Новый Юг или старый? Современная американская историография социально-экономических проблем Юга (1865–1900)

И. М. Супоницкая

С 60-х годов ХХ в. история Юга становится предметом оживленных дискуссий в американской историографии. Представители «новой экономической истории» поставили вопросы о прибыльности рабства, характере экономики предвоенного Юга[1]. С конца 70-х годов интерес переместился к проблемам буржуазной эволюции послевоенного Юга: каким он стал — «новым» или «старым», преемственность или изменение определяли его. По существу, спор шел об оценке результатов гражданской войны и Реконструкции, их влиянии на социально-экономическое развитие Юга. На сей раз тон задавали радикальные историки. Анализу этой полемики о послевоенном Юге посвящена данная статья.

Вопросы, поднятые радикалами, не новы для историографии Юга. Они постоянно обсуждались, получая в разное время различное толкование. Понятие «новый Юг» возникло в 1880–1890 гг., когда печать региона начала преувеличивать его экономические успехи. Американская статистика вполне позволяла делать выводы о «новом Юге». Судя по 10-му цензу 1880 г., впервые опубликовавшему данные о формах землевладения в США, Юг превратился из района плантаций в район мелкого фермерского и арендаторского хозяйства. Индустриализация и урбанизация, особенно интенсивные в последние десятилетия прошлого века, также содействовали распространению этого мнения. В начале ХХ в. школа историков «нового Юга» (Ф. Э. Брюс, Б. Митчелл, Г. Томпсон, П. Бак) поддержала и обосновала его, показав весомость индустриальных преобразований, прославляя правление демократов, порядки однопартийного «единого Юга», утвердившего расистский режим белого превосходства[2].

Однако в 20–30-е годы такая трактовка послевоенного Юга встретила серьезные возражения. Историки Р. У. Шагг и К. В. Вудворд обнаружили, что после гражданской войны плантации вовсе не исчезли; цензы до 1910 г. просто не собирали о них материалы, учитывая только арендаторов, обрабатывавших землю, а не ее владельцев. Благодаря их работам в американской историографии утвердилось положение о сохранении и даже усилении крупного землевладения на Юге к началу XX в.[3].

Творчество либерального историка К. В. Вудворда — этап в исторической мысли региона. Он не только дал новую концепцию периода после Реконструкции, но и заложил основы современного понимания Юга. От историков-прогрессистов, прежде всего Ч. Бирда, Вудворд воспринял интерес к социально-экономическому анализу, представление о приоритете экономических мотивов над политическими при толковании исторического события, о конфликтности общественного развития. Он выступил против идей монолитности, социального согласия, преемственности между послевоенным и предвоенным Югом.

В работах, самой значительной из которых является «Происхождение нового Юга, 1877–1913», историк показал этот период полным противоречий и столкновений[4]. Вудворд подробно изучил популистское движение на Юге, выпадавшее из бесконфликтной схемы представителей школы «нового Юга». Следуя за Бирдом, Вудворд назвал гражданскую войну второй буржуазной революцией, а Реконструкцию — ее продолжением. В основе общественного движения он видел борьбу аграрных и промышленных сил, завершившуюся победой последних. Правда, бирдовская концепция с оговорками могла быть отнесена к Югу, где переход власти к промышленникам, средним слоям проходил медленнее.

Трактовка Вудворда стала общепризнанной в 1950–1970 гг. Его книги стимулировали появление конкретных исследований послевоенного периода по отдельным штатам. Авторы ряда из них, посвященных главным образом «черному поясу» (Южная Каролина, Алабама, Луизиана), поставили под сомнение тезис Вудворда о городском, промышленном, вигском происхождении политической власти после Реконструкции. Подытоживая результаты этих работ, Дж. Т. Мур пришел к выводу о господстве преемственности в послевоенном Юге[5]. Ту же мысль высказали в конце 70-х годов леворадикальные исследователи — историк Дж. М. Уинер, социолог Д. Биллингс и экономист Дж. Р. Мэндл.

На материале Алабамы и Северной Каролины Уинер и Биллингс доказали, что после гражданской войны плантаторы сохранили за собой не только землю, но и лидерство в экономической и политической жизни региона, а значит, Юг вовсе не стал «новым» и для него характерна скорее преемственность, чем изменение. Радикалы развили взгляд на Юг Ю. Д. Дженовезе как на иную, качественно отличную от Севера социально-экономическую систему, черты которой обобщил Уинер: основана на принудительном труде (кропперство, пеонат), господстве в хозяйстве и обществе плантаторской элиты, руководившей модернизацией Юга, которая приняла поэтому консервативный характер[6].

Остановимся подробнее на работах радикалов. В книге «Социальное происхождение нового Юга, Алабама, 1860–1885» Уинер проследил историю 236 плантаторов в пяти округах западной части «черного пояса» штата — бастиона хлопкового плантационного хозяйства — и обнаружил, что почти все богатейшие плантаторы 1860 г. остались в среде элиты и в 1870 г. Отсюда у историка возникла мысль о преемственности, так как радикальных перемен в землевладении не произошло и плантации принадлежали прежним хозяевам. Но предпочтение, отданное Уинером преемственности, не выглядит убедительным, поскольку он сам рассказал о глубоких переменах, происшедших с отменой рабства: плантаторы вступили в новые отношения с бывшими рабами, т. е. стали новым классом. Историк писал, как плантаторы «черного пояса» не допустили усиления купцов, взяв на себя их функции. Таким образом, Уинер не расходится с Вудвордом, детально описывая процессы изменения на послевоенном Юге.

Идею преобладания преемственности на послевоенном Юге поддержал Д. Биллингс, рассмотревший социально-экономическое и политическое развитие Северной Каролины за 1865–1900 гг. Даже в этом фермерском штате, по наблюдениям автора, власть, как и прежде, принадлежала небольшой группе плантаторов во главе с пятью богатейшими семьями, сохранившими лидерство с колониальных времен до ХХ в. 75% всех фермеров владели или арендовали фермы до 100 акров, что свидетельствует о концентрации земельной собственности. Однако и Биллингс отметил важные изменения в экономическом статусе плантаторов после гражданской войны: землевладение сочеталось с другим бизнесом — участием в директорате железных дорог, банков, хлопчатобумажных фабрик. Изучив социальную структуру директората хлопчатобумажных фабрик, он возражал Вудворду: вовсе не «новые люди», не «средний городской класс» составляли его основу, а плантаторы и крупные фермеры[8].

Биллингс и Уинер уделили внимание проблемам индустриализации послевоенного Юга. По мнению последнего, плантаторы ни до, ни после войны не были противниками развития промышленности, допуская ее лишь в пределах, нужных для себя, не приводивших к усилению буржуазии. Радикалы полагали, что после войны контроль за промышленностью остался у плантаторов. Только табачную промышленность создавали «новые люди», так как табак выращивали не плантаторы, а мелкие фермеры. Исследователи отрицали также значительность проникновения капитала Севера в промышленность региона. Кооперация с Севером, считал Биллингс, существовала лишь в строительстве железных дорог. Первые послевоенные текстильные фабрики возникли на капитале Юга. Боясь конкуренции, Северо-Восток не участвовал в первоначальном развитии металлургии Бирмингема, и она агонизировала из-за нехватки капитала, который позднее пришел с периферии (Нашвилл, Цинциннати, Луисвилл)[9]. В связи с этим Биллингс предлагал называть экономику Юга не «колониальной», как определил Вудворд, но «зависимой», а модернизацию, проведенную плантаторами, — консервативной.

Тезис радикалов о консервативном характере индустриализации Юга сомнителен. В чем, собственно, ее консерватизм? В ведущей роли плантаторов? Но в подобной ситуации они превращались в капиталистов. Замедленность же индустриализации есть прямое следствие сохранения пережитков аграрной рабовладельческой экономики довоенного Юга. Таков, по существу, вывод Дж. К. Кобба, исследовавшего промышленную эволюцию региона за 1877–1984 гг. Подобно слаборазвитым странам, отмечал историк, на Юге после гражданской войны наибольшее развитие получили отрасли, требовавшие дешевого неквалифицированного труда и обилия сырья[10].

Работам Уинера и Биллингса по идее и общей направленности близка книга экономиста Дж. Р Мэндла «Корни бедности черных». Эти корни ученый видел в плантационном хозяйстве, сделав его предметом своего исследования. Именно плантация породила рабство, но и пережила его как на Юге, так и во всем Новом Свете, сохранив косвенные формы контроля над рабочей силой[11].

Экономист сравнил по материалам цензов плантационные и неплантационные районы Юга и заключил, что первые преобладали по численности населения в производстве хлопка. Изучение Юга США и стран Латинской Америки привело его к мысли о плантационном хозяйстве как особом способе производства, отличном от капитализма и феодализма. Плантационная система, по Мэндлу, оставалась небуржуазной на Юге до второй мировой войны, задерживая его развитие. Спрос на рабочие руки вызвал миграцию черных в города и ускорил разрушение системы.

Сама попытка рассмотреть плантационное хозяйство как особый тип заслуживает внимания, ибо позволяет выявить его главные черты и специфику, но едва ли справедливо оценивать это хозяйство как самостоятельный способ производства. В США плантационное рабовладение являлось сплавом капитализма и рабства.

В трактовке радикалов важна мысль об ином, отличном от Севера пути капиталистического развития Юга. Однако, настаивая на преемственности, они вольно или невольно отрицали революционный характер преобразований периода гражданской войны и Реконструкции[12]. Вслед за Дженовезе Уинер и его коллеги излишне акцентировали внимание на небуржуазных чертах социально-экономической системы послевоенного Юга, не учитывали гористых верхних районов, где господствовало фермерское хозяйство и быстрее шли индустриализация и урбанизация.

Вопрос о буржуазном развитии Юга вызывает разногласие в советской историографии. Г. П. Куропятник пришел к выводу о «возобладании в основном» на Юге фермерского, американского пути развития, поскольку 63% общей стоимости земледельческой продукции приходились в конце XIX в. на долю фермеров — собственников земли[13]. Ему возразили А. И. Блинов и Р. Ф. Иванов: «американский путь» не победил на Юге, так как сохранилось крупное землевладение: были велики размеры аренды, причем значительную часть ее составляла полурабская издольщина — кропперство: господствовала политическая реакция[14].

Добавим, что на Юге высока концентрация земли: в 1910 г. плантациям принадлежала треть обрабатываемой земли, постоянно росла аренда (с 46–48% всех хозяйств в 1900 г. до 60% в 1930 г.)[15]. Эти факты не позволяют говорить о победе фермерского пути в сельском хозяйстве Юга. Но и понятие «прусский путь» неприменимо к условиям региона, который не знал феодализма как системы и в котором были сильны черты капитализма. Юг развивался своим путем, отличным от Севера; одно из отличий состояло уже в самом присутствии и борьбе двух типов хозяйств — фермерского и плантаторского.

Поставленные радикальными историками проблемы преемственности и изменений на послевоенном Юге, роли плантаторской элиты широко обсуждаются в американской историографии с конца 70-х годов. Им были посвящены три научные конференции (Чикаго, 1978 г., Чарлстон, 1978 г. и 1979 г.)[16]. Мнения разделились. Одни ученые поддерживали концепцию Вудворда о революционном характере изменений на Юге после гражданской войны, другие — радикалов.

На преемственности настаивали, как правило, исследователи плантационных районов, рассматривавшие короткие отрезки времени, когда трудно выявить существенные изменения в обществе. Дж. П. Рэдфорд, к примеру, проследил эволюцию социальной структуры и облика Чарлстона за 1860–1880 гг. и не обнаружил «радикальных» изменений: город, как и раньше, обслуживал плантаторов[17]. Но можно ли ожидать иного за столь короткий срок от города, оказавшегося в стороне от индустриального развития? Многие локальные исследования по штатам (Виргиния, Миссисипи, Техас, Луизиана и др.) подтвердили сохранение власти за крупными землевладельцами[18], однако не все авторы сделали отсюда вывод о преемственности между послевоенным Югом и довоенным.

Так, канадский историк М. Уэйн, изучив материалы плантаторского общества округа Натчез, расположенного в штатах Луизиана и Миссисипи и бывшего до войны центром хлопкового хозяйства благодаря плодородным аллювиальным почвам, заключил: экономические и социальные позиции старой элиты не были подорваны, но вместе с тем изменения после гражданской войны носили фундаментальный характер. Таково мнение и Р. Дэвиса, исследовавшего переход от рабства к кропперству в том же районе; Г. Райта, указавшего на трансформацию самих плантаторов благодаря изменениям в их собственности, в отношениях с бывшими рабами[19].

Тезис о радикальном перевороте, настоящей «социальной революции» выдвинул историк Дж. Хэррис, изучавший плантационное хозяйство в Джорджии после отмены рабства. Он писал: «Правда, что плантационное хозяйство пережило войну. Правда, что сохранилась большая преемственность в землевладении. Правда, что большинство черных остались в сельском хозяйстве, работая на чужой земле… Но решающее изменение произошло в организации труда: от групповой работы на громадных пространствах земли перешли к фермам, обрабатываемым семьей арендатора»[20]. Изменение в организации труда повлекло за собой другие изменения, не всегда видимые глазу.

На вопрос, заданный американскими историками: преемственность или изменения преобладали на послевоенном Юге, — нельзя ответить «да» или «нет». Уже довоенный Юг был неоднороден, делясь на фермерские и плантаторские районы. Сама плантационная рабовладельческая система отличалась двойственностью: капитализм и рабовладение переплелись в ней[21]. Этот двойной дуализм не позволяет однозначно оценивать развитие Юга. Сложность добавляется и незавершенностью революционных преобразований Севера — сохранилось крупное землевладение, черные, став свободными, не получили земли и прав, что во многом предопределило все будущие проблемы Юга.

К тому же вопрос историков слишком общий и требует уточнения: в чем ищут изменений и преемственности? Беря за основу разные категории, ученые получают и разные результаты. Сторонники решающих перемен связывают их с крушением рабовладельческой системы, уничтожением вместе с ней тех небуржуазных черт, которые несло рабство. С его отменой действительно ушел в прошлое весь уклад жизни, система ценностей рабовладельческого довоенного Юга, а с ним — уникальный исторический опыт буржуазного развития, основанного на труде невольников и господстве аграрного хозяйства. Этот своеобразный симбиоз капитализма и рабства оказался бесперспективным, ибо опирался только на одну отрасль хозяйства — хлопководство, которому подчинялись все другие, не получившие вследствие чего серьезного развития. Оттого Юг и не выдержал столкновения с более прогрессивным капитализмом Севера. Отмена рабства позволила Югу перейти на путь чисто буржуазный, и в этом революционное значение гражданской войны.

Однако в любой социально-экономической структуре есть элементы, более устойчивые к изменениям: система хозяйства, зависимая от природных условий, форма собственности. Именно этими константами оперировали радикалы, говоря о преемственности: после гражданской войны сохранилось плантационное хозяйство и крупное землевладение, а, значит, концентрация богатства и власти, что и позволило радикалам сделать вывод об изменении лишь формы, но сохранении существа Юга.

Не естественнее ли вместо противопоставления изменений и преемственности анализировать обе стороны исторического процесса, тем более что элементы развития, выдвигаемые двумя лагерями, несопоставимы и невозможно признать преобладания одних над другими. Вот почему многие историки выступали против самого понятия «новый Юг», а Вудворд предлагал вообще отказаться, придав иронический оттенок названию своей работы «Происхождение нового Юга».

Какой же в самом деле Юг новый, если плантации уцелели и остались за прежними хозяевами, а черные не получили земли? Уже в этом заключались причины экономической отсталости, политической реакции, расизма. Именно с сохранением крупной земельной собственности связаны в основном черты преемственности послевоенной поры. Этой теме посвятил статью радикальный историк Л. Гудвин. Несмотря на все перемены в экономической и социальной структуре, отмечал он, на Юге так и осталась господствующей «иерархическая» традиция, а не демократическая, которая была представлена Реконструкцией, популизмом, современным движением за гражданские права. Юг так и не стал демократическим — олигархию рабовладельцев сменила олигархия крупных предпринимателей[22].

С этим мнением нельзя не согласиться. В отличие от Севера, в социальной структуре которого преобладали средние слои — мелкие и средние фермеры, предприниматели, ставшие социальной базой буржуазной демократии, залогом экономических успехов, Юг всегда был регионом господства крупных собственников, обществом, резче поляризованным.

Уинер делил современную историографию послевоенного Юга на два лагеря: в одном — либералы и радикалы, рассматривающие историческое развитие как результат классовых конфликтов, в другом — представители «новой экономической истории»[23]. Столкновения между радикальными историками и клиометристами носят особенно острый, а подчас и непримиримый характер, выявляя различный методологический подход к изучению истории, различную политическую ориентацию. Пример тому — дискуссия по статье Уинера в журнале «Американское историческое обозрение» за 1979 г. Уинер обвинял представителей «новой экономической истории», изучавших послевоенный период Юга (Р. Хиггс, Дж. Рид, С. Де Канио), в прокапиталистических позициях, поскольку те доказывают: экономика не отвечает за бедность черных, капитализм свободной конкуренции дает максимальные возможности для каждого члена общества[24].

Было бы неточно видеть в «новой экономической истории» только количественную методику. В ней важно, как не раз указывали ее лидеры, следование неоклассической экономической теории, служащей своего рода методологической основой, что делает клиометрию самостоятельным направлением. Защитниками капитализма клиометристы становятся уже в силу избранного ими инструмента — неоклассической теории, рассчитанной на изучение только капитализма и не всегда пригодной для экономики Юга, где были сильны некапиталистические элементы. Капитализм для них превратился в эталон хозяйственного развития. Не видя качественных различий, разных социально-экономических укладов, они обнаруживают лишь количественные расхождения. Такова их модель американского Юга.

Для адептов «новой экономической истории» и плантационное рабство — капитализм, хотя оно явно не укладывается только в рамки этого способа производства, и система послевоенного Юга — тоже капитализм, отличающийся от капитализма Севера лишь отставанием во времени. Подобный взгляд — следствие отстранения от социальных и политических процессов, интереса к чистой экономике, которая в реальной жизни мертва без отношений между людьми, что понимали экономисты прошлого, назвав свою науку политэкономией. Также повинны в этом, как отметил известный английский историк Э. Хобсбоум, сами модели клиометристов, которые не могут включить длительный процесс социально-экономической трансформации общества. Их структурно-функциональные образцы учитывают лишь общее в социальных системах, оставляя в стороне особенности — не менее важный предмет изучения для историка[25].

Р. Хиггс был возмущен критикой Уинера и нашел, что он и его коллеги выглядят чуть ли не расистами[26], «идеологами в одеянии экономистов». Этого, конечно, не имел в виду Уинер, но в справедливости его критики убеждает книга Хиггса «Конкуренция и принуждение» об экономическом положении черных после отмены рабства. Уже в названии автор указал на две детерминанты, но занялся анализом первой, более перспективной, посчитав вторую — принуждение — хорошо разработанной, а позднее признав невозможность ее изучения количественными методами. Хиггс сразу включил черных в систему капиталистической конкуренции с ее рынком свободного труда, хотя труд кропперов «черного пояса» никак нельзя отнести к разряду свободного труда, так же как малоприменима сама свободная конкуренция к району с сильными пережитками рабовладельческой системы. Признав априорно существование конкуренции на глубоком Юге, Хиггс принялся измерять экономическую стоимость свободы черных, взяв за основу доход на душу населения, распределение собственности, уровень жизни, грамотность, квалификацию. Результаты оказались обнадеживающими: с 1867–1868 по 1900 г. доход афро-американцев на душу населения вырос более чем в 2 раза и осталась лишь одна фундаментальная проблема — политическое неравенство. «Конкуренция труда, — заключал Хиггс, — сделала для реальной свободы негров больше, чем военные усилия»[27].

Но разве определил автор таким подсчетом истинное положение бывших рабов? Понятие «прогресс» в экономической жизни черных оказалось у клиометриста ограниченным из-за недостатка количественных данных. К тому же за исходную точку был взят уровень жизни сразу после освобождения, когда афро-американцы не имели дохода. По сравнению с нулем любое изменение будет ростом.

Источник экономического неравенства на Юге после войны, по мнению С. Де Канио, — не эксплуатация фермеров, а неравенство в доходе, уровне жизни из-за неравного владения землей и капиталом[28]. Де Канио слишком узко понимает эксплуатацию. А разве неравенство в землевладении, отсутствие земли у черных не есть уже само по себе проявление эксплуатации и расизма?

Другой клиометрист, Дж. Рид, изучал теорию и практику кропперства — аренды, сложившейся на послевоенном хлопковом Юге, когда все необходимое для жизни и труда (дом, инвентарь, скот, семена) испольщик получал от землевладельца, контролировавшего все работы. Такой арендатор даже не распоряжался своей долей урожая, находясь в полной зависимости от хозяина. Возникновение этой формы аренды Рид объяснил результатом действия свободного рынка[29]: она была выгодна арендаторам, так как в ней меньше риска, чем в ренте. Клиометрист даже полагал кропперство экономически эффективным и не влиявшим на хозяйственную отсталость Юга. Очевидная слабость аргументации Рида вызвала возражения его коллеги Г. Райта. Если кропперство обладало столькими достоинствами, отчего же оно не вытеснило другие формы аренды? И разве можно говорить о равенстве прав в договоре между черным неимущим арендатором и белым землевладельцем?[30] Суждение вполне резонное.

Причина неудач клиометрии, как отмечал историк Г. Вудмэн, не раз выступавший с критикой этого направления, состоит в том, что ее сторонники сконцентрировали внимание на рыночных отношениях, игнорируя классовые. Принуждение и расовое насилие, писал он, были не единичными актами, а вместе с политикой и законом служили поддержанию системы классового контроля на послевоенном Юге. Только в общественно-политическом контексте можно понять экономические проблемы Юга, чего не сделали Хиггс и его коллеги, заключал Вудмэн[31].

Клиометристы начинают сознавать этот порок, и некоторые пытаются избавиться от него. В предисловии к книге «Политэкономия хлопкового Юга», посвященной в основном периоду до гражданской войны, Г. Райт убеждал в безнадежности разделять экономические и неэкономические мотивы, в ошибочности рассматривать экономическую историю как чистую экономику. «Экономическая история, — писал он, — предполагает особый интеллектуальный подход к изучению экономики, взгляд на мир хозяйства, в котором историческое время играет фундаментальную роль»[32]. Тем самым Райт признал необходимость комплексного социально-экономического изучения явления прошлого.

Другая работа Г. Райта — первый опыт исследования экономической истории Юга после гражданской войны и до наших дней. Экономист усомнился в капиталистическом характере системы рабовладельческого Юга, показав специфические, небуржуазные черты класса плантаторов: основная часть их капитала (2/3) шла на покупку рабов, а потому интересы их существенно расходились с интересами капиталистов Севера. Плантаторы не были заинтересованы в развитии дорог, образования, промышленности, что отличает обычно буржуазию. Новая трактовка рабовладельческого Юга привела к переоценке Райтом роли гражданской войны, в которой он увидел глубокие драматические изменения: экспроприация основного капитала плантаторов, вложенного в рабов; превращение плантаторов в новый класс (из владельцев «человеческого капитала» просто во владельцев земли)[33].

Значительную часть работы автор уделил анализу экономических последствий рабства, ставших, по его мнению, главной причиной отсталости региона после гражданской войны. Широкий круг поставленных вопросов, вызывающих споры в современной историографии США, глубина экономического анализа заметно отличают книгу Райта от исследований его коллег, делая ее наиболее удачной попыткой синтеза экономики и истории. Хотя только попыткой, так как полного исторического синтеза все-таки не получилось: Райт рассматривает только экономические изменения, оставляя в стороне социальные, а потому и оценил последствия гражданской войны как «экономическую революцию», меж тем как война изменила всю социально-экономическую систему Юга, уничтожив ее дуальность.

Другим примером сближения клиометрии с историей, которое можно считать наиболее характерной тенденцией в развитии этого направления с 70-х годов, стала работа экономистов Р. Рэнсома и Р. Сатча о последствиях освобождения рабов, влиянии неэкономических сил на хозяйственную деятельность. Они также использовали неоклассический анализ, но не считали, что конкуренция всегда приводит к оптимальным результатам. Иной взгляд на капитализм отразился и на выводах, оказавшихся противоположными заключениям Хиггса: хотя свобода и позволила черным улучшить свое материальное положение, тем не менее свобода без земли задерживала экономический прогресс афро-американцев, как и всего Юга. Доход черных вырос уже потому, что они стали свободными, и плоды их труда теперь полностью не экспроприировались.

Рэнсом и Сатч объяснили экономическую отсталость Юга не разрушениями в гражданской войне, а той социальной системой, которая сложилась после нее (кропперство, торговая монополия купцов и др.) и была прямым следствием рабовладения и расизма[34]. Авторы поддержали тезис о сохранении после войны социальной и политической гегемонии за плантаторами в хлопковом поясе, о концентрации земли в руках крупных землевладельцев.

Клиометристы внимательны к проблемам экономической отсталости Юга, но по-разному толкуют причины: Г. Райт первоначально объяснял ее понижением спроса на хлопок в последней трети XIX в. и отсюда перепроизводством его, У. Паркер — нерентабельностью самого монокультурного хозяйства, полагая, что Юг еще во второй половине XIX в. должен был перейти к более эффективному сочетанию возделывания хлопка с другими культурами, а не хозяйничать по старинке[35]. Такой ретроспективный взгляд характерен для клиометрии — оценивать явления по их экономической рациональности, далеко не всегда присутствующей в реальной жизни.

Рэнсом и Сатч возразили Паркеру: вся социально-экономическая система послевоенного Юга не позволяла перейти к другой структуре сельскохозяйственного производства, вынуждая концентрироваться на традиционном и малодоходном хлопке. Объяснение Рэнсомом и Сатчем, а позднее Г. Райтом экономической отсталости Юга последствиями довоенной рабовладельческой системы наиболее убедительно. Обе книги получили высокую оценку в академических кругах. Ведущий американский историк К. Деглер назвал труд Р. Рэнсома и Р. Сатча «самой важной работой» после книги К. В. Вудворда «Происхождение нового Юга», а сам Вудворд с восхищением отметил, что исследование Г. Райта «освобождает экономическую историю Юга от многих традиционных оков и устаревших концепций». Рассмотренный подход экономистов приветствовал и Г. Вудмэн, внимательно наблюдающий за развитием «новой истории» в США. Он поддержал также попытку радикалов разорвать узкую перспективу подсчета стоимости и доходов[36].

Проанализировав работы «новой социальной» и «новой экономической истории», Вудмэн отмечал общую для них черту — статичность взгляда на послевоенный Юг: историки часто игнорируют изменения[37]. Он справедливо поставил вопрос о необходимости динамического подхода, который создал бы более полную картину эволюции послевоенного Юга.

Сам Вудмэн — сторонник концепции революционных перемен на Юге, происшедших с отменой рабства, ибо вместе с ними была уничтожена прежняя экономическая и социальная система. Но, подобно Дженовезе, он определял Юг перед гражданской войной как «досовременное рабовладельческое общество», а послевоенный период рассматривал как новый, капиталистический[38].

Отчетливо понимая, что послевоенный период был переходным, Вудмэн тем не менее несколько модернизировал эпоху, предлагая считать 1870–1900 гг. временем создания рабочего класса из бывших рабов и фермеров, а капиталистов — из рабовладельцев. При верности общей тенденции процесс все-таки шел не так быстро, даже за 30 лет общество Юга не могло полностью переродиться: арендаторы-кропперы плантационного пояса, к примеру, все же не были наемными рабочими.

Правда, в статье, специально посвященной социальным изменениям послевоенного аграрного Юга, Вудмэн отказался от столь прямолинейных суждений, признав необходимость более тщательного изучения классовой дифференциации[39]. Он также показал на примере плантаций дельты Миссисипи две системы производства хлопка, сложившиеся после войны: капиталистическую плантацию с централизованным управлением и децентрализованную, на которой владельцы не жили, раздав земли арендаторам.

Эволюция плантаторского хозяйства после гражданской войны остается малоизученной из-за недостатка в цензах сведений о плантациях. Историки не могут с точностью определить, какая часть плантаций управлялась централизованно, а какая нет. Р. Шломовиц отмечал: судьба послевоенной плантации не в последнюю очередь определялась самой сельскохозяйственной культурой. Все сахарные плантации, требовавшие группового труда, сразу же после отмены рабства перешли к найму рабочей силы, несмотря на ее дороговизну, иными словами, стали чисто капиталистическими. Зато хлопок можно выращивать и в крупном, и в мелком хозяйстве, причем на ферме, по мнению историка, производство было даже более эффективным, так как использовался труд женщин и детей, тщательнее шла уборка урожая[40]. Вот почему в хлопковом производстве распространилась аренда земли.

В последние годы возрастает интерес исследователей к трансформации фермерского хозяйства. Они сходятся в том, что после гражданской войны началась настоящая «экономическая эмансипация» фермерства Юга, включение его в товарное производство, рыночные отношения[41]. Историки Л. Форд и С. Хэн на материале верхних районов Южной Каролины и Джорджии обнаружили массовый переход фермеров к выращиванию хлопка, что привело к росту их зависимости от торговцев, рынка и стало экономической основой популизма на Юге.

Кстати, Л. Форд, разбирая создание новой торгово-хозяйственной системы и возникновение вместе с ней новой верхушки общества в фермерских районах, по существу, возразил радикалам: новая элита состояла в своем большинстве не из довоенной аристократии, а из людей, черпавших силы в контроле над кредитом, рынком, инвестициями[42]. Словом, в фермерских районах плантаторских штатов, таких, как Южная Каролина и Джорджия, экономическая, а значит, и политическая власть перешла в руки буржуазии. Отсюда можно сделать вывод: картина социально-экономических отношений послевоенного Юга разнообразнее, чем ее представляли ранее, а потому и оценка ее не может быть однозначной.

Неоднородность — ключ к пониманию Юга. Она заложена уже в географии. Условно регион можно разделить на гористый, по преимуществу верхний, и низменный, глубокий Юг, преобладающий по территории. Отсюда и два типа хозяйства: мелкое фермерское, близкое Северу, и крупное — плантационное, в котором стали использовать труд рабов из Африки. С плантациями, рабовладением, господствовавшими в хозяйстве региона с начала XIX в., благодаря распространению культуры хлопка связано своеобразие развития Юга. Но и не только с ним. Его особенность можно определить как сочетание и борьбу двух тенденций: фермерской, демократической и плантаторской, олигархической, всегда лидировавшей.

При таком взгляде на регион станет понятно, почему в нем много общего со всей страной и вместе с тем есть нечто обособленное; почему пограничные штаты Юга остались верны союзу с Севером в гражданскую войну; почему, наконец, в популистском движении участвовали и фермеры Юга, ставшие наиболее радикальным его элементом.

Неоднородность Юга давно замечена исследователями. Крупнейший историк региона У. Б. Филлипс указал на два фактора, повлиявшие на его формирование, — плантацию и границу. У. Додд и Ф. Л. Оусли даже полагали, что именно фермерский Юг был нормой, а не мир плантационного рабовладения, что именно фермер, а не плантатор и раб был центральной фигурой довоенного общества Юга[43]. Такой взгляд — явный крен в сторону от общераспространенного, представлявшего Юг только плантационной рабовладельческой системой. Фермеры действительно были всегда многочисленны на Юге до гражданской войны, но не играли ведущей экономической и политической роли.

В 1967 г. М. Ротштейн предложил использовать в отношении Юга понятие «дуальная экономика», применяемое к современным слаборазвитым странам для отличия торгового сектора, где доминирует хозяйство западного образца, от традиционного, не тронутого капиталистическими институтами[44]. По Ротштейну, плантационное рабовладение — капиталистический сектор, а фермерское хозяйство — традиционное. Но эта схема не продвинула исследователя в понимании специфики Юга, так как рабовладельческие плантации явно не умещаются в рамках только капитализма, а фермы Юга далеко не всегда вели натуральное хозяйство.

Двойственность Юга, только уже на материале послевоенного периода, показал Мэндл. Он выделил шесть плантационных штатов (Миссисипи, Алабама, Джорджия, Южная Каролина, Арканзас, Луизиана), на которые приходилось 82% плантационной земли, в самостоятельный субрегион, поскольку тот отличался от остальной части Юга медленным экономическим развитием (ниже рост дохода на душу населения в 1880–1890 гг., большая доля рабочих сосредоточивалась в сельском хозяйстве, отставал уровень образования)[45]. В книге «Корни бедности черных» экономист детально сравнил эти два субрегиона южных штатов, заложив основу для нового методологического подхода к изучению как послевоенного, так и довоенного Юга. Но пока в историографии послевоенного Юга тема «плантация и ферма» еще не стала предметом обстоятельного исследования, хотя настоятельная необходимость давно существует.

Проблема двойственности Юга отчетливо поставлена в книге буржуазного историка К. Деглера «Другой Юг», где показан не экономический, а социально-политический ее аспект. На большом документальном материале историк продемонстрировал оппозицию плантаторскому олигархическому Югу на протяжении всего XIX в., разобрав три основных момента: борьбу против рабства, против сецессии и общественное движение послевоенного времени, пиком которого стал популизм.

К сожалению, Деглер не обосновал социально-экономических корней этого сопротивления, хотя в тексте не раз указывал, что оно исходило от районов, где не было плантаторов и рабов, гористых, фермерских, с низким уровнем жизни. Отсюда шел юнионизм, республиканизм и популизм Юга. Однако, показав широкую панораму оппозиции, Деглер назвал ее консервативной[46], с чем нельзя согласиться. Популисты южных штатов являлись сторонниками совместных действий белых и черных, выступали против плантаторской олигархии. Консерватизм исходил от плантаторов, желавших сохранить старые порядки. Популизм историк определил «последней крупной оппозицией другого Юга», «кульминацией попыток изменить Юг изнутри»[47].

В работе, посвященной своеобразию Юга, Деглер также выступал против идеи революционного разрыва в истории региона, утверждая прямую преемственность нового Юга[48]. Но преемственность эту он понимает иначе, чем радикальные историки. Для него плантаторы довоенного Юга — капиталисты, получающие прибыль из сельского хозяйства, а потому Юг — та же система, что и Север, но с некоторыми особенностями.

Итак, современная американская историография не создала пока новой трактовки послевоенной истории Юга и находится в ее поисках. Наиболее значительной остается концепция К. В. Вудворда, появившаяся больше 30 лет назад. Исследователи лишь дополняют, исправляют ее. Два самых серьезных опыта новой интерпретации, осуществленные представителями «новой экономической истории» и радикальными историками, противоположны, и каждый учитывает лишь одну из сторон противоречивого переходного периода прошлого Юга. Равно неисторично и усматривать в нем только капитализм, не учитывая пережитков рабовладения, и видеть только небуржуазное развитие. Из обеих трактовок выпадает процесс становления чисто буржуазного Юга. Многочисленные локальные исследования уточняли, детализировали историческую реальность, но фрагментарность, отсутствие синтеза не привели пока к созданию целостной картины американского Юга после гражданской войны.