Американская монополистическая буржуазия и «новый курс» Ф. Д. Рузвельта (1932–1940 гг.)

А. А. Кредер

Социально-экономическая и политическая история США 30-х годов XX в. — разработанная тема в советской американистике. Советским историкам удалось аргументированно и всесторонне доказать, что «новый курс» Ф. Д. Рузвельта означал с экономической точки зрения форсированное развитие государственно-монополистических элементов в американской экономике, а с социальной точки зрения буржуазно-реформистскую политику социального маневрирования[1]. Единодушные в оценке сущности «нового курса», советские историки столь же единодушно указывают на характерную деталь политической борьбы 30-х годов — антирузвельтовские настроения монополистической буржуазии США[2]. Налицо, таким образом, парадоксальная ситуация: монополистическая буржуазия выступает против государственно-монополистического капитализма. Эта проблема, уже поставленная в советской американистике, нуждается в специальном рассмотрении. Ценность такого рассмотрения определяется, на наш взгляд, тем, что оно подводит нас к более широкой и актуальной проблеме — пути и формы приспособления монополистической буржуазии к социально-экономическим реальностям эпохи общего кризиса капитализма.

В данной статье предпринята попытка выяснить отношение монополистической буржуазии США к основным мероприятиям «нового курса» и проследить эволюцию взглядов деловых кругов на наиболее актуальные вопросы политической борьбы 30-х годов.

Начавшийся в 1929 г. экономический кризис обещал быть весьма опасным для американской монополистической буржуазии, рекламировавшей себя гарантом вечности экономического «процветания» 20-х годов. Поэтому первым и естественным движением крупного капитала было стремление предотвратить разрастание кризиса. Сделать это «большой бизнес» намеревался в полном соответствии с принятыми в 20-е годы нормами, т. е. при минимальном вмешательстве государства. Но кризис оказался намного серьезнее, выявив непригодность традиционных форм борьбы с ним и вызвав тем самым рост озабоченности в отношении перспектив развития событий.

Особую тревогу вызывал быстрый рост безработицы[3]. Осознавая реальную угрозу радикализации народных масс, часть монополистической буржуазии готова была признать, что в 20-е годы сложилось неравенство в распределении доходов, обусловившее несоответствие массового спроса уровню производства и, тем самым, — экономический кризис. Сторонники этой точки зрения — П. Мэйзур (директор «Леман корпорейшн»), Э. Файлен (крупный бостонский торговец), Дж. Своуп (президент «Дженерал электрик»), Г. Гарриман (с 1932 г. президент Американской торговой палаты — АТП), Р. Флэндерс (президент «Джонс энд Лэмсон мэшин К°») и многие другие — считали необходимым принятие срочных мер как для смягчения остроты создавшегося экономического положения, так и для предотвращения возможности повторения кризиса[4].

Доказательством возможности регулирования экономики был для них опыт военно-государственного регулирования в годы первой мировой войны[5], но при выработке форм борьбы с экономическим кризисом эта часть крупного капитала опять-таки исходила из опыта 20-х годов. В этой связи предлагалось воссоздать «торговые ассоциации» для координации производства и потребления по отраслям промышленности. Эти «ассоциации» в массовом порядке создавались в 20-е годы при содействии правительства, но на основе добровольности. В большинстве своем они распались или существовали лишь формально в годы кризиса. С точки зрения деловой общины это объяснялось наличием антитрестовского законодательства и самим принципом добровольности при создании «ассоциаций». Для их успешной работы требовалось устранить опасность судебного преследования и придать им принудительный характер. Последнее уже было невозможно без государственного вмешательства.

Признав это, сторонники «торговых ассоциаций» тем не менее стремились свести его к минимуму. Поскольку, рассуждали они не без оснований, интересы государства и бизнеса совпадают, у государства нет необходимости вмешиваться в создание «ассоциаций», достаточно лишь его санкции на это. Поэтому как план Дж. Своупа, так и план Г. Гарримана, ставшие основой плана, принятого в 1931 г. АТП, предполагали широкую автономию «ассоциаций» под эгидой правительства. Другими словами, в вопросе о степени вмешательства государства в деятельность «торговых ассоциаций» их сторонники не намерены были идти на значительные уступки[6].

Но даже эти предложения натолкнулись на сопротивление большей части крупного капитала, которая сочла возможным просто переждать трудные времена, протестуя против какого-либо вмешательства в естественный, по их мнению, ход событий. Слушания в 1931 г. в конгрессе по вопросу о создании Национального экономического совета — органа, санкционирующего деятельность «торговых ассоциаций», — показали, что ведущие банкиры и промышленники не согласны с аргументами Дж. Своупа и Г. Гарримана, а президент Г. Гувер назвал план АТП «явным фашизмом»[7].

Учитывая позицию президента Гувера, сторонники Своупа и Гарримана в сфере «большого бизнеса» оказали поддержку Ф. Д. Рузвельту, кандидату демократов на президентских выборах 1932 г. Правда, в основном представители «большого бизнеса» остались верны республиканской партии, которая поэтому получила и большую финансовую поддержку; республиканцам удалось собрать 2,7 млн. долл., демократам — 2,2 млн., причем только ¼ взносов в фонд демократической партии была больше 1 тыс. долл.[8]

Рузвельт вступил на пост президента в один из самых острых моментов развития кризиса. Это заставило его пойти на прямое государственное регулирование экономики. При этом, считая политику социального маневрирования минимально необходимой для сохранения американского капитализма, Рузвельт стремился учесть интересы как можно более широких слоев общества.

Монополистическая буржуазия в целом поддержала эти чрезвычайные меры президента, что, конечно, не исключало частных противоречий между администрацией и крупным капиталом. Но Рузвельту удавалось преодолевать сопротивление деловой общины, играя на массовых антимонополистических настроениях, расколе в стане бизнеса и опираясь на личный авторитет, особенно значительный в первые месяцы «нового курса»[9].

Рузвельту пришлось начинать с мероприятий по спасению и реформированию банковской системы в США. Чрезвычайные меры сводились к объявлению банковских «каникул» в масштабе всей страны и эмбарго на экспорт золота. К банковским «каникулам» бизнес был уже подготовлен: они практиковались в ряде штатов, и даже республиканцы уже были готовы пойти на это. Эмбарго вызвало критику, но ее заглушила мощная поддержка, оказанная Рузвельту в этом вопросе банкирским домом Морганов и чикагскими банкирами М. Трэйлором и Ч. Дауэсом[10].

Вопрос о реформе банковской системы был более сложным. Соответствующий законопроект, предусматривающий разделение коммерческих и инвестиционных банков, легализацию банковских филиалов и страхование депозитов, еще в 1932 г. был внесен в конгресс сенатором К. Глассом. Обсуждение его показало, что банкиры не были готовы к принятию этих мер, однако стало ясно, что наибольшее сопротивление вызывает идея страхования депозитов, наименьшее — разделение банков, а по поводу легализации филиалов существуют разногласия[11]. Но под давлением чрезвычайных обстоятельств бизнес был вынужден принять предлагаемую реформу. В январе 1933 г. билль Гласса поддержала АТП, в мае — Американская ассоциация банкиров, хотя обе организации выступили против страхования депозитов. Однако по этому вопросу конгресс не пошел на уступку, и соответствующее положение сохранилось в тексте закона, подписанного Рузвельтом 16 июня. Несмотря на это, ассоциация банкиров продолжала борьбу против страхования депозитов[12].

В тот же день, 16 июня, Рузвельт подписал и национальный закон о восстановлении промышленности — НИРА (NIRA). Целью закона была организация промышленности для уничтожения «нечестной конкуренции», более полного использования производственных мощностей, сокращения безработицы и повышения покупательной способности населения. В первой части закона предусматривалось принятие в каждой отрасли «кодексов честной конкуренции», признавалось право рабочих на организацию и коллективный договор, запрещалось вытеснение мелких конкурентов. Для наблюдения над процессом выработки и реализации «кодексов» создавалась Национальная администрация по восстановлению — НРА (NRA). Во второй части закона определялась общая программа общественных работ. Закон был рассчитан на два года, в течение которых действие антитрестовского законодательства приостанавливалось[13].

Хотя этот закон был объявлен одним из самых смелых экспериментов администрации, он не вызвал серьезной оппозиции бизнеса. АТП с самого начала поддержала его, а сопротивление Национальной ассоциации промышленников (НАП), инспирировавшей в начале июня массовый протест промышленников[14], Рузвельту удалось быстро преодолеть, опираясь на поддержку АТП, мощное давление АФТ и угрожая дальнейшими разоблачениями спекуляций на нью-йоркской бирже. Во всяком случае в день подписания закона и АТП, и НАП выступили с заверениями в своей поддержке[15]. Эта поддержка объяснялась в первую очередь сходством многих положений закона с теми идеями, к которым пришла часть крупного капитала в годы кризиса — с идеей отмены антитрестовского законодательства, идеей организации бизнеса по отраслям производства и т. д. И хотя закон не был точным выражением этих идей, а был компромиссом, бизнес поддержал его в целом, учитывая чрезвычайный характер обстоятельств. Рузвельт со своей стороны, воздавая должное «социальной ответственности» «большого бизнеса», широко раскрыл двери НРА для его представителей[16]. Поддержка крупным капиталом деятельности администрации обеспечила сравнительно быстрое составление «кодексов честной конкуренции»: к 12 сентября ими было охвачено 85% занятых[17].

Наибольший протест в 1933 г. вызвала у монополистической буржуазии валютная политика правительства. Пауперизация населения в годы кризиса привела к быстрому росту числа должников и суммы общей задолженности. Чрезвычайно популярной поэтому стала идея девальвации доллара для облегчения положения должников. Рузвельт не мог не считаться с этим, а, кроме того, усматривал в обесценении доллара также и средство общего повышения уровня цен и подстегивания тем самым деловой активности. Но он не спешил, считая девальвацию крайней мерой, хотя конгресс уже в мае предоставил ему это право[18]. Лишь 3 июля 1933 г. в послании Мировой экономической конференции Рузвельт объявил окончательно об отмене «золотого стандарта», а в январе 1934 г. издал прокламацию о девальвации доллара на 41%[19].

Крупный капитал в большинстве своем выступил против девальвации, считая ее «нечестной» мерой, чреватой разрушительными последствиями для дела восстановления. Была организована широкая кампания протеста, апогей которой пришелся на ноябрь-декабрь 1933 г. Свое несогласие с валютной политикой правительства высказали крупнейшие банки страны, АТП, НАП, Американская ассоциация банкиров, торговые палаты штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси, городов Бостона, Филадельфии, Чикаго, Сент-Луиса, наконец, целый ряд видных промышленников и финансистов. Об остроте борьбы по валютным вопросам говорит и факт первого серьезного конфликта в правительстве, приведшего к отставке исполняющего обязанности министра финансов Д. Ачесона и экономического советника министерства О. М. У. Спрэйга[20].

Однако и по этим вопросам среди крупного капитала не было единства. Достаточно сказать, что скрытую поддержку инфляционным мерам правительства оказал Дж. П. Морган, а уже постфактум девальвацию одобрил партнер Моргана Р. Леффингуэлл. Правительство поддержали также Д. Рэнд (президент «Рэмингтон Рэнд»), Р. Вуд (президент «Сирс, Робек энд компани»), Ф. Вандерлип (бывший президент нью-йоркского «Нэшнл сити бэнк»), газетный магнат У. Р. Херст[21]. Но в целом борьба вокруг валютной политики правительства обозначала первую трещину во взаимоотношениях между администрацией и монополистической буржуазией[22]. Наметившиеся расхождения стали еще более явными в начале 1934 г. в связи с обсуждением билля о контроле над биржей.

Вакханалия биржевых спекуляций 20-х годов рассматривалась большинством американцев как одна из причин «великой депрессии», а после целого ряда расследований, проведенных конгрессом в 1932–1933 гг., требования положить конец бесконтрольной деятельности биржевиков стали особенно популярными. Ответом на эти требования стало принятие в 1933 г. закона о контроле правительства над выпуском новых ценных бумаг. Однако на фоне роста антимонополистических настроений этот закон был явно недостаточным, и в феврале 1934 г. конгресс, при негласной поддержке президента, начал работу над биллем Флетчера — Рэйборна о государственном контроле над биржей. Билль вызвал широкую кампанию протеста со стороны деловых кругов. По мнению президента чикагской биржи М. О’Брайна, билль уничтожил «не только спекуляцию, но и саму биржу».

Инициативу в организации давления на законодателей взял на себя Уолл-стрит в лице президента нью-йоркской биржи Р. Уитни, поставившего своей задачей добиться сведения к минимуму государственного контроля над биржей[23]. Р. Уитни удалось организовать внушительный парад своих сторонников в прессе и в Капитолии. За модификацию соответствующих статей билля выступили, помимо президентов крупнейших американских бирж (нью-йоркской, чикагской, бостонской), Ассоциация биржевых фирм и Ассоциация банкиров-инвесторов[24]. С коллективным протестом выступили крупнейшие инвестиционные банки Нью-Йорка, 250 бизнесменов Филадельфии, 250 корпораций Новой Англии[25]. Наконец, в мае, когда обсуждение билля подходило к концу, заключительным аккордом всей кампании стала резолюция с критикой билля, которую приняла АТП на своем годичном собрании, и совместное заявление 28 виднейших промышленников того же содержания[26]. Столь мощное давление на законодателей привело к тому, что уже в марте билль забуксовал, и Рузвельту пришлось подталкивать его, одновременно оказывая контрдавление на бизнес[27]. Эти меры администрации и некоторые уступки в тексте билля дали возможность конгрессу утвердить законопроект Флетчера — Рэйборна, а 6 июня подпись президента сделала его законом. Разочарование бизнеса было несколько смягчено назначением Дж. Кеннеди, нажившего состояние на бирже, председателем комиссии по контролю над ней.

Следует отметить, что среди части крупного капитала было распространено мнение о необходимости какого-то контроля над биржевыми операциями. Такие идеи высказывали П. Джонстон (президент «Кемикл бэнк энд траст»), Э. Пирс (брокерская фирма «Пирс энд компани») и ряд других[28], но они были в меньшинстве. Конфронтация администрации и подавляющей части монополистической буржуазии по этому вопросу еще более углубила трещину в их отношениях[29]. Маем 1934 г. можно датировать конец того периода взаимоотношений между ними, который А. М. Шлезингер-младший удачно назвал «медовым месяцем» и который характеризовался в основном почтительным, а в отдельные моменты восторженным отношением крупного капитала к действиям президента[30].

1934 год был годом постепенного, но неуклонного перехода крупного капитала в оппозицию «новому курсу». Правда, эта оппозиция не носила враждебного характера, деловая община в большинстве своем еще не поставила под вопрос «лояльность» Рузвельта, хотя уже в этот период отдельные представители бизнеса выступили с призывами к бескомпромиссной борьбе с администрацией.

Рост критических настроений крупного капитала в 1934 г. определялся более всего двумя факторами: рабочей политикой правительства и хроническим дефицитом государственного бюджета. В 1933 г. бизнес вынужден был согласиться на внесение в НИРА рабочих статей, но с самого начала предприниматели стремились истолковать их в плане «открытой мастерской» и «компанейских союзов», вызвав воинственную конфронтацию профсоюзов. Правительство, стремясь разрешить этот конфликт, вначале оказало поддержку бизнесу. Однако к весне 1934 г. стало ясно, что рабочее движение идет на подъем, и нельзя было игнорировать этот факт, учитывая возможные политические последствия. В результате правительство заняло колеблющуюся позицию. Что же касается бизнеса, то он оставался совершенно непреклонным и свидетельство тому — реакция деловой общины на билль Вагнера, внесенный в конгресс в марте 1934 г.

Билль Вагнера, отражая требования рабочего класса, устранял те двусмысленные места в соответствующих статьях НИРА, позволяющие бизнесу толковать их в свою пользу. Это вызвало шквал протестов с его стороны. 14 марта, когда началось обсуждение билля в конгрессе, НАП и Американский институт железа и стали — организация сталелитейных магнатов — опубликовали заявления, обвинив автора билля в стремлении «передать контроль над всей американской промышленностью всецело в руки национальных профсоюзов». Национальная автомобильная торговая палата 16 марта заявила, что билль означает введение «диктатуры труда»[31]. Свой протест выразили АПТ, торговые палаты Нью-Йорка, Чикаго, Филадельфии. 30 мая с совместным осуждением билля Вагнера выступили самые влиятельные организации предпринимателей — НАП и АТП[32].

Позиция бизнеса была единой и бескомпромиссной. В правительстве по отношению к биллю единства не было: Х. Джонсон выступил против, Ф. Перкинс, министр труда, высказалась в пользу билля[33]. Такая позиция не могла не вызвать раздражения крупного капитала. Заявление сенатора Уолша, якобы президент пожелал принятия этого билля, подлило масла в огонь[34]. Хотя это был скорее пробный камень, поскольку реальной поддержки биллю администрация не оказала и он застрял в конгрессе, подозрительность бизнеса усилилась. Во всяком случае 16 июня редакционная статья «Коммэршл энд файнэншл кроникл» уже прямо обвинила администрацию в причастности к росту забастовочного движения, а Г. Гарриман даже обвинил правительство в помощи бастующим текстильщикам Новой Англии[35].

Не в меньшей степени способствовала росту критических настроений финансовая политика правительства. Рузвельт был искренним противником бюджетного дефицита и этим завоевал в 1932 г. расположение бизнесменов, но обстоятельства вынудили его ассигновать значительные суммы на помощь безработным, общественные работы и т. д., что еще более увеличило дефицит. Однако в 1933 г. деловая община деликатно не напоминала президенту о его предвыборном обещании, памятуя опять-таки о чрезвычайных обстоятельствах и продолжая верить в искренность Рузвельта, которую тот подтвердил назначением консерватора Л. Дугласа на пост директора Бюджетного бюро и активной поддержкой закона об экономии — первого закона «нового курса». Рост критических настроений в деловых кругах сделал вопрос о государственных расходах чрезвычайно острым. Учитывая, что государственную помощь в разных формах получали миллионы американцев, нетрудно было предсказать их позицию на выборах. Именно поэтому требования сократить государственные расходы становятся в 1934 г. все более частыми[36]. Правительство уступило этому давлению, свернув к весне 1934 г. все работы по программам Администрации гражданского строительства, но бизнес требовал заверения в скором прекращении дефицитного финансирования вообще[37]. Уход в отставку Л. Дугласа всполошил деловую общину.

24 сентября директорат АТП издал обращение к Рузвельту. Отметив обуревающие бизнесменов «тяжелые предчувствия» в отношении будущей политики правительства, руководство АТП требовало мер по восстановлению доверия бизнеса к администрации. Из обращения следовало, что бизнес обеспокоен ростом расходов государства, правительственной регламентацией, ростом стачек и присутствием в правительстве лиц, нелестно отзывающихся о бизнесменах. Директорат в ультимативной форме потребовал от президента ответов на вопросы: будет ли девальвация, когда будет сбалансирован бюджет, будут ли продолжаться общественные работы, будет ли сокращено государственное вмешательство в экономику и т. д.?[38] Столь четкая позиция АТП говорила о далеко зашедших разногласиях с правительством.

Рузвельт, учитывая предстоящие выборы, не рискнул идти на обострение отношений с деловой общиной. 30 сентября он осудил стачки, 12 октября заявил, что девальвации больше не предвидится, а 24 октября, выступая на годичном собрании Американской ассоциации банкиров, подчеркнул свою лояльность бизнесу и призвал его к сотрудничеству с администрацией[39]. Это несколько успокоило деловую общину, но прежнего отношения уже не было. «Тяжелые предчувствия» продолжали обуревать бизнес. Именно этим можно объяснить участившиеся требования сократить масштабы государственного вмешательства в экономику (поскольку, по мнению деловых кругов, чрезвычайное положение миновало[40]) и начавшиеся с осени нападки на закон о восстановлении промышленности[41]. Именно поэтому наиболее консервативно настроенные представители крупного капитала в это же время стремятся консолидировать силы противников «нового курса» перед лицом возможных нежелательных поворотов в политике администрации.

Такая цель стояла перед Американской лигой свободы, о создании которой было объявлено 22 августа 1934 г. Основные этапы предыстории этой организации совпадали с периодами обострения взаимоотношений бизнеса и администрации. Окончательное решение об образовании лиги было принято в июле на совещании, где присутствовали Дюпоны, Д. Рэскоб, А. Слоан, Н. Миллер («Юнайтед Стейтс стил»), Э. Уэйр («Нэшнл стил»), М. Бенедум. Располагая значительными финансовыми ресурсами, лига имела задачу «блокировать поворот нового курса влево путем организации избирателей в поддержку консервативных кандидатов»[42]. Степень распространения среди «большого бизнеса» недоверия к правительству выразилась в практическом отсутствии попыток среди бизнесменов создать организацию с противоположными целями.

В обстановке растущего отчуждения правительства и бизнеса происходили выборы 1934 г. Их результатом было сокрушительное поражение консервативных сил. Президент сам не ожидал такого результата и поспешил сразу успокоить деловую общину. 26 ноября он заявил о своем желании сбалансировать бюджет в 1935 г. и сделал дополнительно еще ряд уступок крупному капиталу[43]. Тем самым Рузвельт подчеркнул свое стремление к сотрудничеству с ним. Учитывая это, представители деловых кругов, руководство АТП и НАП разработали совместную «программу восстановления». В ней, согласившись на продление НИРА, крупный капитал потребовал взамен от администрации сбалансировать бюджет, стабилизировать валюту, пересмотреть закон о контроле над биржей[44]. Проведенный одновременно референдум среди членов АТП показал, каким представлялся деловой общине продленный закон о восстановлении промышленности. Большинством голосов участники референдума высказались за «открытый цех», «компанейские союзы», за сокращение государственного вмешательства в разработку «кодексов честной конкуренции»[45]. Таким образом, «программа восстановления» предполагала ликвидацию важнейших достижений «нового курса» и ярко продемонстрировала, что бизнес все забыл и ничему не научился в годы кризиса.

Рузвельт, учитывая вердикт выборов 1934 г. и исходя из реалистического понимания перспектив политического развития, счел программу бизнеса близорукой и не поддержал ее. 4 января 1935 г. в послании конгрессу он выступил за продолжение общественных работ, а через три дня из бюджетного послания стало ясно, что правительство планирует дефицит бюджета до 1937 г. Президент поддержал также идею создания системы социального обеспечения, идею контроля над держательскими компаниями в отраслях общественного пользования, а в феврале администрация разработала новый билль о реформе банковской системы[46].

Стало очевидным, что Рузвельт не внял призывам справа, и это вызвало очередное разочарование деловой общины[47]. 15 марта, выступая в Вашингтоне, Г. Гарриман открыто предупредил президента, что его престиж в сфере бизнеса падает. Президент АТП не выразил, правда, сомнения в том, что цели Рузвельта благие, но подверг критике всю программу администрации[48]. Избрание на пост президента АТП консерватора рочестерского банкира Х. Сибли на годичном собрании этой организации в апреле-мае 1935 г. — яркое свидетельство тому, что деловая община перешла от «дружественной оппозиции» к организованной борьбе против «нового курса»[49].

«Большой бизнес» высказался практически против всех предложений администрации. Внесенный конгрессменом Рэйборном билль о контроле над держательскими компаниями в отраслях коммунального пользования вызвал организованный протест 18 крупнейших электроэнергетических компаний и создание ими специального комитета по борьбе против билля[50]. В марте эту борьбу поддержала Лига свободы и Торговая палата Нью-Йорка, в апреле — годичное собрание АТП, в мае — магнаты сталелитейной промышленности[51]. В результате билль застрял в сенате, и понадобилось вмешательство президента, чтобы он благополучно миновал его[52].

Еще более ожесточенную борьбу вызвал новый законопроект о реформе банковской системы. Разработанный новым управляющим Федерального резервного бюро банкиром из штата Юта М. Экклзом билль предусматривал как расширение полномочий ФРБ, так и расширение правительственного контроля над системой резервных банков, которые по тогдашнему законодательству были автономны. В борьбе против билля объединились все группы финансовой олигархии США, за исключением только калифорнийской группы «Бэнк оф Америка», что нашло выражение в массовых протестах отдельных банков и банкиров, организованных выступлениях Американской ассоциации банкиров и ее местных отделений, АТП, Лиги свободы и т. д.[53] Сенат опять заколебался под таким мощным давлением. Палата представителей приняла билль 9 мая, но через сенат он прошел только после особых напоминаний президента и был им подписан 23 августа.

Билль о создании системы социального обеспечения вызвал меньше критики со стороны крупного капитала: даже бизнесменам стало ясно, что выступить против билля означало существенно подорвать свой и без того пошатнувшийся престиж. Во всяком случае деловые круги ограничились отдельными замечаниями непринципиального характера, и 19 июня билль благополучно миновал обе палаты конгресса[54].

Не ограничиваясь борьбой против законодательных инициатив администрации, «большой бизнес» повел борьбу и против всего комплекса законов «нового курса», используя для этой цели верховные суды штатов и Верховный суд США[55].

В январе 1935 г. Верховный суд США начал свой «крестовый поход» против «нового курса». В феврале было отменено положение о прекращении расчетов золотом, в мае — закон о пенсии железнодорожникам, с апреля Верховный суд приступил к рассмотрению НИРА[56].

Крупная буржуазия склонялась к отмене НИРА. Но весной 1935 г. это могло означать принятие билля Вагнера, поскольку сенатор, учитывая сдвиг влево в политике администрации, снова внес в конгресс свой билль, получивший широкую поддержку организованного рабочего движения. Деловая же община, выступив категорически против этого билля, не сочла тем не менее возможным оказать соответственную поддержку НИРА. В результате сенат, рассматривающий одновременно вопрос о продлении НИРА и билль Вагнера, констатируя всеобщую потерю интереса к НИРА и воинственную позицию профсоюзов в отношении билля Вагнера, счел возможным пойти на уступки бизнесу, продлив НИРА не на 2 года, как требовала администрация, а на 10 месяцев, но удовлетворить требования профсоюзов, приняв 16 мая билль Вагнера. Уступка сената бизнесу по вопросу о судьбе НИРА развязала руки Верховному суду США, который уже 27 мая объявил НИРА неконституционным. Но решение суда означало и ликвидацию рабочих статей НИРА. В результате Рузвельту ничего не оставалось, как поддержать билль Вагнера, который через месяц был принят палатой представителей, а 5 июля подписан президентом.

На примере этого эпизода политической борьбы можно видеть, как твердолобый консерватизм бизнеса заставлял Рузвельта двигаться влево.

Стремление укрепить свои позиции за счет демократических сил заставило президента также поддержать популярную в народе идею «раздела богатств» и предложить конгрессу 19 июня новый налоговый закон, предусматривающий увеличение налогов на крупные наследства и прибыли корпораций. Это предложение администрации вызвало буквально истерию у представителей крупного капитала. Редакционная «Коммэршл энд файнэншл кроникл» охарактеризовала его как выход на поверхность присущей «новому курсу» тенденции к уничтожению собственности[57]. Против билля выступили НАП, торговые палаты штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси, крупнейшие банки и корпорации[58]. Но, несмотря на это сопротивление, конгресс утвердил повышение потолка налогообложения индивидуальных доходов и повышение налогов на прибыли корпораций[59].

С завершением 23 августа сессии конгресса Рузвельт опять делает успокоительные жесты в сторону бизнеса, но при этом давая понять, что база для примирения — признание бизнесом реформ «нового курса»[60].

Последующая реакция «большого бизнеса» свидетельствовала о его нежелании пойти на это. В оставшиеся месяцы 1935 г. крупный капитал продолжал выступать с критикой всего комплекса мероприятий «нового курса». Помимо традиционного критицизма по вопросу о росте налогообложения и государственных расходов[61], «большой бизнес» обрушился и на новое банковское законодательство[62], потребовал отмены законов Вагнера и Гаффи[63] и «дальнейшего изучения» закона о социальном обеспечении[64]. Попытка правительства добиться восстановления «скелета НИРА» натолкнулась на настоящий бойкот крупного капитала[65]. Среди бизнесменов все большее распространение получают такие эпитеты по отношению к «новому курсу», как «социалистический», «антиамериканский», «неконституционный», «фашистский» и т. д. На годичном собрании НАП в конце года А. Слоан прямо заявил, что ликвидация нового курса — это задача промышленников, а новым президентом НАП был избран К. М. Честер, президент «Дженерал фудс», член исполкома Лиги свободы[66].

Лига свободы с середины 1935 г. превратилась в выразителя интересов бизнеса. Численность членов лиги удвоилась и достигла к 1 января 1936 г. 75 тыс. человек. Ими было собрано в 1935 г. около 400 тыс. долл. (из которых почти треть была получена от Дюпонов) — сумма, позволившая лиге развернуть колоссальную пропагандистскую кампанию[67]. Критикуя «новый курс», памфлетисты лиги исходили из двух основных положений — конституционного фундаментализма и идеи государственного невмешательства, сдобренных изрядной долей ксенофобии, шовинизма и расизма[68]. Политическая программа лиги была выработана в конце 1935 г. и почти полностью соответствовала платформе НАП. 12 пунктов этой программы включали требования ликвидации бюджетного дефицита, сокращения налогов, прекращения «плановых экспериментов», пересмотра закона о холдинговых компаниях, «дальнейшего изучения» закона о социальном обеспечении»[69]. В целом идейная и политическая платформы лиги свидетельствовали о том, что отношение «большого бизнеса» к правительству носило открыто враждебный характер.

1936 год начался в обстановке оптимизма, который проявлял бизнес в отношении перспектив экономического восстановления, и обострения борьбы между крупным капиталом и администрацией. 6 января Верховный суд объявил неконституционным закон о регулировании сельского хозяйства (ААА), 15 января деловая община устами Д. Варбурга, банкира и экс-ньюдилера, заявила о своем нежелании видеть Рузвельта в Белом доме еще один президентский срок[70], а через 10 дней Лига свободы устроила в Нью-Йорке банкет, долженствующий показать силу антирузвельтовской коалиции. Более 2 тыс. человек («крупнейшее собрание миллионеров, когда-либо заседавшее под одной крышей», — как писал Д. Уолфскилл) восторженно выслушали речь А. Смита, экс-губернатора и экс-кандидата в президенты, начиненную истерическими выпадами против «нового курса»[71].

Воинственная антирузвельтовская позиция, занятая крупным капиталом, заставила Рузвельта санкционировать ряд мер дисциплинарного воздействия на бизнес[72] и предпринять шаги для укрепления демократической коалиции «нового курса»[73]. Стало ясным, писал Р. Моли, что Рузвельт хотел быть переизбран «теми, кто против газет, банкиров и бизнесменов»[74].

Деловая община отплатила ему ростом личных нападок. Известный журналист М. Чайлдс и вслед за ним Дж. Кеннеди отмечали накануне выборов 1936 г. «фанатичную ненависть» к президенту «тысяч мужчин и женщин из американского высшего общества». Здесь стало модным муссировать нелепые слухи о семье Рузвельта, о его «умственной неполноценности» и его якобы явном стремлении сделать свою супругу, а затем всех сыновей последовательно президентами США. Истоки политического поворота Рузвельта влево, его «измены» видели в «психической ущербности», «комплексе неполноценности», заставлявшем президента искать дешевой популярности в массах[75]. Плохо сдерживаемая ненависть деловой общины к президенту разливалась ушатами клеветы в контролируемой крупным капиталом прессе[76].

Президентские выборы 1936 г. принесли блестящую победу Рузвельту исключительно в силу поддержки, которую ему оказали широкие слои американского народа. Деловой мир почти единодушно отдал свои голоса республиканцам. Достигла апогея деятельность Лиги свободы, число членов которой в 1936 г. увеличилось до 125 тыс. человек, а расходы превысили 500 тыс. долл. Лиге удалось навязать свою программу республиканской партии. Членам лиги принадлежали и самые крупные пожертвования этой партии: Дюпонам — 429 тыс. долл., Слоанам — 84 тыс., семейству Пью («Сан ойл») — 235 тыс. долл.[77] Число же сторонников Рузвельта в деловой общине значительно уменьшилось по сравнению с 1932 г. Когда незадолго до выборов министр торговли Д. Ропер по указанию президента решил составить список бизнесменов, оказывающих поддержку демократам, то смог внести в него около 50 фамилий. Дж. Кеннеди, сравнительно легко собравший в 1932 г. среди своих коллег 100 тыс. долл., с трудом организовал даже банкет в честь президента в Нью-Йорке[78]. Число вкладов в фонд кампании демократов размером более 1 тыс. долл. резко уменьшилось: в 1932 г. они составляли 25% всех вкладов, а в 1936 г. — 4%. В абсолютном выражении это было около 250 тыс. долл., тогда как профсоюзы в общей сложности внесли в фонд демократической партии 750—770 тыс. долл.[79]

Итогом выборов было не только беспрецедентное, подавляющее большинство, полученное Ф. Д. Рузвельтом. Более существенным было то, что электорат партий приобрел четко выраженный классовый характер[80]; впервые за всю историю своего существования демократическая партия начала приобретать истинно демократические черты. Перспектива обострения классовой борьбы, спровоцированного в данном случае самой буржуазией, стала осязаемой, и это не могло не ввергнуть деловую общину в полосу тревожного ожидания.

Но Рузвельт, признав 9 ноября, что в мандат выборов вписано требование об улучшении положения рабочих, 10 ноября заверил в том, что увеличения налогов не будет, а 18 ноября даже обратился к промышленникам с призывом увеличить занятость пожилых рабочих[81]. Явное нежелание Рузвельта вступать в конфронтацию с бизнесом вызвало прилив верноподданнических чувств со стороны деловой общины, вынужденной теперь продемонстрировать свою готовность признать реформы и сотрудничать с правительством. Об этом заявили Торговая палата Нью-Йорка, конференция предпринимателей Новой Англии, Ассоциация банкиров-инвесторов[82]. Президент нью-йоркской биржи Ч. Гэй констатировал, что времена политики laissez faire безвозвратно миновали и бизнесу ничего не остается, как признать это[83].

В выступлениях представителей крупного капитала сквозила серьезная озабоченность по поводу проявившегося на выборах «отсутствия доверия» (Г. Гарриман) народа к деловой общине. Они справедливо объясняли это явление своим неприятием гуманных аспектов реформ «нового курса». Р. Н. Болл, президент Нью-Йоркской ассоциации банкиров, признал, что стремление трудящихся улучшить и упрочить свое социально-экономическое положение стало характерной чертой американской жизни, и призвал бизнес «принять этот вызов и внести свой вклад в сотрудничество с правительством, в решение многих наших новых проблем». Деловая община уверяла народ в том, что ее основные усилия не расходятся с целями «нового курса»[84].

Однако искренность стремления крупного капитала признать ошибки и сотрудничать с правительством вызывает сомнения. НАП, например, сочла возможным избрать на посты председателя совета директоров и вице-президентов К. Честера, Л. Дюпона и Т. Джирдлера[85], антирузвельтовская позиция которых не вызывала сомнений. Дальнейшие события показали, что бизнес, используя определенные промахи администрации, постарался взять реванш за прошлые поражения.

20 января 1937 г., определив содержание мандата выборов 1936 г., Рузвельт в своей инаугурационной речи подтвердил свое стремление действовать в направлении улучшения жизненных условий американского народа[86]. На рассмотрение конгресса вскоре поступил билль об улучшении положения фермеров-арендаторов, несколько позднее билли о регулировании минимальной почасовой заработной платы и максимальной продолжительности рабочей недели, о государственном жилищном строительстве и т. д. Но в центре внимания конгресса оказался законопроект о реформе Верховного суда.

Реформа Верховного суда, ставшего орудием реакции, была назревшей проблемой. После выборов 1936 г. Рузвельт все чаще поднимал вопрос об этом в кругу своих сотрудников. Вначале планировалось внесение поправки к конституции, дающей конгрессу право преодолевать «вето» Верховного суда. Но поскольку всякая поправка к конституции должна быть утверждена референдумом в каждом из тогдашних 48 штатов, реформа бы затянулась. Это в свою очередь было чревато серьезными последствиями: Верховный суд уже приступил к рассмотрению закона Вагнера. Именно поэтому Рузвельт ухватился за идею министра юстиции У. Каммингза принять закон, позволяющий президенту увеличить число судей в Верховном суде. Их план предусматривал право на отставку верховных судей по достижении ими 70-летия, а если верховный судья этим правом не воспользовался, президент мог назначить судью-ассистента, но с правом голоса. План обосновывался низкой работоспособностью верховных судей, средний возраст которых был 71 год[87].

Законопроект оказался самым слабо подготовленным администрацией за весь период ее пребывания у власти. Во-первых, Рузвельт не поставил вопрос о реформе принципиально: причиной ее объявлялась плохая работоспособность судей, а не их консерватизм; во-вторых, критерием работоспособности считался возраст, что было неприемлемо для либералов — сторонников Рузвельта, поскольку их кумиром в Верховном суде был 80-летний Л. Брандейс, и для многих сенаторов и конгрессменов, не отличавшихся молодостью[88].

Слабостью билля и его очевидной непопулярностью в конгрессе сумела воспользоваться консервативная оппозиция для перехода в контрнаступление. Не смея критиковать президента по вопросам социально-экономической политики, консервативные силы повели антирузвельтовскую кампанию, обвиняя президента в стремлении к неограниченной власти. Характерной чертой этой кампании было стремление деловой общины уже не вмешиваться непосредственно в политическую борьбу, как то было до выборов[89]. Организатором кампании по борьбе с реформой Верховного суда стала Американская ассоциация адвокатов, которая в 1935 г. была вдохновителем решений Верховного суда, а в 1936 г. — активным союзником Лиги свободы. Размах кампании, однако, говорил о том, что она покоилась на солидной финансовой базе, а это не вызывало сомнений в связях ее организаторов с крупным капиталом[90].

Кампания по борьбе с президентским планом реформы Верховного суда получила неожиданно широкий резонанс и привела к первому серьезному поражению администрации. Основной причиной тому был прежде всего рост противоречий внутри рузвельтовской коалиции по вопросу о перспективах «нового курса». Поскольку 1937 год обещал быть годом окончательного экономического восстановления, для консервативной части сторонников Рузвельта это означало, что реформы уже не нужны. Более того, сидячие забастовки, основная волна которых пришлась на первую половину 1937 г., были для них доказательством не только ненужности, но и вреда реформ. Поэтому реорганизация Верховного суда, несомненно облегчившая бы реформаторскую деятельность правительства, рассматривалась этой частью сторонников Рузвельта как нежелательная. А поскольку к ним относились демократы-южане, судьба президентского плана в конгрессе была предрешена. И хотя Рузвельту удалось заставить Верховный суд признать все важнейшие реформы «нового курса», наметившиеся разногласия в рузвельтовской коалиции парализовали реформаторскую деятельность правительства[91].

«Большой бизнес» воспользовался возникшими трудностями для расширения фронта своих нападок на правительство. 20 февраля АТП начала вновь борьбу против налога на нераспределенную прибыль. На годичном собрании АТП в конце апреля 1937 г., хотя и господствовали умеренно критические настроения, прозвучали резкие антирузвельтовские нотки. АТП высказалась за ликвидацию налога на нераспределенную прибыль, за общее сокращение государственного регулирования, модификацию закона Вагнера (к тому времени он был уже утвержден Верховным судом)[92]. С середины мая, когда шансы на принятие плана реформы Верховного суда еще более уменьшились, крупный капитал активизировал свои нападки на «новый курс». 14 мая Ф. Бенсон, вице-президент Американской ассоциации банкиров, высказался даже против системы социального страхования, а Э. Холл, президент Ассоциации банкиров-инвесторов, 17 мая потребовал свертывания бюджетного дефицита и стабилизации доллара[93].

Внесенный 24 мая 1937 г. билль Блэка—Коннери о контроле минимальной почасовой заработной платы и максимальной продолжительности рабочей недели встретил уже осмелевшую оппозицию вне стен Капитолия. С критикой билля выступили и АТП, и НАП, причем обе постарались скрыть истинную причину недовольства бизнеса этим биллем. НАП объясняла свой критицизм якобы инфляционистским характером билля, а АТП аргументировала ненужность билля тем, что бизнес и без того «един в поддержке как максимально возможной заработной платы, так и сокращения продолжительности рабочего дня»[94]. Слушания по этому биллю в объединенной комиссии конгресса выявили сплоченную оппозицию к нему всех организаций предпринимателей. Палата представителей не устояла перед этим давлением и отложила окончательное голосование[95]. Подобная же судьба ожидала и билль Бакли — Ли о расширении полномочий комиссии по контролю над биржей[96].

К концу июня 1937 г. стало ясно, что сессия конгресса может закончиться безрезультатно: все законопроекты администрации были блокированы. Рузвельт решил спасти положение, сделав уступку консервативным силам вне и внутри правительства, и согласился с планами сокращения государственных расходов. 6 июня он заявил о своем стремлении сбалансировать бюджет в 1937/38 финансовом году[97]. Но эта уступка была, вероятно, воспринята как признак слабости. Закончившаяся 21 августа сессия конгресса приняла лишь закон Вагнера о жилищном строительстве и значительно измененный план реформы Верховного суда.

Рузвельт оказался перед лицом серьезного поражения, сказавшегося и на его личной репутации и усилившего распад его коалиции. Осложнились отношения президента с Конгрессом производственных профсоюзов, упрекавшим Рузвельта в нарушении предвыборных обязательств[98]. Но Рузвельт понимал оправданность критических замечаний такого рода — поступь дальнейших реформ замедлилась.

12 октября Рузвельт объявляет поэтому о созыве внеочередной сессии конгресса, которая должна была завершить работу над биллями, внесенными во время очередной сессии[99]. Он опять идет на уступки оппозиции, желая сдвинуть с мертвой точки решение важнейших, с точки зрения задачи сохранения коалиции «нового курса», проблем. Президент, например, отказался от обещанного ранее продолжения борьбы за реформу Верховного суда и еще более сократил государственные расходы, отказавшись от реализации крупномасштабных проектов по линии Администрации общественных работ[100]. Однако с середины октября правительство столкнулось с новым и неожиданным фактором: все индексы деловой активности стали регистрировать падение промышленного производства. К началу внеочередной сессии конгресса (15 ноября) промышленное производство сократилось на 12% по сравнению с соответствующим периодом 1936 г.[101] В США начался новый экономический кризис.

Деловая община поспешила ухватиться за спад промышленного производства как лучшее подтверждение порочности самой идеи государственного регулирования экономики. По мнению Л. Эйрса, кливлендского банкира, рецессия убеждала в неспособности «управляемой экономики» достигнуть нормального восстановления[102]. У. Олдрич, президент Торговой палаты Нью-Йорка, а вслед за ним президент Национальной ассоциации учредителей Ф. Р. Хоудли, президент Нью-Йоркской ассоциации торговцев Л. Комсток и президент Ассоциации банкиров-инвесторов Ф. Фротингэм единодушно обвинили правительство в стимулировании спада[103]. Бизнес, кроме того, получил наконец долгожданную возможность открыто и широко критиковать весь комплекс реформ «нового курса», игнорируя итоги выборов 1936 г. Активизация антирузвельтовской кампании со стороны крупного капитала совпала с усилением обструкционистской деятельности консервативных демократов-южан, попытавшихся воспользоваться рецессией для захвата власти в партии и вытеснения сторонников реформ[104]. Все это обусловило очередное поражение Рузвельта: внеочередная сессия конгресса не приняла вообще ни одного закона. Деловая община ликовала. В редакционной статье новогоднего номера «Коммэрш энд файнэншл кроникл» подчеркивался оптимизм по поводу победы консервативных кандидатов на выборах в конгресс в 1938 г. и на президентских выборах 1940 г.[105]

Экономические трудности обострили борьбу внутри правительства. Часть его членов видела причину кризиса в чрезмерном государственном вмешательстве и настаивала на удовлетворении претензий бизнеса (Д. Гарнер, Г. Моргентау, Д. Джонс), другая часть, напротив, усматривала выход из сложившегося положения в расширении государственного регулирования (Г. Икес, Г. Гопкинс, Р. Джексон). Платформа последних была представлена в предновогодних выступлениях Г. Икеса и заместителя министра юстиции Р. Джексона. Оба оратора видели в бизнесе виновника кризиса. Р. Джексон, например, указал на то, что правительство уступило требованиям деловых кругов и сократило расходы в 1937 г., однако соответствующего расширения деловой активности не произошло, поэтому, подчеркнул Джексон, кризис — не что иное, как «стачка капитала». В связи с этим и он, и Икес обрушились с нападками на монополии и потребовали как расширения государственного вмешательства, так и усиления борьбы против монополий[106].

Столь резкие антимонополистические заявления видных деятелей правительства несколько поколебали оптимизм деловых кругов. Президент НАП У. Уорнер попытался прозондировать настроения президента, заявив, что мнение Джексона вряд ли отражает точку зрения правительства[107]. Но Рузвельт не принял пока ни ту, ни другую сторону, хотя и разделял опасения Икеса о «неосознанном заговоре» крупного капитала[108], и потому уклонился от прямого ответа. Он заявил, что его сотрудники говорили о «плохих» бизнесменах, а в годичном послании опять выступил за сокращение государственных расходов[109].

Неопределенная позиция президента была расценена бизнесменами как сигнал к активизации усилий в борьбе против реформ «нового курса». Тактика крупного капитала в ходе очередной сессии конгресса сводилась к обвинениям правительства в искусственном создании экономических трудностей[110], в связи с чем критике подвергались как ранее принятые законы[111], так и вновь обсуждаемые[112]. При этом для борьбы с законодательными инициативами правительства использовался уже испытанный прием. В качестве центрального пункта повестки дня сессии искусственно выдвигался билль о реорганизации правительства, что давало возможность опять обвинить Рузвельта в стремлении к диктаторскому режиму, как и в 1937 г. Как и тогда, был организован массовый поток писем и телеграмм (в общей сложности сенаторы и конгрессмены получили 333 тыс. телеграмм[113]) с протестами против этого билля, в печати муссировались нелепые слухи о намерениях президента (хотя он собирался сделать то, чего требовали ранее консерваторы — упорядочить разбухший государственный аппарат). И крупный капитал был близок к достижению цели: конгресс не только не принял ни одного закона, кроме закона о регулировании сельского хозяйства, но и ликвидировал практически налог на нераспределенную прибыль.

Машина реформ, казалось, безнадежно увязла, что дало повод редакторам «Коммэршл энд файнэншил кроникл» позлорадствовать: «Нет ничего странного в том, что престиж м-ра Рузвельта упал. Нет ничего странного в том, что его друзья озабочены, советники в замешательстве, конгресс враждебен, бизнес недоверчив, а организованный пролетариат отчужден. Действительно, странно то, что его влияние длится так долго»[114].

Однако деловая община, проявляя оптимизм, опять не учла обострения классовой борьбы в результате кризиса, основная тяжесть которого легла на плечи рабочего класса. И хотя весна 1938 г. отличалась от весны 1933 г., сенаторы и конгрессмены очень быстро почувствовали растущее давление снизу, игнорировать которое накануне выборов было невозможно. Индикаторами этого давления были заявления мэров крупных городов о необходимости расширения правительственных программ помощи, пересмотр губернаторами-южанами негативного отношения к биллю Блэка — Коннери и, что сказалось наиболее чувствительно, уверенная победа на внеочередных выборах в сенат от Алабамы и Флориды последовательных сторонников «нового курса»[115].

Наметившийся сдвиг в общественных настроениях и позиции конгресса чутко уловил Рузвельт, принявший наконец, после некоторых размышлений, сторону Г. Икеса и Г. Гопкинса[116]. 2 апреля президент заявил о необходимости расширения общественных работ и выступил против ликвидации налога на нераспределенную прибыль. 6 апреля конгресс возобновил работу над биллем Блэка — Коннери. Детализируя свою программу, Рузвельт высказался за «подкачку насоса» — расширение государственных расходов в размере 4,5 млрд. долл. Кроме того, Рузвельт исключил из повестки дня сессии билль о реорганизации правительства, чем лишил консервативную оппозицию ее привычного оружия[117].

Деловая община, учитывая, по опыту прошлого, возможность дальнейшего сдвига администрации влево, предпочла поддержать ее мероприятия. В заявлении Американской ассоциации банкиров от 13 апреля 1938 г., под которым стояли подписи крупнейших американских банкиров У. Олдрича («Чейз нэшнл бэнк»), А. Джаннини («Бэнк оф Амэрика»), Ф. Хьюстона («Кемикл бэнк энд траст»), Т. Престона («Гамильтон нэшнл бэнк»), признавалась позитивность политики «подкачки насоса» на время чрезвычайного положения. 26 апреля еще 16 влиятельных представителей делового мира, среди которых были президенты четырех самых крупных американских страховых компаний, трех крупных нью-йоркских банков и нескольких промышленных корпораций, предложили правительству свою помощь[118].

Рузвельт тем не менее имел основания не доверять подчеркнуто лояльной позиции бизнеса, выраженной в этих заявлениях[119]. Поэтому, чтобы парализовать нападки крупного капитала, президент 29 апреля предложил конгрессу «всеобъемлющее изучение концентрации экономической мощи в американской промышленности и эффекта этой концентрации на упадок конкуренции». Конгресс позже принял это предложение и ассигновал на это «изучение» значительную по тем временам сумму в 500 тыс. долл.[120]

Мероприятие такого рода не могло не заставить бизнес действовать более осторожно. Годичное собрание АТП выразило озабоченность набранным темпом реформ, но не осудило «заправки насоса» и ограничилось требованиями по пересмотру некоторых законов и биллей «нового курса». В опубликованном почти одновременно заявлении НАП хотя и содержалась критика дефицитного финансирования, но признавалась необходимость оказания помощи нуждающимся[121]. При этом имели место и резкие выпады против администрации Рузвельта, но стремление к конфронтации не было определяющим в поведении представителей деловых кругов.

В результате Рузвельту удалось в течение мая-июня добиться утверждения конгрессом плана «заправки насоса», билля Блэка — Коннери, ставшего законом о справедливом найме рабочей силы, и ряда других законопроектов. И хотя ему не удалось добиться сохранения налога на нераспределенную прибыль и принятия билля о реорганизации правительства, сессия конгресса была удачной для его правительства.

Чрезвычайно важное значение имело то, что с июня 1938 г. началось экономическое оживление. Это было самым лучшим подтверждением необходимости государственного вмешательства: в середине 1937 г. правительство сократило свои расходы и началась рецессия, когда же весной 1938 г. администрация начала проводить политику «заправки насоса» — экономические показатели поползли вверх. В результате Рузвельт окончательно порвал с колебаниями относительно перспектив политики правительства и предпринял попытку, устранив консервативные элементы, сделать демократическую партию орудием дальнейших реформ. Именно этим объясняются энергичные меры Рузвельта, стремившегося повлиять на результаты «праймериз» и выборов 1938 г., получившие название «чистки» демократической партии[122].

В свою очередь деловая община не могла не признать этих очевидных экономических фактов. Л. Эйрс вынужден был назвать программу «заправки насоса» «действительно важным лабораторным экспериментом», а Г. Хейманн, президент влиятельной Национальной ассоциации лиц, получающих кредиты, признал, что экономический подъем вызван энергичными действиями правительства[123]. В необходимости признать новую роль государства убедилось и руководство республиканской партии: созданный республиканцами комитет по выработке платформы партии высказался за «регулируемую систему частного предпринимательства»[124].

Итоги выборов 1938 г. были малоутешительными как для Рузвельта, так и для консервативной оппозиции. Республиканцы впервые за восемь лет получили ощутимый прирост голосов[125], но им так и не удалось захватить контроль над конгрессом, что само по себе после шести лет пребывания демократов у власти можно было рассматривать как крупный политический успех Рузвельта. Его «чистка» демократической партии закончилась неудачей, но столь же неудачно завершились попытки консервативного крыла партии захватить контроль над демократами. Выборы выявили дальнейшее ослабление рузвельтовской коалиции. Общий итог выборов можно было определить так: избиратели — за Рузвельта и демократов, но против дальнейших реформ[126]. Администрация вынуждена была отказаться от наступательной тактики. Соответственно консервативные силы начали готовить планомерное наступление.

Однако среди консервативной оппозиции, и деловой общины в том числе, уже не было прежней гармонии. Наряду с выступлениями традиционных консерваторов, которые высказывались против государственного вмешательства вообще, обвиняя, как это делали, например, Б. Андерсон из «Чейз нэшнл бэнк» или Э. Уэйр, президент «Рипаблик стил», во всех злоключениях 30-х годов правительство Рузвельта[127], все увереннее звучали голоса новой консервативной оппозиции, признавшей необходимость государственного вмешательства[128]. В деловой общине к «новым консерваторам» относились прежде всего те, кто поддержал политику «заправки насоса» (Л. Эйрс, Г. Хейманн). О расширении их влияния свидетельствует опубликование при содействии НАП в феврале 1939 г. доклада о причинах депрессии, составленного 50 предпринимателями. В докладе признавалось, что «регулирование в интересах общества некоторых аспектов частного предпринимательства есть существенная функция правительства»[129].

Но если администрация («новые либералы») рассматривала государственное вмешательство как постоянный фактор экономического развития и как дополнение предпринимательской активности, «новые консерваторы» признавали необходимость вмешательства государства лишь на период чрезвычайного экономического положения и лишь как средство для стимулирования предпринимательской активности. В условиях начавшегося во второй половине 1938 г. экономического подъема как «старые», так и «новые» консерваторы поэтому были единодушны в своих требованиях свернуть государственное вмешательство. В этой связи принципиальное отличие их более явно проступает при анализе различий в подходе к трудовому и социальному законодательству. Так, если «старые» консерваторы требовали восстановления режима «открытой мастерской» в промышленности и отмены социального законодательства[130], «новые» признавали «обоснованность принципа коллективной защиты» и требовали лишь ревизии социального законодательства, особенно закона Вагнера[131]. Но и здесь консерваторов объединяло органическое неприятие рузвельтовского либерального, «профсоюзного», с их точки зрения, подхода к социальным вопросам.

На открывшейся в январе 1939 г. сессии конгресса администрация Рузвельта стремилась отбить атаки оппозиции на основные реформы «нового курса» и добиться утверждения плана реорганизации правительства[132]. Оппозиция же, учитывая неоднозначный итог выборов 1938 г., отсутствие серьезных законодательных инициатив правительства и фактический отказ Рузвельта выдвинуть свою кандидатуру на третий президентский срок[133], не вступила в воинственную конфронтацию с президентом. Однако в ходе сессии было ярко продемонстрировано стремление деловой общины пересмотреть социальное законодательство.

Основным объектом нападок стал закон Вагнера. Еще 4 декабря Торговая палата Нью-Йорка предложила четыре поправки к нему, 25 марта НАП предложила уже восемь поправок[134]. В апреле соответствующие поправки (Уолша — Бэрдена) были внесены в конгресс, а начавшиеся слушания по этим поправкам в комиссиях конгресса выявили единодушную поддержку бизнесом требований пересмотра закона Вагнера. В пользу этого высказывались представители АТП, НАП, Американского института железа и стали, Американской ассоциации предпринимателей хлопчатобумажной промышленности[135] и др. Чем более явным было экономическое оживление, тем шире становился фронт нападок крупного капитала на реформы «нового курса». Кампания нападок достигла апогея в мае 1939 г., когда в ходе годичного собрания АТП деловая община устроила 26 обедов в Вашингтоне, апеллируя более чем к 300 законодателям с требованиями пересмотра не только закона Вагнера, но и закона Блэка — Коннери, снижения налогов, сокращения правительственных расходов, прекращения всех антимонополистических расследований и т. д.[136]

Правительству, однако, удалось отразить эту первую контратаку оппозиции. Она довольствовалась лишь окончательной ликвидацией налога на нераспределенную прибыль и принятием закона Хэтча, по которому ограничивались возможности использования государственных средств на предвыборные кампании. Поправки же к закону Вагнера удалось похоронить в комиссиях конгресса. Рузвельт, кроме того, добился утверждения плана реорганизации правительства и подтверждения или продления некоторых законов «нового курса».

Успех администрации в ее первом оборонительном сражении ничего, однако, не изменил в главном: влияние Рузвельта продолжало падать, а его коалиция слабела. Рузвельту так и не удалось добиться примирения АФТ и КПП, а президент АФТ У. Грин тем временем занимал все более консервативную позицию. Опросы общественного мнения, ставшие модными в 30-е годы, предрекали победу республиканцев на выборах 1940 г.[137] Это был наиболее ободряющий элемент обстановки для консервативной оппозиции.

Однако обстоятельства неожиданно стали приобретать невыгодный для «большого бизнеса» оборот. В сентябре 1939 г. началась вторая мировая война. Надежды на то, что Америке удастся избежать участия в ней, быстро рассеивались. Это привело к резкому росту популярности Рузвельта — уже признанного национального лидера, которому более чем кому-либо, можно было доверить руководство страной в критический период: в сентябре-октябре опросы Гэллапа показывали, что за президента готовы проголосовать 65% избирателей, т. е. больше, чем в 1936 г.[138] Бизнес со своей стороны настолько оживленно принялся обсуждать, по опыту первой мировой войны казавшиеся упоительными, перспективы деловой конъюнктивы, что на время «забыл» о своих претензиях к администрации[139]. Последняя же еще более разожгла аппетиты промышленников, создав на следующий же день после начала войны в Европе Совет по военным ресурсам во главе с председателем совета директоров «Юнайтед Стейтс стил» Э. Стеттиниусом и тем самым дав понять деловым кругам, что они не останутся в стороне при дележе заказов армии.

Лишь в конце 1939 г., незадолго до сессии конгресса, крупный капитал возобновил прежние нападки на правительство. Годичное собрание НАП в декабре 1939 г. приняло очередную декларацию принципов, содержащую требования о всеобъемлющем свертывании государственного вмешательства и широком пересмотре социального законодательства. Непосредственно начало сессии конгресса ознаменовалось целой серией заявлений представителей крупного капитала аналогичного содержания[140].

Администрация Рузвельта в 1940 г., как и в 1939 г., видела свою главную задачу в предотвращении пересмотра законодательства «нового курса» и не выдвигала проектов реформ. А поскольку все большее внимание конгресса привлекала обороноспособность страны и, следовательно, вопросы ассигнований, всегда очень чувствительные для сенаторов и конгрессменов, правительство попыталось в принципе исключить рассмотрение законопроектов, направленных на «исправление» социального законодательства[141].

Поражения союзных войск во Франции весной-летом 1940 г. сделали вовлечение США в войну вопросом времени. Правительство и конгресс занялись исключительно проблемами военных ассигнований. Возможность контрреформы в 1940 г. миновала, консервативным силам оставалось довольствоваться лишь принятием билля Смита в палате представителей, содержащего поправки к закону Вагнера[142], и надеяться на победу своего ставленника на президентских выборах 1940 г.

Стратегия республиканской партии учитывала центробежные процессы в рузвельтовской коалиции и нацеливала на завоевание той части сторонников «нового курса», которые были встревожены перспективой дальнейшего роста государственного вмешательства. Но получить доверие этой категории избирателей было невозможно, взывая к абсолютному невмешательству государства. С другой стороны, республиканцы должны были позаботиться и о традиционно республиканских, консервативных избирателях, чтобы не оттолкнуть их еще дальше вправо.

Поэтому платформа республиканской партии носила компромиссный характер. В ней признавалась ответственность государства за благосостояние граждан, необходимость сохранения органов государственного регулирования, а также право рабочих на коллективную защиту. Более того, платформа содержала, например, требование о расширении пенсионного обеспечения. При этом в платформе были и традиционно республиканские, антиэтатистские требования, но в таком контексте они означали лишь одно: республиканцы не против государственного вмешательства в принципе, а против отдельных форм этого вмешательства[143]. Это дает основание сделать вывод о неоконсервативном характере республиканской платформы.

У. Уилки, кандидат республиканцев, апеллируя к избирателям, отдавал дань страху среднего американца перед «большим правительством». В этом смысле сама кандидатура У. Уилки, главы распущенной по закону о холдинговых компаниях корпорации «Коммонуэлс энд сазерн» и, следовательно, жертвы «нового курса», была очень выигрышной[144]. Республиканцы продолжали обвинять Рузвельта в стремлении к диктатуре, указывая на его готовность быть переизбранным на третий срок[145]. Но в отличие от кампании 1936 г. они постарались не афишировать связей партии с «большим бизнесом». Уилки в январе подал в отставку с поста директора нью-йоркского «Ферст нэшнл бэнк», а в июле заявил, что не будет вообще принимать взносов в фонд кампании от корпораций и личные вклады на сумму более 5 тыс. долл.[146]

Рузвельт и демократическая партия на выборах 1940 г. стремились предотвратить переход умеренных сторонников «нового курса» в лагерь Уилки, апеллируя прежде всего к достижениям администрации. Учитывая, что Уилки избегал открытой критики многих мероприятий «нового курса», Рузвельт поспешил вывести из-под критики и весь комплекс вопросов, связанных с обороной. Для этого он ввел в администрацию целый ряд представителей «большого бизнеса» и республиканской партии и назначил их на посты, непосредственно связанные с этими вопросами[147]. Уилки, таким образом, не смог занять конструктивной позиции и по этому вопросу. Рузвельту поэтому удалось сделать основной акцент в кампании на противопоставлении своего государственного опыта неопытности Уилки, действительно не занимавшего никогда государственных должностей[148]. В условиях капитуляции Франции и воздушной «битвы за Англию» эти аргументы не могли не быть убедительными. Более того, они оказались решающими для многих избирателей, уже разочаровавшихся в Рузвельте-реформаторе. Пример тому — письмо такого избирателя, перепечатанное в «Коммэршл энд файнэншл кроникл». «Если бы мы поверили, что внутренние проблемы являются главными на этих выборах, — писал он, — мы проголосовали бы за Уэнделла Л. Уилки. Но… основная проблема сегодня — оборона Соединенных Штатов, а поэтому мы считаем, что м-р Рузвельт имеет больше шансов выиграть, чем м-р Уилки»[149].

Рузвельту удалось добиться победы над Уилки, получив 53,9% поданных голосов. При этом, как и в 1936 г., эта победа была обеспечена в основном горожанами со средними и низкими доходами и прежде всего рабочими. По наблюдениям С. Лабелла, например, электорат Рузвельта в Питтсбурге и Миннеаполисе состоял из лиц с месячным доходом до 60 долл.[150] За Рузвельта голосовало абсолютное большинство членов профсоюзов; несмотря на демонстративную поддержку республиканцев Дж. Льюисом и широкие жесты Уилки в сторону рабочих, они сохранили лояльность президенту, а в некоторых местах забросали Уилки тухлыми яйцами[151].

«Большой бизнес», хотя и не старался афишировать своих симпатий из опасения повредить фавориту, был на стороне Уилки, удачливого в прошлом бизнесмена, тысячами нитей связанного с Уолл-стрит[152]. Поддержка деловых кругов сказалась опять-таки на беспрецедентных суммах финансовых средств, оказавшихся в распоряжении Уилки; хотя он торжественно обещал не тратить больше 3 млн. долл. на всю кампанию, Э. Уэйр, председатель финансового комитета партии, добился того, что республиканцы потратили по крайней мере в 10 раз больше[153]. Как и в 1936 г., большинство газет, журналов, радиостанций было на стороне Уилки[154].

Но эта сплоченная поддержка Уилки деловой общиной носила уже несколько иной характер. Если в 1936 г., голосуя за Лэндона, крупный капитал голосовал против государственного регулирования вообще, то в 1940 г. он голосовал за приведение государственного регулирования в соответствие с нуждами монополий; если в 1936 г. деловая община голосовала против «нового курса», то в 1940 г. она голосовала против либерализма «нового курса». Как отмечал У. Лектенберг, выборы 1940 г. сделали основную часть реформ «нового курса» содержанием политических платформ обеих партий[155], что свидетельствовало о глубоких сдвигах, происходящих в настроениях монополистической буржуазии.

*

Таким образом, отношение монополистической буржуазии к «новому курсу» Ф. Д. Рузвельта не всегда было однозначным и претерпело определенную эволюцию.

В первый период, март 1933 г. — май 1935 г., монополистическая буржуазия в большинстве своем сохраняла лояльность Рузвельту и поддерживала его мероприятия по ликвидации чрезвычайного положения в экономике, несмотря на разногласия по отдельным вопросам. В рамках этого периода можно выделить два этапа: первый (с марта 1933 г. по май 1934 г.) — время наиболее тесного сотрудничества «большого бизнеса» и администрации и второй (с мая 1934 г. по май 1935 г.), характеризующийся быстрым ростом критических настроений среди представителей крупного капитала.

Второй период, май 1935 г. — лето 1938 г., характеризуется конфронтацией монополистической буржуазии и администрации Ф. Д. Рузвельта. Эта конфронтация достигла апогея накануне президентских выборов (октябрь 1936 г.), резко ослабла в первые месяцы после выборов (ноябрь 1936 г. — февраль 1937 г.) и опять начала усиливаться в ходе борьбы за реформу Верховного суда и в условиях экономического кризиса 1937—1938 гг. (февраль 1937 г. — апрель 1938 г.).

Наконец, третий период, апрель 1938 г. — ноябрь 1940 г., характеризуется сохраняющимися противоречиями между монополистической буржуазией и правительством Рузвельта. Но эти противоречия стали приобретать качественно иной характер в связи с пересмотром частью крупного капитала прежнего, целиком негативного подхода к реформам «нового курса» и отходить на задний план ввиду перспективы участия США во второй мировой войне.