Дипломатия кризиса:

июнь-декабрь 1941 г.*

Уоррен Ф. Кимболл (Ун-т Рутгерз)

* Статья представляет собой сокращенный вариант доклада, сделанного на I советско-американском коллоквиуме по проблемам истории второй мировой войны.

В 1941 г. Америка не была подготовлена к войне: впрочем, не был достаточно подготовлен к ней и Советский Союз. СССР не объявлял войны Германии — он ответил на нападение. Соединенные Штаты не объявляли войны Германии или Японии — они также отражали нападение. Поражение Гитлера было в интересах обеих стран.

Черчилль, зная, что осуществление плана «Барбаросса» могло начаться в любой день, 21 июня отмечал, что Гитлер допустил ошибку, полагая, что «симпатии капиталистов и правых» будут на стороне Германии. Напротив, подчеркнул премьер-министр, «мы все выступим, чтобы помочь России»[1]. Ни в частных, ни в публичных высказываниях Черчилля никогда не звучало таких мотивов, как «Россия должна выжить». Их основное содержание скорее сводилось к тому, что «Россия должна сопротивляться как можно дольше, поскольку это поможет выжить Англии». Да и что же еще должен был говорить государственный деятель, заботящийся о национальных интересах своей страны? Ни Сталин, ни какие-либо другие советские руководители не оспаривали того факта, что выживание Британии было «существенно важно» для СССР.

Американцы, британцы и русские вынуждены были объединить свои силы против Германии исходя из национальных интересов и практических соображений. Идеологические взгляды в известной степени влияли на то, как каждая из этих стран определяла свои национальные интересы, но в их формулировании также играли роль и более практические оценки военной стратегии, состояния тыла, а также география. Более далекая перспектива проблемы советско-американских отношений затемнялась вопросами ближайшего будущего, особенно теми, которые касались способности и решимости Советского Союза оказывать сопротивление немцам. Но, как показывает опыт истории, то, что происходит в дипломатии кризисного периода, часто, почти неизменно, влияет на долговременную перспективу послекризисных отношений между государствами и даже определяет ее.

Как же в таком случае американская дипломатия этого кризисного периода (июнь—декабрь 1941 г.) формировала и направляла советско-американские отношения последующих лет? Или дело было в том, как утверждали некоторые, что «войну стремились затянуть, чтобы ослабить СССР»[2]? Или в основе американской политики лежали соображения скорее национального, чем антисоветского, характера?

И британская, и американская разведки еще в начале 1941 г. все чаще и чаще получали сведения о том, что Гитлер планирует нападение на Советский Союз. Англичане сомневались, следует ли передавать эту информацию в Москву[3]. Частично эти колебания были вызваны тем, что, как считали они с некоторой долей свойственного им самомнения, слухи о движении на Восток, движении, предваряющем основное вторжение в Великобританию,— распространяли сами немцы. Британские аналитики полагали, что в нападении на СССР нет необходимости, так как Советский Союз все равно уступит немецким требованиям. Более того, они боялись, что Сталин и его советники истолкуют любые английские предупреждения как заговор, направленный на то, чтобы вовлечь СССР в провокационные действия, которые уничтожат его договор с Германией.

Тем не менее в начале апреля 1941 г. предупреждение было передано, но, как свидетельствуют работы советских историков и донесения тогдашнего посла Великобритании в Москве сэра Стаффорда Криппса, Советское правительство отнеслось к этой информации именно так, как опасались в Лондоне[4]. Американский посол в Советском Союзе Лоренс А. Штейнгардт также полагал, что подобные предупреждения будут рассматриваться как «попытка вбить клин между СССР и Германией». Однако исполняющий обязанности государственного секретаря Самнер Уэллес в начале марта 1941 г. все же передал эту информацию советскому полпреду в Вашингтоне Константину Уманскому[5].

Слухи о неминуемом нападении немцев поступали в Москву также и из советских источников. И хотя их агентурная сеть в Германии в период действия советско-германского договора о ненападении была, вероятно, менее активна, донесения поступали и от других разведчиков, в частности от Рихарда Зорге из Японии. Один из советских дипломатов, работавших в Берлине в 1941 г., писал о «регулярной передаче» тревожных сигналов в Москву еще с марта того же года[6].

Даже учитывая значительные различия, обусловленные географическим положением и внутриполитическими соображениями, можно провести параллель между действиями СССР и Соединенных Штатов на протяжении месяцев, непосредственно предшествовавших японскому нападению на Пёрл-Харбор. И Рузвельт и Сталин пытались оттянуть то, что они сами или по крайней мере их советники считали неизбежным конфликтом. В Соединенных Штатах высшее военное руководство предупреждало о том, что страна плохо подготовлена к войне и что следует «оттягивать войну с Японией как можно дольше», надеясь «преодолеть эту неподготовленность в течение нескольких последующих месяцев»[7]. Поэтому Рузвельт оставил Тихоокеанский флот США на Гавайях (место, гораздо более уязвимое для нападения, нежели могли представить себе когда-либо он сам и его военно-морской штаб). Что же касается Сталина, то, как явствует из одного советского исторического труда, он «ошибочно полагал, что в ближайшее время Гитлер не решится нарушить договор о ненападении, если ему не давать для этого предлога.

До последнего времени Сталин не считал целесообразным принять должные меры к приведению войск… «в полную боевую готовность. Вместе с ним ответственность за это и за недостатки в общей подготовке к обороне несет тогдашнее руководство Наркомата обороны»[8].

Первая реакция членов администрации Рузвельта на нападение Германии на СССР отражала их озабоченность перспективой угрозы Великобритании. Британский посол в США лорд Галифакс сообщал в Лондон после переговоров с Рузвельтом: «…время, которое мы смогли… выиграть, позволило президенту чувствовать себя более уверенно, нежели несколько недель назад»[9]. Другие официальные лица были более обеспокоены. Свыше года вопреки существенному давлению оппозиции внутри страны администрация Рузвельта прилагала усилия к тому, чтобы расширить программу помощи Великобритании. В частности, Гарри Гопкинс, ближайший советник президента, решительно поддерживал эту программу. С момента своего визита в Англию в начале 1941 г. он постоянно боролся с так называемыми изоляционистами, выступавшими против всего, что выглядело как вмешательство в мировой конфликт. Более того, военное руководство США желало, чтобы производственные мощности страны были зарезервированы для укрепления американских вооруженных сил. Поэтому понятна тревога Гопкинса, что русско-германская война усилит доводы тех, кто хотел «вооружать скорее Америку, нежели Англию», хотя он полагал, что надо было финансировать программу помощи Великобритании с тем, чтобы заставить Гитлера «повернуть налево»[10]. Два влиятельных члена кабинета Рузвельта — военный министр Генри Стимсон и министр военно-морского флота Фрэнк Нокс — также рекомендовали, чтобы Соединенные Штаты воспользовались тем, что Германия всецело занята русским фронтом, и усилили поддержку Великобритании на море[11].

Имелись и такие люди, чье мнение отражало жесткость барьеров, воздвигнутых между США и СССР подозрениями и эмоциями. Посол США в СССР Л. Штейнгардт в выражениях, выдававших его крайнюю неприязнь к России и русским, писал государственному секретарю Кордэллу Хэллу всего за пять дней до немецкого нападения: «Наблюдения за психологией тех лиц, которые осуществляют руководство советской внешней политикой… убедили меня в том… что с ними невозможно наладить отношения „международной доброй воли“… Уступки… воспринимались… с явным подозрением… как признак слабости…». Однако в том же донесении Штейнгардт утверждал, что Советское правительство с антипатией относилось к Великобритании, но испытывало «огромное уважение к Соединенным Штатам»[12].

По запросам госдепартамента и без таковых в Вашингтон поступали советы, рекомендовавшие соблюдать осторожность и не доверять в делах с Советским Союзом. Уильям Буллит, один из личных помощников президента по улаживанию конфликтов, предсказывал скорое падение СССР и предупреждал, что «коммунисты в самих Соединенных Штатах останутся опасными врагами, как и всегда»[13]. Через два дня после германского нападения на Советский Союз Джордж Кеннан сел за стол в американском посольстве в Берлине и написал личную записку своему другу Лою Гендерсону, служившему тогда в европейском отделе госдепартамента. Когда 25 лет спустя Кеннан работал над мемуарами, он с гордостью включил в них эту записку.

Заметки Кеннана для Гендерсона сочетали правоучения с настойчивостью. Он предостерегал против того, чтобы вслед за Черчиллем оказывать Советскому Союзу «моральную поддержку» как «соратнику в деле защиты демократии». Если США поступят таким образом, аргументировал Кеннан, то они предстанут перед всеми соучастником внешней и внутренней политики режима, которого многие боятся в этой части света. Тем не менее, отмечал Кеннан, подобная точка зрения не исключает предоставления материальной помощи там, где бы она ни понадобилась, ради собственных интересов США. Однако она будет исключать все, что сможет связать страну политически или идеологически с военными усилиями русских. По мнению Кеннана, Советская Россия могла бы рассматриваться скорее как «попутчик» (в принятом в Москве смысле этого слова), нежели как «политический союзник»[14].

Пока Рузвельт получал отовсюду советы относительно того, как поступать в отношении Советского Союза, в дипломатии США по-прежнему неудержимо и безгранично господствовал стиль «око за око», стиль, отравлявший советско-американские отношения на протяжении всех 30-х годов. Дипломаты продолжали ожесточенные споры по вопросам, омрачавшим отношения между двумя странами, — выплаты долгов, пропаганды, независимости Прибалтийских республик, жалоб «на ограничение свободы передвижения» для работников посольства — вопросам, возникшим недавно, и тем, которые существовали уже много лет[15].

Первая реакция американских дипломатов на немецкое нападение на советские войска едва ли вызывает удивление.

Тем не менее уже к середине июня Черчилль и Рузвельт договорились о том, чтобы распространить помощь и на Советский Союз, как только разразится война. Правда, президент подчеркнул, что помощь Англии будет пользоваться приоритетом[16]. Одновременно и ряд американских официальных лиц предупреждали о том, что политика дружбы, проводимая Россией в отношении Соединенных Штатов, основывалась исключительно на практических соображениях и могла измениться в любое время. Как подчеркивалось в одном из меморандумов госдепартамента, «правительство Сталина может снова договориться с Германией»[17]. Согласно точке зрения советских историков, самым опасным была вера официальных кругов США в то, что немцы добьются быстрой, подавляющей победы в России.

Пессимизм, выражавшийся англичанами и американцами в 1941 г. по поводу возможностей Советского Союза выжить, усиливался под воздействием сочетания таких факторов, как предшествующие успехи немцев, недоверие и антагонизм в отношении СССР и отказ советской стороны поделиться пусть даже малой толикой сведений о своем военном положении[18]. Сталин был пленником той же дилеммы, какая стояла перед Черчиллем с сентября 1939 г.: как провести тот деликатный баланс между картиной нужды, чтобы оправдать получение помощи, и в то же время не создать гнетущего впечатления, которое могло бы убедить американцев в том, что сопротивление, оказываемое Германии, может закончиться катастрофой.

Хотя госдепартамент США и Форин оффис уже деятельно обсуждали вопросы, которые превратятся в серьезные проблемы в отношениях с СССР в послевоенные годы, и Рузвельт и Черчилль хранили странное молчание о германо-советской войне в своей обычно объемистой переписке[19]. Никто из них прямо не упоминал друг другу ни о Советском Союзе, ни о русской кампании до тех самых пор, пока в начале августа, шесть недель спустя после немецкого нападения, они не встретились около о-ва Ньюфаундленд[20]. Президент высказал Черчиллю недовольство по поводу слухов о британских обязательствах в отношении различных «расовых групп» на Балканах, но не делал из этого очевидных выводов о той напряженности, которую подобные обязательства создавали в советско-британских отношениях[21].

Как для англичан, так и для американцев это было временем выжидания. Поспешные решения и обещания не изменили бы ход событий в России. Даже советские официальные лица косвенно признавали, что немедленное открытие второго фронта было маловероятным, если не нереалистичным[22]. Сам Сталин в короткой беседе с британским генералом Гастингсом Исмеем, состоявшейся в конце сентября, признавал, что «он вполне понимает, почему мы (Великобритания. — У.К.) не могли в тот момент создать Западный фронт»[23]. Это оставляло советской стороне возможность обращаться с просьбами лишь о поставках — просьбами, которые были высказаны словами понятного смущения, но придающего им тон требований. Для британцев это создавало дилемму. Отвергать второй фронт было легко, а обещать всевозможную помощь Советскому Союзу стоило недорого. Но делить с ним реальные поставки военных материалов было совершенно иным делом.

Британское военное министерство и начальники штабов были одинаково пессимистически настроены относительно ведения русскими войны и полагали, что вытеснение Красной Армии на Восток, к Уралу положит конец эффективному сопротивлению советских войск. Соглашаться на какие-либо долгосрочные военные поставки не имело смысла, и этот довод по иронии судьбы похож на тот, который выдвигали американские военные против помощи Великобритании в июне 1940 г.[24] Но раз уж американцы настаивали, то англичанам приходилось соглашаться под угрозой риска остаться с пустым или по крайней мере менее полным мешком в руках. В течение всего 1941 и в начале 1942 г. Черчилль и его советники неизменно находили причины ограничивать помощь России, с тем чтобы использовать высвободившиеся средства где-либо еще, зачастую на Ближнем Востоке, однако их аргументы обычно отвергались американцами.

Во время войны Черчилль лишь изредка позволял себе вступать с Рузвельтом в открытый спор, и именно такие ситуации, как те, что касались Индии или Греции, вызывали эмоциональные ответы премьер-министра. Помощь России, особенно на этой ранней фазе войны, не была таким эмоциональным вопросом. Обещание Черчилля помочь Советскому Союзу было, по всей видимости, искренним. Но по мере того как сроки поставок приближались, некоторые наиболее насущные проблемы — угроза успеха Германии в Северной Африке, опасение советского поражения на Кавказе, продолжавшаяся экспансия со стороны Японии — выступали на первый план[25].

В беседах в Вашингтоне между К. Уманским и представителями госдепартамента, особенно С. Уэллесом, часто возникали сомнения, недоверие, неискренность, а переговоры затягивались. Американцы сомневались в том, что Советский Союз сможет выдержать немецкое нападение; они старались замедлить предоставление помощи, чтобы та не оказалась напрасной (падение Франции было все еще свежо в памяти); не верили они и долгосрочным намерениям советской стороны[26]. Тем не менее правительство Соединенных Штатов, как и Советского Союза, должно было принимать решения, исходя из собственных интересов. 23 июня С. Уэллес высказал следующие соображения: «…насущный вопрос, стоящий перед нами… заключается в том, будет ли план покорения мира… который Гитлер сейчас отчаянно пытается осуществить, успешно нарушен и сорван… Именно этот вопрос… самым непосредственным образом затрагивает… безопасность Нового Света, в котором мы живем. Любая оборона против гитлеризма… будет служить на благо нашей собственной свободе и безопасности»[27].

Однако прежде чем предлагать политику предоставления помощи Советскому Союзу, Рузвельту было необходимо сделать нечто большее, нежели просто воззвать к своекорыстному чувству национальных интересов. Чтобы определить, какая именно помощь окажется полезной, ему нужно было иметь побольше информации; ему была также необходима именно такая подборка информации, которая создала бы образ знающего специалиста — образ мудрого и информированного лидера, действующего на основе самых достоверных и самых свежих фактов. Этому должны были способствовать две миссии, направленные в Москву: Гарри Гопкинса в конце июля и Аверелла Гарримана в октябре.

Гопкинс — наиболее доверенный советник президента — переключился с внутренней на международную политику, когда последняя приобрела кризисный характер[28]. Когда Рузвельт решил, что кто-то должен обсудить с Черчиллем американскую программу помощи, а также вопросы большой стратегии в свете немецкого нападения на Советский Союз, то по логике вещей таким эмиссаром стал Гопкинс. Никаких записей беседы, состоявшейся между Рузвельтом и Гопкинсом вечером 11 июля в Белом доме, не обнаружено, но спустя пять дней Гопкинс прибыл в Шотландию на борту бомбардировщика, предоставленного англичанам по ленд-лизу.

Как свидетельствует Роберт Шервуд, Гопкинсу показалось, что Черчилль был чересчур оптимистичен в оценке способности России продолжать войну, но их переговоры, по-видимому, в основном были посвящены морской войне в Атлантике, подготовке встречи Рузвельта и Черчилля около Ньюфаундленда и, что было самым важным для британцев, вопросу о стратегии на Ближнем Востоке. Гопкинс сжато суммировал американскую позицию, заявив Черчиллю и его генералитету о том, что «сейчас есть серьезные сомнения насчет того, разумно ли вам идти дальше в этом районе». Ставя телегу впереди лошади, англичане ответили, что неизбежное ослабление сопротивления советских войск делает вопрос об укреплении Ближнего Востока более чем насущным[29]. В числе многих разногласий, возникавших на протяжении войны между Соединенными Штатами и Великобританией, разногласие по поводу политики на Ближнем Востоке было первым.

В британских и американских документах о визите Гопкинса в Англию содержится мало ссылок на вопрос об оказании помощи Советскому Союзу, однако медлительность англичан в выполнении обещания Черчилля о помощи была косвенно отмечена в речи, произнесенной Гопкинсом по Би-би-си. Хотя основная часть этого выступления касалась американской помощи Великобритании, оно заканчивалось намеренной ссылкой на признание президентом «величественной борьбы, которую народ России ведет против дьявольских легионов варварства и тьмы. Как заявил ваш премьер-министр ровно месяц назад в этой же программе, „любой, кто борется против фашизма, является нашим союзником и нашим другом“. Мы в Америке испытываем такие же чувства, и любая помощь, которую мы можем оказать Китаю либо России, будет оказана и оказана немедленно»[30].

Наверное, эта речь прозвучала для Черчилля предостережением, поскольку сразу же после нее он встретился с Гопкинсом и, пока они прогуливались по лужайке в Чекерсе, поведал американцу «в мельчайших подробностях о нынешних и будущих усилиях Великобритании по оказанию помощи России. Он говорил, — вспоминал Гопкинс, — со свойственной для него энергией и красноречием о „значении России в борьбе против Гитлера“»[31].

Поездка в Москву была для Гопкинса логичной идеей. По его собственному выражению, он был глазами и ушами президента в Англии еще с начала 1941 г. Подобную же роль он предложил играть и теперь[32]. Гопкинс так изложил это в записке Рузвельту: «Мне кажется, что нужно сделать все возможное и обеспечить, чтобы русские прочно удерживали фронт, даже если их разобьют в нынешнем сражении… Думаю, это стоило бы сделать путем прямого обращения от Вашего имени через личного представителя… В таком случае Сталин будет твердо знать, что мы всерьез говорим о долгосрочном снабжении»[33].

Гопкинс поехал как эксперт по вопросам поставок, но сущность этого поручения была политической: Советский Союз, считал Гопкинс, должен стать участником постоянной коалиции в войне против Гитлера, а не служить подпоркой, обеспечивающей Великобритании короткую передышку. Более того, данное поручение Гопкинсу заставляет предполагать то, что и президент относился к миссии подобным же образом. Поездка в Москву или по крайней мере политика долгосрочной поддержки Советского Союза обсуждалась еще до того, как Гопкинс покинул Вашингтон. Отсутствие каких-либо записей или воспоминаний о продолжительных беседах между Гопкинсом и Рузвельтом о том, как ответить на вступление СССР в войну, подозрительно само по себе. Прогнозы военных относительно того, что советское сопротивление будет быстро сломлено (военное министерство определило «вероятный максимум в три месяца»), не могли скрыть огромной важности возникшей ситуации. Единственный вопрос, о котором упоминает Роберт Шервуд во фразе, суммирующей «эту долгую беседу», состоявшуюся между Рузвельтом и Гопкинсом 11 июля, касался расширения американского военно-морского патрулирования таким образом, чтобы зона его включала Исландию. Двумя днями позже советник президента был на пути в Англию.

Учитывая смысл заявлений Гопкинса в Лондоне и его последующих сообщений из Москвы, ясно видно, что он и Рузвельт подыскивали доказательства, необходимые для создания внутри администрации такой политической атмосферы, которая позволила бы распространить американскую помощь и на Россию. Таково было впечатление сэра Стаффорда Криппса во время его первой встречи с Гопкинсом в Москве. Как отметил посол в дневнике, президент, по словам Гопкинса, был «полностью готов к тому, чтобы помочь всем чем мог, даже если бы командованию армии и флота в Америке это не нравилось»[34].

Действия Рузвельта внутри страны именно в то время, когда Гопкинс собирался вот-вот отбыть из Москвы, и до того, как он представил более или менее подробный доклад, укладываются в эту схему. Когда министр финансов Генри Моргентау сообщил, что советские представители получают уклончивые ответы, президент сердито приказал 1 августа Стимсону, чтобы «самолеты были отгружены на следующей же неделе и чтобы как из пушки!» По словам Моргентау, Стимсон «выглядел предельно жалко». И хотя Рузвельт признавал, что такая ранняя помощь направлялась с тем, чтобы «поддержать их (русских. — У. К.) боевой дух», он высказал свое намерение осуществить эффективную, долгосрочную программу помощи, заявив, что «поставит во главе этого дела одного из лучших администраторов»[35].

Предрасположенность Рузвельта к предоставлению помощи Советскому Союзу соответствовала его большой стратегии в 1941 г. Хотя он все ближе и ближе подходил к тому, чтобы согласиться с неизбежностью вступления Америки в войну, каким бы самообманом это ни выглядело, президент все еще надеялся избежать отправки американских солдат сражаться в Европе, несмотря на постоянные, пусть и не прямые, предложения Черчилля[36].

Когда расчеты военных показали, что только Красная Армия могла добиться победы над Гитлером в войне на суше, оказание помощи Советскому Союзу стало для президента вопросом первоочередной важности[37]. Черчилль сам признавал, что участие русских в войне может уменьшить или по крайней мере отдалить шансы на то, что американское вступление в войну осуществится в полной мере, а такое развитие событий ставило под угрозу все планы премьер-министра. Вскоре после Атлантической конференции он вновь дал пессимистическую оценку советской военной обстановки, соединив свои комментарии с настойчивыми просьбами к Соединенным Штатам вступить в борьбу[38].

Рузвельт сразу же согласился с предложением Гопкинса направить его в Россию — то ли для того, чтобы получить информацию, оправдать свои намерения, то ли для воздействия на общественность. 27 июля, надев одну из мягких серых шляп любимого Уинстоном Черчиллем фасона, этот американец вылетел из Лондона в Шотландию, а оттуда совершил долгий холодный перелет над Арктикой. Во время 4-часового перелета из Архангельска в Москву Гопкинс был поражен обширными лесами, показавшимися ему почти непреодолимой преградой для немецких танков, однако это было для него почти единственной возможностью лично оценить военную обстановку. Его переговоры со Сталиным, Молотовым, другими советскими официальными лицами прошли без сюрпризов. Гопкинсу показалось, что советские руководители и весь народ полны решимости сопротивляться; была высказана просьба о поставках такого промышленного оборудования и сырья, которые свидетельствовали об их вере в то, что они смогут вести против немцев длительную войну[39].

Посол США Штейнгардт, которого никак нельзя назвать другом советских людей, не скрывал удивления по поводу теплого, любезного приема Гопкинса и «необычного внимания», которого тот удостоился в прессе. «Он (Гопкинс. — У. К.) был немедленно принят Сталиным, который провел с ним весьма продолжительную беседу и с откровенностью, которой я не могу найти параллели, обсудил… цель его миссии и советскую позицию»[40].

Кое-что Гопкинсу не понравилось[41]. Он не был Линкольном Стеффенсом, рассматривавшим Советское государство в качестве следующей стадии общественного развития. Он подверг критике то, что увидел в присущем Сталину стиле руководства, и предупредил президента Рузвельта о том, что любые важные переговоры следует вести непосредственно с советским лидером.

Подобные негативные факты, однако, едва ли могли изменить ту политику, которую Рузвельт и Гопкинс согласовали несколькими неделями раньше[42]. Если бы эмиссар президента ощутил в советской столице атмосферу уныния и обреченности, возможно, все могло бы быть иначе. Гопкинс, однако, отправил из Москвы лишь одно послание, и слова в нем были именно те, которых и ожидал президент: «У меня были две долгие и удовлетворительные беседы со Сталиным, и я лично передам Вам те послания, которые он направляет. Сейчас, однако, я хотел бы сообщить Вам, что уверен в этом фронте как никогда прежде. Моральное состояние населения исключительно хорошее. Налицо беспредельная решимость победить»[43].

Гопкинс оценил волю к борьбе — то неуловимое состояние, которое напуганный Штейнгардт, желавший поскорее бежать от немецкого наступления на Москву, и американские военные руководители, обособленные и изолированные в Соединенных Штатах, понять не могли. Отчаяние и страх поражения заразительны и быстро распространяются в любой армии и правительстве; их трудно, если вообще не невозможно, скрыть. То, что Гопкинс ощутил в Москве, было не предчувствием конечной победы Красной Армии, а ясно улавливаемым духом решимости продолжать борьбу даже в том случае, если Москва будет захвачена. Сталин неоднократно обещал продолжать борьбу, используя ресурсы, находившиеся к востоку от столицы.

Вывод, к которому пришел Гопкинс, заключался в том, что помощь России была надежным делом. Как и большинство политических деятелей Востока и Запада, он рассматривал войну через призму национальных интересов собственной страны, а продолжение войны на русском фронте определенно соответствовало этому критерию. Гопкинс тщательно уклонялся от любых предложений о заключении формального советско-американского союза, поскольку это привело бы к возникновению политических вопросов, вызывавших только разногласия, а в 1941 г. и вовсе излишних. Однако это едва ли было свидетельством каких-либо попыток соблюдать в отношении Советского Союза определенную дистанцию. В конце концов Соединенные Штаты не заключали формального союза с Великобританией или с кем-либо из других союзников военного времени.

Пространные отчеты Гопкинса Рузвельту о московских переговорах были составлены на основе записей, сделанных несколько позже, возможно лишь после Атлантической конференции[44]. Это делает разговор между Ф. Д. Р. и его сыном Эллиотом, состоявшийся до возвращения Гопкинса, еще одним доказательством в пользу того, что Рузвельт принял решение оказать помощь Советскому Союзу до того, как вообще началась миссия Гопкинса. Президент пояснил, что англичане будут обеспокоены переключением поставок Советскому Союзу, и даже пожаловался:

«— Я уже знаю, насколько сильна уверенность премьер-министра в способности России продолжать войну. — Он щелкнул пальцами и сложил ноль.

— Думаю, что у тебя больше уверенности.

— У Гарри Гопкинса больше. Он в состоянии убедить меня»[45].

Маловероятно, что такой вывод был сделан лишь на основе одного короткого, пусть даже и оптимистического, сообщения Гопкинса.

В краткой ссылке на миссию Гопкинса британский посол в Москве сэр Стаффорд Криппс попытался использовать американцев для того, чтобы изменить курс проводимой Черчиллем и британским кабинетом политики обещаний и бездействия. Криппс был убежден, что «вопрос об оказании помощи России состоит не в том, чтобы просто поделиться с партнером или союзником тем, чем мы можем поделиться; скорее это такой пункт программы помощи, на который мы можем концентрированно выделить максимальные средства, потому что в настоящий момент это самая слабая позиция противника, а нам это обеспечит наилучший шанс на успех». Добиться согласия уже убежденного в этом Гопкинса едва ли было трудно[46].

И хотя миссия Гопкинса не была последним словом, период кризисной дипломатии в советско-американских отношениях закончился. В конце сентября 1941 г. в Москву отправилась предложенная Гопкинсом англо-американская миссия по поставкам. Деятельность этой миссии, возглавляемой от Соединенных Штатов Гарриманом и от Великобритании лордом Бивербруком, основывалась на политике, которую Рузвельт принял еще в июле. Были определены конкретные потребности и разработана долгосрочная программа помощи. 29 октября Гарриман сообщал Рузвельту: «Россия может очень эффективно использовать самые новейшие типы американских вооружений, и Россия будет продолжать сражаться, даже отступая»[47]. На следующий день президент покончил с грошовым подходом в финансировании советских заявок на поставки, предложив принять меры к оплате товаров на сумму 1 млрд долл. в рамках закона о ленд-лизе[48].

Основной механизм предоставления помощи сложился к концу 1941 г. Ни Великобритания, ни Соединенные Штаты не желали рисковать собственными безопасностью и интересами, для того чтобы помочь Советскому Союзу, но на протяжении дальнейшего периода войны Рузвельт считал, что в интересах США лучше будет предоставить СССР больше помощи. Черчилль, который заботился о защите иного комплекса интересов, постоянно стремился к ее ограничению. Данное обстоятельство свидетельствует, что без довольно подробного рассмотрения того, как Великобритания реагировала на развитие советско-американской коалиции и какую проводила политику, невозможно писать об этом этапе советско-американских отношений. Отчасти потому, что в годы второй мировой войны никогда не существовало советско-американской коалиции; она всегда была англо-советско-американской.

У американцев могло быть свое интеллектуальное и культурное восприятие Советского Союза, однако в 1939—1942 гг. британские потребности, просьбы и предложения оказывали на американскую внешнюю политику огромное влияние. Нельзя сказать, что американская внешняя политика находилась в плену Даунинг-стрит, 10, это далеко не так. Действительно, многое в американской внешней политике было реакцией на действия, предпринятые Великобританией. Один из историков — Дэйвид Рейнолдс назвал англо-американские отношения «сотрудничеством соперников», однако были времена, когда такое определение, как «боевое родство», казалось более подходящим. Вопрос о предоставлении помощи Советскому Союзу в 1941 г. при всех оттенках возникавшей в связи с ним напряженности в англо-американских отношениях предвещал остроту противоречий, которые возникнут между Лондоном и Вашингтоном позже в связи с проблемой второго фронта.

В этой программе помощи обращает на себя внимание то, что она всегда преследовала политические цели. В 1941 г. ни Рузвельт, ни Гопкинс ни разу не утверждали того, что американская помощь сможет сыграть сколько-нибудь значительную роль в битве за Москву. Напротив, они признавали, что лишь малая доля этой помощи сможет поступить к русским до того, как решится исход этой кампании. Подобным же образом относился Рузвельт во время войны и к программе предоставления помощи России, рассматривая ее скорее как дело чести, нежели как ценный вклад в советские военные усилия. Один дотошный американский историк отметил, что, хотя поставки по ленд-лизу и «заполнили критические пробелы в русском производстве», общая их стоимость представляла лишь небольшой процент от производимого в России вооружения — в лучшем случае 10—11 %[49]. Но какова бы ни была реальная стоимость поставок Советскому Союзу по ленд-лизу, Рузвельт думал о большем.

Значение миссии Гопкинса выходит далеко за пределы решения президента предоставить Советскому Союзу краткосрочную помощь. Франклин Д. Рузвельт допускал, что Советский Союз станет одним из главных участников послевоенного устройства мира. Какой бы ни была реакция других на рост советской мощи, Рузвельт заключил, что вынужденное сотрудничество во второй мировой войне должно создать основание для сотрудничества на протяжении послевоенной эры.

Однако разве была бы эта политика возможна, если бы Гарри Гопкинс или кто-либо другой не представили доказательств, необходимых Рузвельту летом 1941 г., для того чтобы обещать России помощь? А это обещание имело решающее значение: оно должно было стать лакмусовой бумажкой в глазах русских, так как было дано в то время, когда само существование Советского государства и даже русской нации было поставлено на карту. И Сталин и Рузвельт знали, что лишь малая часть, если вообще хоть какая-нибудь, американской помощи могла поступить в Россию до той поры, когда решится исход битвы за Москву. Но если бы президент не дал подобных обещаний и если бы Соединенные Штаты не привели в действие механизм предоставления помощи, то политика сотрудничества, задуманная Рузвельтом, никогда бы не родилась. И независимо от того, кто и как оценивает эту политику, все могут согласиться, что без нее история нашей эры была бы совершенно иной.

Все подозрения, извинения, жалобы, сожаления и коллективные заверения по поводу союзной помощи СССР в период с 22 июня 1941 г. по июль 1942 г. не могут скрыть кардинального военного факта — битва за Москву была выиграна Советским Союзом, использовавшим все те преимущества, которые он смог найти на фронте и в тылу: заводы, переведенные в горы, к востоку от Москвы; людские ресурсы; удивительную (по крайней мере для внешнего мира, и особенно для немцев) силу авиации; более короткие коммуникации; рассредоточение сил немцев, вызванное протяженностью фронта на Востоке, а также необходимостью контролировать завоеванные районы от Франции до Украины: действия партизан и ту крайне небольшую помощь союзников, которая смогла поступить до начала этой битвы.

Чрезмерный оптимизм немцев плюс сроки, установленные лично Гитлером, и к тому же более сжатые, нежели те, которые разработали его генералы и экономисты-плановики, привели к тому, что немецкая армия оказалась плохо подготовленной для продолжительной кампании и для более ранних, чем ожидалось, осенней непогоды и зимних холодов. Советские Вооруженные Силы использовали русский климат с большой для себя выгодой, однако все это случилось лишь после двух месяцев ожесточенного сопротивления, которое не позволило немцам овладеть Москвой еще до ухудшения погоды. Так что все эти взаимные упреки по поводу союзной помощи в течение первого года существования русского фронта совершенно не относятся к делу. Даже если не учитывать кризиса в поставках, вызванного японским нападением на Соединенные Штаты, американская и британская помощь России в течение этих 12 месяцев была лишь намеком на будущие дела, и все стороны это знали[50].

Подчеркивание реального проявления силы и национализма, т. е. реальной политики, в отношениях между США и СССР не должно затемнять сущности той роли, которую сыграли в них личности и личные эмоции. Если бы с самого начала Рузвельт и Гопкинс не были склонны помогать Советскому Союзу, а Гопкинс и Гарриман не поехали в Москву, не беседовали бы со Сталиным и другими советскими официальными лицами и не сообщили бы Рузвельту о своей убежденности в том, что Советский Союз был именно тем союзником, которого Соединенные Штаты могли и должны были поддержать, то, несомненно, курс советско-американских отношений был бы иным.

Распространенное представление об усилиях Рузвельта создать на основе союза военного времени атмосферу сотрудничества и доверия в отношениях с Советским Союзом, по существу, верно, хотя, как любой национальный лидер, он подстраховывал свои ставки. И все-таки в стиле Рузвельта было нечто такое, что побуждало советских руководителей и историков положительно рассматривать его политику. Японцы издавна утверждали, что стиль — это и есть содержание, и применительно к Рузвельту это кажется верным. С самого начала было видно, что президент относится к Советскому Союзу как равному, а это имело огромное психологическое значение для нового, революционного государства, рассматривавшего себя (так же, как делали это Соединенные Штаты в 1776 г.) как novus ordo seclorum — новый общественный строй[51]. Конечно же, преобладание стиля над сущностью было, вероятно, усилено тем фактом, что на протяжении большей части второй мировой войны советско-американские отношения осуществлялись на расстоянии и через третьи стороны, особенно Великобританию, однако это уже тема для другого доклада.

Стиль Рузвельта, возможно, и привел к тому, что советские исследователи недооценили его «американизм». Франклин Д. Рузвельт не был идеологом, но у него была своя идеология — «исходные посылки», если выражаться менее политизированно. Он не видел толку в том, чтобы позволять идеологии стоять на пути здравого смысла. Однако это впечатление обманчиво. Вдохновленный своим дядей Теодором, воспринявший наставления В. Вильсона и воспитанный Дж. Дэниельсом, Ф. Д. Рузвельт был подлинным американским либералом ХХ столетия. Он был уверен в том, что «американизм (более подходящее слово, нежели либерализм) настолько разумная, логичная и практичная вещь, что все общества приняли бы эти ценности и системы, если бы только им была предоставлена такая возможность»[52]. Ф. Д. Р. предпочитал подходить к этому как к «Городу на Холме», «примеру для всего мира». Его концепция «четырех полицейских» для послевоенного мира, если взглянуть на нее иначе, являлась планом мирного сосуществования, однако конечной целью был все же однородный мир[53].

Миссии Гопкинса и Гарримана предоставили Франклину Д. Рузвельту возможность относиться к Советскому Союзу как к заслуживающему поддержки союзнику. Взятое им на себя обязательство оказывать помощь является свидетельством его веры — веры, возникшей ранее, чем мы прежде полагали, — в то, что Советский Союз будет великой державой при любом устройстве послевоенного мира. Более того, действия президента показывают его растущую убежденность в том, что Великобритания не могла и не должна была играть роль посредника в советско-американских отношениях. Если бы Рузвельт в 1941 г. действовал иначе, его политика военного времени, представлявшая собой попытки создать с Советским Союзом отношения сотрудничества, была бы невозможна, как бы тщательно она ни подстраховывалась[54]. А без подобного доверия и сотрудничества, основанных, как тому и надлежит быть, на взаимной заинтересованности, целесообразности борьбы против общего врага, мы, историки, вполне вероятно, не встретились бы здесь сегодня.