом кончилась, наступила эпоха открытых глобальных столкновений. Классовая борьба во всем мире вступила в качественно новую фазу. После Октября инициатива переходит к антикапиталистическим силам, а вместе с тем увеличивается многократно острота основного конфликта. Борьба между классом эксплуататоров и организованным рабочим движением, писал, например, видный деятель коммунистического движения Р. Майнор, изменяет свои формы, делая необходимым для каждого социального слоя и каждого члена общества в отдельности найти свое место по ту или иную сторону баррикад[111].

Интерес в этой связи представляют и выступления президента Объединенного союза швейников С. Хилмэна в Монреале в январе 1918 г. «Мир вступил в новую эру, — говорил он в клубе бизнесменов, — эру утверждения новых принципов социальной демократии в промышленности. Я не собираюсь спорить с вами сегодня по поводу высказываемых мною соображений. Перемены неизбежны — каков будет ваш ответ?» Рабочее движение, продолжал он, прониклось новым сознанием своей силы, своей ведущей роли в общественной жизни и полно решимости постоять за свои интересы. Для этого существуют два пути — путь русской революции и путь парламентский, т. е. реформистский. История сделала свой выбор и, хотят того капиталисты или не хотят, они должны сообразовывать свою политику с новыми условиями[112]. Выступая в тот же день перед рабочей аудиторией — членами местного отделения возглавляемого им союза, Хилмэн говорил о необходимости передать в руки трудящихся управление промышленностью, поскольку частный капитал не в состоянии решить проблему безработицы. «Старый порядок», особенно в Европе, потерпел банкротство, сказал он в заключение. «Долгом рабочего движения является реорганизовать общество на конструктивных началах»[113]. Вечером того же дня в письме жене Хилмэн признался, что говорил рабочим то, что они хотели услышать от него: «Труд будет править свободным миром»[114].

Альтернатива господствующему в странах капитала порядку, писал осенью 1921 г. еженедельник профсоюза дамских портных в рецензии на книгу У. Вейла, редактора «Нью рипаблик», пропагандировавшего идею мирного устранения всех внутренних противоречий буржуазного общества, «есть революция и классовая борьба. Когда хозяева промышленности и правительственные чиновники проповедуют утешительное евангелие классовой гармонии, вполне оправданно усомниться в искренности этой проповеди…»[115]. Общим убеждением рабочих Европы, отмечалось в другом номере того же журнала, является неприятие «старого порядка». Он должен уступить место социализму[116]. Указав на тяжелое положение трудящихся США, в передовой статье, опубликованной 1 июля 1921 г., газета рабочих скотобоен писала: «Как долго будут существовать эти условия, зависит от самих рабочих. Но сами по себе они предвещают закат господствующего уклада, свидетельствуют об упадке капиталистической системы. Рабочие доказали, что если их вынуждают жить в таких условиях, а бремя угнетения становится невыносимым, то в этом случае они сбрасывают его»[117]. В каждой фразе передовицы сквозил намек на события, сделавшие неизбежной революцию в России.

Итак, для тех, кто привык думать, что американские тред-юнионы — лучшая защита против социализма, пришло время признать, что власть мещански-индивидуалистического идеала не является абсолютной. Не кто иной, как Гомперс, призывавший американцев безоговорочно осудить большевизм и уверявший, что русский народ только из-за невежества и голода воспринял идею диктатуры пролетариата, уже в 1920 г. предупреждал, что Соединенные Штаты больше не застрахованы от проникновения революционных идей. «Россия, — писал он, — стоит перед нашим сознанием как постоянно пылающий факел»[118].

*

Стремясь не допустить опасного воспламенения скопившегося в больших массах горючего материала и отлично сознавая, каким сильным является влияние революционного примера России, Гомперс и его ближайшее окружение развернули антисоветскую кампанию среди членов тред-юнионов. С точки зрения гомперсистов, любые акции против «злонамеренного большевизма» — интервенция, блокада — были оправданы. Главный довод в общей форме звучал следующим образом: большевизм есть заговор международных террористов, проповедующих насильственное ниспровержение законных правительств, в том числе в США и Канаде, следовательно, война против них есть долг каждого, кто верит в демократию[119].

Однако, помимо воли верхушки АФТ, рабочий класс США принял самое активное участие в широком движении против интервенции в Советской России. Борьба трудящихся Америки в защиту Советской России еще раз подтвердила наличие у Октябрьской революции той всемирной основы, которая, по словам В. И. Ленина, была бесконечно более значительной, «чем в каких бы то ни было прежних революциях»[120]. Движение против интервенции, проходившее в Соединенных Штатах под лозунгом «Руки прочь от Советской России!», захватило и пестрые слои мелкобуржуазной демократии (фермерство, интеллигенция и пр.). Уже в начале 1918 г., когда войска кайзеровской Германии двинулись на Советскую Россию, в массах американских рабочих поднялось движение помощи революционным русским рабочим[121]. «Тогда, — писал Б. Рейнштейн, — почти во всех крупных промышленных центрах Америки возникло движение в пользу рекрутирования солдат для отправки в ряды российской Красной Армии…»[122]. В связи с немецким наступлением нью-йоркская организация социалистической партии направила послание рабочим Германии и Австро-Венгрии, призывая их сорвать попытки правящих кругов этих стран задушить русскую революцию. «Поход Германии на Россию, — говорилось в послании, — является ударом по рабочему классу и демократии во всем мире»[123].

Во многих городах страны возникли организации, дружественные Советской России: Лига друзей Советской России, «Правда о России» и др. В конце 1918 — начале 1919 г. в Бостоне, Чикаго, Кливленде и т. д. прошли демонстрации, митинги и конференции трудящихся под лозунгами признания Страны Советов и прекращения интервенции. 2 февраля 1919 г. в Вашингтоне состоялся большой митинг, организованный видными представителями американской общественности, на котором была принята резолюция о выводе американских войск из России.

Начиная со второй половины 1919 г. движение стало приобретать все более организованный характер. Коммунистическая партия и Коммунистическая рабочая партия одной из главных своих задач считали организацию борьбы американского пролетариата в защиту Советской Республики. Лига друзей Советской России провела сборы подписей под петицией, призывавшей отозвать американские интервенционистские войска из Советской России, прекратить экономическую блокаду Страны Советов и отказаться от сотрудничества США с белогвардейскими правительствами[124]. Петиционная кампания длилась с июня 1919 г. по январь 1920 г. Многочисленные рабочие организации поддержали петицию Лиги. В итоге под петицией было собрано свыше миллиона подписей.

Под нажимом рядовых членов все большую поддержку движению в защиту Советской России и предоставления материальной помощи районам, пострадавшим от засухи, начали оказывать многие крупные профсоюзы и объединения тред-юнионов, входивших в АФТ[125]. В сентябре 1919 г. съезд Объединенного союза горняков принял резолюцию, требующую дипломатического признания правительством США Советской России. Резолюции в поддержку Советов принимались профсоюзами металлистов и машиностроителей Нью-Йорка, Чикагской федерацией труда, профсоюзами Сиэтла и др. В Нью-Йорке активную деятельность против интервенции и империалистической блокады Советской России проводил ведущий рабочий союз города — союз швейников[126].

Рост оппозиции интервенции во многом был обусловлен нежеланием американских солдат воевать за чуждые им интересы. Сержант американской пехоты в письме из Архангельска, опубликованном в феврале 1919 г. в детройтских газетах, замечал: «Успех американских армий в прошлых войнах связан с тем, что они всегда полностью понимали цели, за которые сражались. Этого нельзя сказать об экспедиционных войсках, посланных в Россию. Мы абсолютно не понимаем причину нашего присутствия здесь…» Другой солдат писал: «Мы теперь боремся с большевиками, но русские люди не оказывают нам никакой поддержки. Они все против нас, за исключением капиталистов, которые одни и молят союзников о помощи. Народ же считает всю эту проблему своим внутренним делом, а мы не имеем никакого права убивать кого-либо из этих русских… Мы считаем, что США совершенно не представляют себе обстановки в России»[127].

Как известно, ряд американских частей, находившихся в России, отказался выполнять приказы командования. Так или иначе все эти факты становились известны в США и вызывали усиление кампании за вывод американских войск из России. Уже в 1918 г. члены конгресса и должностные лица получали много писем. Автор одного из них заявил: «В Детройте чувство протеста против нахождения американских войск в России кристаллизуется и становится все более сильным, о чем свидетельствует огромное число писем, содержащих этот протест и ежедневно публикуемых во всех детройтских газетах»[128]. На съезде Объединенного профсоюза рабочих автомобильной и авиационной промышленности в 1920 г., большинство членов которого составляли рабочие Мичигана, была принята резолюция против несправедливых действий США и других стран — участия в войне и блокаде Советской России[129].

На съезде АФТ в 1919 г. на рассмотрение делегатов было представлено множество резолюций, требующих снятия блокады Советской России и признания ее правительства. Такие резолюции вносили представители центральных советов профсоюзов Портленда, Кливленда, Акрона, Сиэтла, федераций труда Пенсильвании. Все они были отклонены комитетом по резолюциям, но, уступая давлению делегатов, комитет рекомендовал принять резолюцию, требующую «немедленного вывода американских войск» из России[130].

Руководство АФТ, стремясь обосновать свою позицию, выдвинуло серию «аргументов», которые (так было задумано) должны были убедить рабочих Америки послушно следовать курсу антисоветчиков в госдепартаменте. В частности, утверждалось, что Советы не являются демократическими органами; государственный строй новой России непрочен, поскольку опирается лишь на рабочий класс; государство диктатуры пролетариата есть зло, так как оно подрывает моральные устои мировой цивилизации[131]. Вывод: советский режим недолговечен, поэтому Соединенные Штаты не должны признавать большевиков, чтобы не продлевать их агонии.

Тем знаменательней было выступление С. Хилмэна, приехавшего из Советской России в 1921 г. и выступившего с брошюрой «Реконструкция России и задачи рабочего движения», которая получила самую широкую поддержку в рабочей среде. Брошюра президента Объединенного союза швейников убедительно опровергала доводы противников реалистического курса в отношении Советской России. Ее автор предлагал всем в Америке, кто поверил выдумкам об «ужасах» большевизма, взглянуть правде в глаза. В России, писал он, «даже в условиях разрухи налажен и поддерживается порядок», растет производство, а рабочий класс воспитывается в духе понимания своей высокой миссии в обществе. Говоря о встречах с руководителями Советского государства, Хилмэн писал, что он обнаружил в их лице «практичных, реалистически мыслящих, мужественных и способных людей». Хилмэн резюмировал: «Я хотел бы сказать, что власть этих руководителей более значительна, чем где-либо в другом месте, по причине того в том, что она опирается на добровольную поддержку народов России»[132].

С резкой отповедью руководству АФТ и Гомперсу выступила Детройтская федерация труда. В специальном послании ко всем городским объединениям АФТ и местным тред-юнионам, входившим в федерацию труда штата, ее руководители заявили: «Мы знаем, …что общая информация о России, циркулирующая по каналам прессы, является либо фальшивой, либо серьезно искажающей действительное положение вещей. В действительности Советское правительство России является тем правительством, которое заслуживает поддержки рабочего класса. Меры, которые оно принимает для ликвидации трудностей, вставших перед ним в эти четыре года, достойны одобрения, а вовсе не критики». Послание заканчивалось призывом ко всем профсоюзам АФТ развернуть кампанию за присоединение к Профинтерну[133].

На протяжении всего рассматриваемого периода «русский вопрос» не сходил с повестки дня рабочего движения США. Не проходило ни одного съезда АФТ, на котором бы он не дебатировался, и притом самым активным образом. «На последнем съезде АФТ в Монреале (1920 г.), — писал о своих впечатлениях профсоюзный функционер в редакцию журнала союза литейщиков, — выборы президента федерации и резолюции с выражением симпатий и добрых пожеланий американских рабочих русским рабочим и, в частности, Советам, кажется, были самыми важными пунктами общей дискуссии…»[134].

Съезд союза рабочих пивоваренной промышленности в 1920 г. осудил помощь, которую правительство США оказывало Антанте, развязавшей «империалистическую и контрреволюционную войну» против Советской России. Признание Соединенными Штатами Советского государства рассматривалось делегатами в качестве абсолютно необходимой меры[135]. На съезде АФТ в 1920 г., в разгар борьбы против очередного наступления Антанты на Советскую страну, делегация союза дамских портных внесла резолюцию, называвшую американскую интервенцию в России «самым гнусным преступлением против суверенного свободного народа, с которым американский народ всегда жил в мире». Резолюция требовала вывода всех войск союзников из России и признания Советского правительства[136]. Руководство профсоюза дамских портных всегда при случае готово было заявить, что оно не одобряет «методов большевиков», но относило себя к числу «друзей русской революции» и осуждало контрреволюционные походы («от Колчака до генерала Голода»)[137].

Как известно, прекращение американской интервенции в 1920 г. не означало, что Соединенные Штаты отказались от планов насильственного ниспровержения Советской власти. Нападение буржуазно-помещичьей Польши на Советскую страну показало, что Вашингтон вместе с Лондоном и Парижем остался верным прежнему курсу, но предпочитал осуществлять его «чужими руками». Однако новая попытка сколотить антисоветский блок натолкнулась на сильную оппозицию рабочего движения США. Пример рабочих Англии, Франции и Италии, развернувших широкое движение солидарности с революционным пролетариатом Советской России, был поддержан в США[138]. Большую роль сыграла пропагандистская и организационная деятельность коммунистов. Сообщения о митингах, демонстрациях, резолюциях с выражением готовности активно противодействовать переброске солдат и военного снаряжения для армии Пилсудского не сходили с полос рабочей печати.

В принятой резолюции Чикагской федерации труда говорилось о поддержке решения европейских рабочих начать всеобщую стачку в случае объявления правительствами Англии, Франции и Италии войны Советской России и содержался призыв к АФТ созвать общенациональную конференцию солидарности с русским рабочим классом «в целях предотвращения военной мобилизации» и удержания правительства США от последнего шага — прямого вмешательства в конфликт на стороне буржуазно-помещичьей Польши[139]. Гомперс назвал эту резолюцию «безответственным» призывом к всеобщей стачке. Однако руководители Чикагской федерации труда рассматривали свой демарш под иным углом зрения. Долг американского рабочего движения, говорили они, — дать почувствовать правительству то возмущение, которое они испытывают в связи с попытками «мешать русскому народу самостоятельно решать стоящие перед ним проблемы»[140].

Когда в конце 1921 г. Соединенные Штаты с помпой возвестили о созыве Вашингтонской конференции по «разоружению», отказавшись одновременно послать приглашение участвовать в ней Советской России, левое крыло рабочего движения США сразу же разгадало смысл этого нового проявления интервенционистской политики. Отклики рабочей печати свидетельствовали о негативной реакции американских рабочих на контрреволюционные планы госдепартамента. «Существует несколько причин, — писалось в газете рабочих г. Омаха, — почему Россия не могла быть приглашена на эту конференцию, цель которой — смягчить острейшие противоречия между империалистическими соперниками путем передела сфер влияния. Согласно этим планам Россия, Китай и другие страны подлежат разделу. Делегаты России, не преследующей никаких империалистических целей, если они будут приглашены за круглый стол переговоров, получат возможность разоблачить с трибуны конференции замыслы ее инициаторов»[141]. Вашингтонская конференция, писал журнал «Джастис», ничего не имеет общего с разоружением. Это сговор империалистов, вынашивающих планы раздела Китая и присвоения сибирских рудников путем открытого «силового давления». Рабочие тех стран, которые станут объектами этого нового натиска империализма, первыми почувствуют на себе тяжесть «отеческой» руки новых «миротворцев»[142].

Значительную активность проявили профсоюзы США, добиваясь восстановления и нормализации экономических связей между Соединенными Штатами и Советской Россией. Экономический кризис 1920—1921 гг. дал в руки профсоюзов сильный аргумент в пользу агитации за советско-американское торгово-экономическое сотрудничество. Рабочие видели в развитии такого сотрудничества возможность смягчить удары безработицы, входившей в их дом. Отповедью сторонникам политики экономического удушения Советской власти звучали письма рядовых членов тред-юнионов в редакции газет и журналов. Отказ от торговли с Советской Россией, утверждали авторы, наносит ущерб и американским трудящимся. «Спросите вашу жену, — писал в редакцию журнала профсоюза литейщиков один из его подписчиков, — которая каждый день три раза должна накормить вас самих и ваших детей, что она думает об экономической блокаде России. Может быть, она-то посоветует вам протестовать против этого»[143].

В сентябре 1920 г. съезд Межнациональной ассоциации механиков принял резолюцию, уполномочивающую президента союза посетить Советскую Россию, с тем чтобы совместно с советскими руководителями изучить вопрос об экспорте машин из США в Советскую Россию. Тем самым делегаты съезда фактически отвергли правительственную политику эмбарго на торговлю с первым в мире социалистическим государством[144], а вместе с ней и столь непопулярную среди рабочих Америки политику дипломатического непризнания РСФСР.

Значение подобных проявлений солидарности различных отрядов рабочего класса США с пролетариатом Советской России становится еще более ясным в свете провозглашения официальным Вашингтоном 10 августа 1920 г. печально знаменитой «доктрины Колби». Мир был взбудоражен этим, как говорилось в соответствующем документе НКИД РСФСР, «совершенно необычным в дипломатической практике полемическим выпадом против политики и самого строя Советской России»[145], представляющим собой попытку дискредитировать советский строй путем клеветнических обвинений. Нота Колби своим адресом имела не только европейские столицы, но и общественность США. В связи с этим уже тогда Советское правительство выражало убеждение, что «не только трудящиеся массы, но и более дальновидные представители деловых кругов Северной Америки отвергнут близорукую и вредную для самой Америки политику, выраженную в ноте г-на Колби, и в близком будущем между Россией и Северной Америкой, точно так же как и между Россией и Англией, установятся нормальные отношения, несмотря на глубокую противоположность их строя»[146].

Советское правительство имело все основания утверждать, что враждебные акты вроде ноты Колби не отражают мнения американского народа, и в частности американских рабочих[147]. И действительно, если режим Пилсудского, развязавший войну с Советской Россией и толкавший Польшу на путь губительных внешнеполитических авантюр, счел необходимым выразить правительству США признательность за «моральную поддержку»[148], то от собственного народа он такой поддержки не получил.

21 ноября 1920 г. на конференции представителей профсоюзов Большого Нью-Йорка, в которой приняли участие 512 делегатов, был образован Американский рабочий альянс содействия торговле с Россией, представлявший свыше 800 тыс. организованных рабочих. Альянс немедленно обратился к госдепартаменту с требованием установить торговые отношения с Советской Россией, что, как говорилось в резолюции конференции, могло содействовать уменьшению безработицы в США. В состав руководства Альянса вошли лидеры крупнейших профсоюзов США — швейников, дамских портных, механиков, шляпников, меховщиков, судовых механиков, учителей, маляров и т. д. Всем было ясно, что имелось в виду, когда в обращении к общественности Американский рабочий альянс отвел как преднамеренную ложь заявление о «непрочности русского правительства»[149]. Деятельность Альянса повсюду встречала поддержку местных рабочих организаций.

С одобрением целей Альянса выступили 12 межнациональных и национальных союзов АФТ, многие штатные федерации профсоюзов, центральные рабочие советы 72 городов, представлявшие свыше 2 млн. рабочих. Это означало, что больше половины членов АФТ посредством своих полномочных представителей высказались в поддержку возобновления самых широких экономических связей с Советской Россией, а следовательно, разделяли точку зрения тех руководителей рабочего движения, которые настаивали на разрыве с официальной установкой АФТ и правительства[150].

В основе этого движения лежали, казалось бы, чисто материальные интересы американских рабочих. Однако политическая подоплека подобных выступлений была также самоочевидной. Нелишне напомнить, что в специальном разъяснении по поводу «доктрины Колби» в связи с запросом президента АФТ Гомперса государственный секретарь Ч. Юз еще раз подтвердил, что главным мотивом политики непризнания Советской России является стремление добиться восстановления капиталистического строя в России[151]. По-видимому, Юз рассчитывал на сочувствие американских рабочих. И просчитался.

Большинство американских рабочих не разделяло надежд Юза и не было согласно с Гомперсом в вопросе о том, чью сторону им следовало занимать в великом конфликте между капитализмом и социализмом. Орган консервативного Братства паровозных машинистов в марте 1922 г. обрушился с резкой критикой на лидеров АФТ, обвинив их в попытке самовольно присвоить себе право говорить от имени рабочих в случаях, когда дело касалось отношений США и Советской России. «Нас не интересует мнение м-ра Гомперса о русском правительстве…, — писал журнал, — это его частное дело… Мы, однако, поражены его непоследовательностью, когда он в одно и то же время проповедует разоружение и дружбу между народами и тут же призывает к изоляции и удушению крупнейшей страны в Европе. Точно так же, как сверкающие золотом французские генералы, он жаждет мира, но только после того, как прольется кровь большевиков. В то же время нас не может не касаться стремление Гомперса, выдавая свою позицию за позицию американских рабочих, официально побуждать американское правительство к тому, чтобы оно проводило антисоветский курс во внешней политике. Для американских рабочих он принесет нужду, а Европе — хаос»[152].

Движение за возобновление торговых отношений с Советской Россией, писал еженедельник Объединенного союза швейников, имеет «замечательный» успех у рабочих — членов профсоюзов. Только в начале 1921 г. за нормализацию экономических связей с Советским государством высказались профсоюзы Чикаго, Сент-Луиса, Филадельфии, Мариона (штат Огайо), Сан-Франциско, Толидо (штат Огайо) и многих других городов[153]. Покровительство, оказанное госдепартаментом атаману Семенову, приехавшему в США весной 1922 г., вызвало осуждение рабочей печати, в том числе и тех органов, которые далеко не всегда объективно освещали ход революции и политику Советского государства[154].

Протест вызвали ставшие достоянием гласности неблаговидные действия внешнеполитического ведомства США, пытавшегося вызвать из царства теней посла «правительства Керенского» в качестве «законного» представителя русского народа. Высмеяв эти неуклюжие маневры, журнал «Джастис» заключал: «Сегодня эта похвальная прямота нашего государственного департамента устраняет всякие недоумения по поводу действительной политики США в отношении России. Эта преданность памяти невосстановимому прошлому выглядит очень трогательной, особенно в свете изменений, которые наблюдаются в позиции Англии»[155]. Журнал имел в виду публичные заверения Лондона об отказе от попыток силой ниспровергнуть Советскую власть[156].

Понимание и одобрение в рабочем движении США нашла деятельность советской дипломатии на Генуэзской конференции. Рабочая печать сразу же отметила моральное превосходство принципов, утверждаемых новой Россией в международных делах, над дипломатией империалистических держав. Как известно, широкая антисоветская кампания под флагом востребования уплаты Советской властью всех довоенных и военных долгов царской России, развернутая буржуазной пропагандой, преследовала цель, в частности, в невыгодном свете представить в глазах трудящихся Англии, Франции, США социалистическую революцию большевиков, искусственно вызвать у них возмущение политикой «новых правителей России», незаконно-де присвоивших чужие деньги. Вопрос о долгах, таким образом, превращался в один из важнейших вопросов идейно-политического противоборства двух дипломатий.

Расчет сделать Советскую Россию объектом общественного негодования не оправдался. Позиция Советской России, ясно выраженная в заявлениях Советского правительства, готового обсудить самые сложные вопросы на основе делового сотрудничества и на равноправных условиях, завоевала признание массовых организаций рабочего класса капиталистических государств. США не были исключением.

«На предстоящей международной конференции (в Генуе. — В. М.), — писала в феврале 1922 г. рабочая газета г. Омаха, — которая откроется в скором времени, Россия предполагает предъявить свои контрпретензии в связи с нанесенным ей ущербом от интервенции, к которой прибегли против нее Франция, Англия и США, а также в связи с экономической блокадой. Величина этих претензий в денежном выражении выше той суммы, которую Россия должна вышеозначенным державам и их гражданам. Одна из главных причин, почему американские политические лидеры не желают публичного обсуждения этого вопроса, состоит в том, что волей-неволей в ходе его будет затронут и вопрос об интервенции и блокаде, которым будет очень трудно найти оправдание. Военные действия против России, развязанные президентом Вильсоном без согласия конгресса, являются предметом, особо уязвимым для критики»[157].

Мирная инициатива, с которой советская дипломатия выступила на Генуэзской конференции, произвела на прогрессивные силы США самое благоприятное впечатление. Отклики рабочей печати говорили о том же. «Советская делегация…, — писал, комментируя ход конференции, журнал союза дамских портных, — занимает очень гибкую и миролюбивую позицию. Если французы ждали, что русские приедут в Геную с обоймой кровожадных речей, для того чтобы поджечь мировую революцию, и таким образом позволят им встать в позу «защитников» мировой цивилизации, то они жестоко ошиблись»[158]. Попытки представить Советскую Россию источником военной опасности, утверждал журнал, провалились[159]. Как выглядела в этой связи позиция США? Журнал приходил к следующему выводу: «Надменность, убожество и глупость политики США в отношении России сейчас признаны всеми»[160].

Октябрьская революция не только отняла у армии интервенции ее солдат. Она еще открыла и новый этап в развитии принципа пролетарского интернационализма. В. И. Ленин в письме Хилмэну отмечал, что в «наиболее передовых капиталистических странах» миллионы рабочих, еще не разделяющих взгляды коммунистов, тем не менее готовы помочь Советской России. Классовый инстинкт подсказывал им, что «всякая победа международной буржуазии над Советской Россией означала бы величайшую победу всемирной реакции над рабочим классом вообще»[161]. Сама логика ленинской мысли определенно указывала на то, что американское рабочее движение дало тогда достаточно доказательств в пользу именно такого вывода.