Цивилизация глазами творцов: англо-американцы в прозе Р. Брэдбери

Л. Г. Бадалян

На фоне неудовлетворенности советского человека своим настоящим все явственнее становится различие результатов деятельности американского и советского социумов. Публицисты и экономисты взахлеб рассуждают о надстройке — правовом государстве и соответствующем базисе — многообразии форм собственности — панацее от бед. Не вдаваясь в известный спор о том, что первее — яйцо или курица, замечу все же, перефразировав не менее известный афоризм: каждый имеет ту надстройку и тот базис, который заслуживает. Это естественным образом приковывает наше внимание к тому, что принято называть национальным характером, душой народа. Создав соответствующую среду своего обитания (и базис), общество воспроизводится, снова и вновь усиливая определенные черты, доводя их до доминант, воспроизводит стороны среды, наиболее им соответствующие. Змея хватает себя за хвост — и так до бесконечности. Зададимся же вопросом о душе народа, создавшей феномен американской мечты и созданной в свою очередь им. Значащими являются свидетельские показания, свидетель же годится не любой — талантливый, способный увидеть и донести до читателя то, что увидел. Каждое его слово должно быть весомо в качестве такого показания, он должен свидетельствовать иногда сам не зная этого и по возможности беспристрастно — тогда это обязательно так называемый внутренний эксперт, человек изнутри интересующей нас цивилизации. Мы ставим тему «Цивилизации глазами творцов»[1]. Тема безбрежна ограничу себя постановкой проблемы и иллюстрацией возможности решения ее в данном конкретном случае на примере изучения феномена англо-американской цивилизации. Выберу фантастику как жанр, максимально очищающий от реалий собственно быта, максимально приближающий к реалиям духа, естественно, данным через тот же быт. В фантастике же выберу прозу Брэдбери — внутреннего эксперта, несомненно, настроенного любовно, но критически. Но, говоря лишь об одном эксперте, не заужаем ли сферу анализа и его результаты? Чтобы этого не было, внутренний эксперт должен выступать не от себя лично, а от референтной группы, более того — от лица референтной культуры, его породившей. Но это справедливо по отношению к любому из нас: даже активно отрицая породившую нас среду, мы отрицаем ее исходя из существующих в ней правил игры.

Для построения метода анализа художественного произведения как экспертизы изучаемой культуры воспользуюсь концепцией Г. Келли о механизме функционирования пары человек — референтная группа. Не желая занимать место, сошлюсь на указанную в ссылке 1 работу, в наиболее общем виде представляющую предложенный автором метод. Тут дам лишь некоторые пояснения, необходимые для понимания дальнейшего текста.

Выделены три последовательно включающие функции взаимодействия референтной группы и ее члена: идентификации, ориентации и построения оценок. Для нас важно, что эти функции соответствуют традиционно выделяемым пластам психики: подсознанию, сознанию и самосознанию.

Идентификация — построение для себя образа своей группы-культуры производится чувственно-эмоциональными средствами, обычно относимыми к подсознанию. Образ группы-культуры, непрерывно создаваемый всеми ее членами, тем самым существует и воспроизводится как некая реальность на эмоциональном уровне.

Ориентация в группе-культуре возможна при условии научения индивида ее нормам. Это происходит на нормативном уровне, обычно ассоциируемом с сознанием. Нормы, жесткие установки культуры непрерывно воспроизводятся тем самым в сознании ее членов.

И наконец, рефлексия — построение оценок. В ситуации, не разрешимой привычными нормативными путями, включается более высокий уровень психики — самосознание. Путем рефлексии над собой и ситуацией в самосознании строится новый, приемлемый в данной ситуации способ поведения. Нормативная среда группы-культуры через данный механизм самовоспроизводится не просто, а расширенно.

Понятно, что в принципе в рамках почти любой культуры (не застывшей в стагнации табу, регламентирующих каждый чих) одновременно работают все три указанных функции, задействуя в человеке — члене указанной культуры его подсознание, сознание, самосознание.

Однако интенсивность функционирования разных уровней психики, средства, с помощью которых происходит это функционирование (а эти средства могут также различаться по структуре задействованных слоев психики и соответствующим механизмам) в каждом конкретном случае и в случае всей культуры как глобального феномена, могут различаться и различаются на практике в конкретных культурных регионах. Собственно, это и дает психологический портрет культуры. Именно такой портрет глазами одного из ее членов — внутреннего эксперта Р. Брэдбери — я и собираюсь изучать. Конечно, чтобы придать общезначимость, следовало бы не ограничиваться одним автором, дав материалы экспертизы целой комиссии талантливых американских экспертов-прозаиков, в данном случае — фантастов. Тут ограничиваюсь одним — и по причине нехватки места и по причине представительности, по моему мнению, эксперта. Временами, в особо контрастных моментах буду перемежать соответствующими наблюдениями над советской фантастикой.

Итак, что же дает упомянутый аппарат при анализе англо-американской цивилизации глазами Брэдбери? Для исследования выбраны «Марсианские хроники»[2], произведение, по моему мнению, хорошо отражающее отношение американцев ко всем остальным земным культурам. Ведь там речь идет об экспансии Земли на Марс. Но, удивительное дело, во вторжении на Марс участвуют одни американцы. Более того, для самого Брэдбери это настолько очевидно, что он лишь однажды и то вскользь заметил: первая волна была американская[3]. «Со второй волной надо было бы доставить людей иных стран, со своей речью, своими идеями. Но ракеты были американские, и прилетели на них американцы». Что же, выходит, американцы в лице Брэдбери или настолько уверены в своем «преимуществе» перед прочими в техническом или, скажем, моральном отношении, или попросту не интересуются никем, кроме самих себя, проявляя имперское безразличие к бегло перечисленным Брэдбери «Европе и Азии, Южной Америке, Австралии и Океании»? Видимо, это две стороны одной медали. Известно, что лишь совсем недавно американцы испытали шок, обнаружив возможную неконкурентоспособность по сравнению с малой островной Японией. Итак, судя по прозе Брэдбери, в случае с американцами мы имеем дело с обществом, занятым бесконечным тиражированием самого себя и своего американского идеала уже и на Марсе.

Мы наблюдаем за возникновением все новых и новых копий Кентукки и Огайо, создаваемых очередными славными и менее славными американскими парнями. Интересно, что это самовыделение очевидно для американцев даже просто с чувственной стороны. Они попросту чувствуют себя такими, отнюдь не замечая, не осознавая странности такого мироощущения. Советскому же человеку, всю жизнь прожившему под сенью лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», такое мироощущение отчасти даже и режет слух.

Рассмотрим теперь дальше, каковы эти парни с чувственной точки зрения в передаче Брэдбери. Как и что они чувствуют, что им нравится, что не нравится? Мы говорим «парни» сознательно, отнюдь не имея в виду уничижение прекрасной половины, к которой принадлежит и автор этих строк. Мы попытаемся таким образом выразить ту особенность прозы Брэдбери, которая отчасти также режет слух эмансипированной советской женщине. Слабый пол в произведениях Брэдбери — это практически всегда лишь верная спутница первопроходца-мужчины, своей преданностью помогающая ему преодолеть страшные трудности. Женщина — мать, жена, подруга — атрибут уютного очага, ради которого совершает свои невообразимые подвиги герой, к которому он возвращается после трудного дня. Атрибут же женщины — мудрость и терпимость. Можно привести много подтверждений этому как в «Марсианских хрониках», так и в прочей прозе Брэдбери. Пожалуй, в «Марсианских хрониках», посвященных сюжету первопроходства, такое ролевое разделение выражено сильнее, но не будем останавливаться на примерах, нас сейчас занимает другой вопрос — степень осознанности самим Брэдбери указанного ролевого разграничения. Вероятно, оно культивировалось им вполне осознанно как один из атрибутов доброй старой Америки, которую он воспевал, любил и ценил, противопоставляя всепожирающей «бетономешалке» современности, истирающей в порошок все различия, выплевывающей их наружу, когда человеком завладевают «бесчисленные вещи, которые жужжат, фыркают, шипят, обладают дымом и зловонием»[4] и «каждый год погибают сорок пять тысяч человек — превращаются в кровавый студень в своих жестянках-автомобилях… Автомобили сплющиваются в этакие аккуратненькие консервные банки, а внутри все перемешалось и все тихо»[5]. Приведем в качестве аргумента в пользу тезиса об осознанности, желанности четкого ролевого разделения и стабильности, понимаемых как несомненное благо, рассказ «Земляничное окошко». Герой тратит все заработанное тяжким трудом на то, чтобы перевезти с Земли традиционный дом, поросший плющом, с земляничным окошком, из разряда тех домов, которые вселяют уверенность в преемственности поколений, в завтрашнем дне, он грядет за сегодняшним с неумолимостью смены поколений под скрип качалки хранительницы очага — матери. Все прочие герои, сперва возмутившись такому расточительству, потом осознают ее оправданность, более того, оптимальность в создавшихся условиях — ведь это дает силы для дальнейшей жизни и борьбы так далеко от дома, делает приемлемым чуждый, безжизненный пейзаж. Рассмотрим, что же тут происходит? На чуждое надевается маска своего, и таким образом оно идентифицируется как свое. Брэдбери, таким образом, осознал проблему чувственной потерянности людей, лишенных идентификационного базиса в чуждой среде. Осознав это как проблему, т. е. как мы говорим, — на уровне самосознания, он предлагает нетипичный способ разрешения ее. Он нетипичен, так как первоначально вызвал нарекания прочих героев, был осознан ими как неразумный способ траты денег. Выходит, что в нормативной ситуации чуждая планета воспринимается просто как место для зарабатывания денег, пусть не очень уютное, ну и что — заработаем и поедем назад, все потратим, и все будет хорошо. Психология гастарбайтера не позволяет, по Брэдбери, справиться с проблемой отсутствия идентификации в чуждом мире. Он решает ее кардинально, идентифицируя чуждый мир как собственный. Кстати, это отчасти позволяет понять успехи американцев в колонизации, если они действительно владели таким приемом освоения чуждого через его чувственную идентификацию как своего. Похоже, судя по Брэдбери, что это было именно так. Слишком много копий, и точных, всевозможных Кентукки, Огайо и т. п. в его рассказах, посвященных инвазии землян, сиречь американцев в его передаче.

Итак, на основании сказанного можно судить, что изображенный Брэдбери мир американцев, в культурной глухоте не замечавших присутствия прочих, постоянно занимался освоением чужого, чувственно идентифицируя его как свое. Достаточно показателен уже цитировавшийся рассказ «Бетономешалка»[6], в котором продемонстрировано доведенное до гротеска усвоение чуждого, дошедшее до переваривания с полным уничтожением усваиваемого, незаметно для самих усвоителей — американцев, культурного багажа Марса. В этом рассказе толстенький, с брюшком и без признака бицепсов продюсер Рик (это имя для героя-марсианина — символ всепобеждающего землянина-первопроходца), ни разу не видевший Марс, ничтоже сумняшеся конструирует образ его для презентации землянам в фильмах. Тут, конечно же, появляются златокудрая красавица марсианка, хотя на Марсе, по словам марсианина Эттила Врая, женщины смуглы и темноволосы, громадные серебряные города, пляски вокруг костра и прочая легко узнаваемая, идентифицируемая и усваиваемая экзотика. И он тут не одинок, землянки охотятся за марсианами, которые «мужчины как мужчины» и «в общем-то ничего»[7], т. е. за инопланетянами, в момент сконструированными или узнаваемыми образами.

Мне кажется, что эта способность к усвоению чужого, не воспринимаемого отнюдь как чужое, не замечаемого как чужое, а в мгновение ока умело идентифицируемого как свое, узнаваемое, а потом усваиваемое вплоть до полного переваривания, отчасти объясняет фронтирьерские успехи на Марсе, столь красочно показанные Брэдбери, да и на самой старушке Земле, все еще памятные во время написания книги.

Итак, американцы Брэдбери смотрят вокруг широко открытыми глазами, но не видят при этом ничего, кроме бесконечно тиражируемых самих себя, и чуждое видят они в знакомой личине и потому легко переваривают его. Это отчасти объясняет и поразительное бесстрашие их на новой планете, описанное Брэдбери. Прибывшие на Марс экипажи, едва высадившись, напиваются, облевывают все вокруг, сочтя вправе вести себя так, поскольку они утомились, преодолев столь длинный путь. «Они были недовольны. Они рисковали жизнью ради великого дела. Теперь им хотелось напиться до чертиков, горланить песни, поднять такую пальбу, чтобы сразу было видно, какие они лихие парни — пробуравили космос и пригнали ракету на Марс. На Марс!»[8] При этом нет речи ни о какой дисциплине, например о повиновении капитану корабля и прочих, казалось бы естественных в незнакомых, небезопасных условиях правилах поведения. Наоборот, непомерно, на наш советский взгляд, раздут элемент самоутверждения.

Заметен контраст с аналогичными советскими фантастическими произведениями на тот же сюжет[9]. Для советского человека, как уже сказано, привычна мысль о существовании многих других отличных культур и необходимости сосуществования, он прекрасно осознает опасность, могущую проистекать от этих чужих других, зачастую преувеличивая ее. В традициях советской фантастики от Ефремова до более поздних авторов — изображение первопроходческой экспедиции как когорты в стане врага, ведомой отважным Командиром. Когорта, как правило, выстроена по всем правилам военного искусства — с флагами, флангами, авангардом, арьергардом. Чрезвычайно показательно, на мой взгляд, часто встречающееся в советской фантастике обезличивание героев — не Диков и Риков, а Биологов, Командиров, Физиков… Функция заменяет имя, будучи вполне достаточной с точки зрения автора для обозначения персонажа. Мы имеем не людей, а ожившие функции, действующие четко в рамках существующих нормативов, как «положено» герою — покорителю космоса, чтобы «достойно» представить земную цивилизацию, социалистическое Отечество перед жителями далеких планет. Ведь социалистическое Отечество в этих произведениях представляется по определению вместилищем всего самого наилучшего и предназначено нести самое наилучшее из всего наилучшего на другие планеты. Осчастливив собственный социум, лучшие представители, идеально выполняющие свои функции вплоть до полного отождествления с ним, несут это счастье дальше, в другие миры. И везде они продолжают благодетельствовать малых сих, например аборигенов этих других миров, часто ценой собственной жизни. Отчетливо представлен мотив жертвенности, мессианства, часто отождествляемых[10]. Ни в одном фантастическом произведении советского автора я не встречала фрагмента или сцены, рассказывающих о непринужденном нарушении дисциплины космонавтами в сложных условиях, как это непрерывно происходит с героями Брэдбери.

Помимо указанного обстоятельства, связанного с высокой способностью освоения чужого, идентификации его как своего, есть, как думается, и другая причина, побуждающая к такому поведению. Для этого выясним, что же кажется Брэдбери существенным при описании этих парней. Сразу в глаза бросается их крайний индивидуализм, прежде всего в том смысле, что они везде и всюду привыкли полагаться лишь на самих себя. И это — опять контраст с советской фантастикой, где персонажи «работают» (подчеркнем, не живут — работают) лишь в тесной команде. В терминах указанных выше функций это показатель наличия третьей функции в изображении англо-американской цивилизации глазами Брэдбери, связанной преимущественно с самосознанием, переразвитой, доведенной почти до абсурда, при первых двух, выполняющих при ней, можно сказать, служебную роль[11]. Посредством первой функции — идентификация, как уже сказано, происходит усвоение нового, чуждого. На это чуждое накладываются привычные для своего нормы, их требуется выполнить хотя бы ценой прекращения существования этого нового. Заставляя марсианок стать златокудрыми красавицами, работает вторая функция. При наложении норм, требовавших их безусловного выполнения, герой даже и не интересуется реальным состоянием дела. Но, как видим, и нормативная функция тут носит вспомогательный характер. Она, накладывая знакомые стереотипы, позволяет ориентироваться в этом новом, помогает в усвоении его посредством третьей функции. Такое главенствующее положение третьей функции, возводящей нетипичность, индивидуализм во главу угла, прослеживается у Брэдбери снова и снова.

Да, в случае американцев, подчинивших почти полмира своей культуре, перешедших уже и на Марс и нигде еще не встретивших реального сопротивления своей экспансии, — напомним, что Вьетнам был позже, — можно сказать профессиональных первопроходцев, фронтирьеров, этого, наверное, и следовало ожидать. В сложной ситуации, а первопроходец почти всегда в сложной ситуации, невозможно полагаться на какие бы то ни было авторитеты, надо самому уметь быстро оценивать момент, молниеносно принимать решение, часто единственно верное, иначе смерть, ошибки не случаются дважды. Собственно, так понятый индивидуализм в масштабах всего общества и мог привести Америку к самообособлению, продемонстрированному Брэдбери, к противопоставлению всем окружающим культурам. Противопоставлению своеобразному, не замечающему принципиальную инаковость, с перекраиванием на свой манер и молниеносным усвоением. Ведь, конечно же, фронтирьерам некогда оглядываться на окружающий мир, устанавливая какие-то отношения с ним, пусть он лучше сам подлаживается под победителя. А тот (победитель) занят своей грядущей победой, ему надо успеть победить, отнять, захватить, усвоить… Не случайно американцы легко усваивают культурные нормы других народов, превращая их в элемент собственного образа жизни, — так произошло, например, с китайской кухней. Есть и более значительный пример. Америка БАСП — белых, англосаксов, протестантов — на наших глазах превращается в Америку yuppy—young urban professionals (молодых городских профессионалов), многие из которых отнюдь не англосаксы и протестанты, порой даже и не очень белые, среди них много американцев испанского происхождения, латиноамериканцев католического вероисповедания и т. п. Всерьез обсуждаются кандидаты в президенты от демократической партии — американец греческого происхождения и негр. Отметим, что при этом они прежде всего американцы, т. е. Америка успешно усвоила их и, как представляется, осталась сама собой. Как губка, вобрав воду, разбухает, но остается все же губкой, хоть значительно увеличивается в размерах и приобретает новые качества.

Рассмотрим теперь, в чем выражается и к чему приводит индивидуализм в подаче Брэдбери. Налицо два полюса. С известной степенью условности будем называть их далее «индивидуализм стадный» и «отшельничье-охотничий». Выше уже было сказано, что индивидуализм в подаче Брэдбери в основном проводится средствами первых двух зафиксированных нами функций. Собственно, они позволяют реализовываться третьей функции в сложной ситуации. При известной их близости в рамках решения одной задачи отметим кардинальное, как представляется, различие, возможно и приводящее к разнящемуся поведению в зависимости от того, какая функция доминирует. В случае преобладания чувственного способа общения с новым человеком (первая функция) герой не нуждается в ничьем обществе и в ничьей помощи. Он сам, основываясь на чувственном восприятии и богатом или не очень жизненном опыте, способен самостоятельно производить суждения на этот счет. Более того, шум и суета посторонних могут существенно помешать акту идентификации, требующему напряжения всех органов чувств. Естественно, что человек с поведением такого рода значительно более чувствителен, открыт в смысле ожидания эмоционального контакта, приводящего к узнаванию чужого, он адаптивен, так как единственное, что он налагает на предмет узнавания, это чувствование, а оно может быть бесконечно многообразно даже в заданных пределах «своего». Как видим, реализация третьей функции средствами чувственной первой достаточно закономерно приводит к отшельничье-охотничьему типу индивидуального поведения, порой связанному со стремлением к уединению.

Не так происходит при реализации ее средствами второй функции. Вторая функция, связанная с сознанием, нормативно-регулятивная, позволяющая ориентироваться в мире с учетом усвоенных норм, конечно же, требует непрерывного участия социума, авторитетом которого освящается любое действие. Представители такого поведения в сложной ситуации нуждаются в ощущении плотной стенки таких же, как и они сами, людей, живущих в рамках той же системы норм, дающих непрерывное ее подтверждение. Они в виде плотной массы с уже даже не очень различимыми отдельными особями дают и ощущение защищенности, и почву для оценки всего происходящего, в том числе своего успеха в мире, в непрерывном сравнении с поведением и успехами окружающих. Конечно же, только в рамках такой парадигмы существования и возможно реальное общество потребления, где каждый стремится успеть потребить не меньше, чем Майк или Дик, иначе в непрерывном сравнении — самооценке будет доказана собственная слабость, неполноценность по сравнению с ними, разумеется совершенно недопустимая для человека с главенствующей третьей функцией.

Он все время смотрит на себя как на индивидуальность, стремящуюся к успеху, каковой оценивается по соответствующим достижениям Майка и Дика, вероятно не столь существенным для человека предыдущим, отшельничье-охотничьим типом поведения. Для него, напротив, норматив, заставляющий стремиться к тому, а не к другому, вполне способен оказать противоположное, отталкивающее воздействие, заставляя еще дальше ускользать от социума, столь жестко нормативно заглушающего многоликое чувственное. А на уровне жестко нормативной реализации своей индивидуальности (вторая функция) и появляется стадный тип поведения, вытаптывающий все и вся вокруг, потому что, во-первых, все должны находиться вместе, плотной стаей, во-вторых, уж если Майк прошел тут, то и Дик стремится пройти там же. Этот тип, тип человека успеха в обществе потребления, с такой ненавистью и болью за вытаптываемое описал Брэдбери, доведя его до абсурда, до модельно чистого типа, возможно и не существующего в природе в столь идеальном воплощении. Примеры героев Брэдбери, представляющих первый и второй тип, не будем множить, они явственным образом представлены им читателям. Не случайна продемонстрированная им значительно большая жесткость — норматив не допускает корректировки — героев со вторым типом поведения по сравнению с первым, позволяющим модификации, требующим чуткости, открытости чувствам.

Выше мы пытались кратко характеризовать героев, увиденных глазами Брэдбери, используя предложенную выше функциональную концепцию. Попробуем теперь вкратце сказать о проблемах, представленных в прозе Брэдбери, об уровне осознания им этих проблем в рамках нашей методики. Думается, что основная проблема, волновавшая его не только в «Марсианских хрониках», но и в прочей прозе, — это стадное вытаптывание обществом потребления всего, что еще осталось девственным к тому времени, когда шло массированное наступление англо-американской цивилизации. Интересно, что он не считает это проблемой собственно англо-американской цивилизации, для него это глобальная проблема в масштабах всей Земли, представляемой этой цивилизацией в его произведениях. Современные масштабные экологические катастрофы — яркое доказательство предметности охватившей его уже тогда, в пятидесятые (но бомба уже была), тревоги, опасности продемонстрированного им стадно-потребительского поведения. Эта проблема им вполне осознана, он снова и снова демонстрирует ее значимость, прибегая для этого к нетипичным ситуациям — вторжению на Марс, позволяющему показать проблему в модельно чистом виде, проигрывая все новые и новые сценарии.

Он с жаром отстаивает право людей на инаковость. Правда, заметим, что инаковость эта у него довольно своеобразная. Образом для типажей стали два типа людей, пользующихся его симпатией. Прежде всего это люди вроде тех, которые представлены в изумительном по мягкости и поэтике рассказе «Были они смуглые и золотоглазые», живущие в полной гармонии с окружающим миром, не насилующие ни себя, ни природы. Мне кажется, что такой образ жизни отчасти ассоциируется с представителями испаноязычных цивилизаций, которые, кстати, тоже смуглы и, возможно, иногда и золотоглазы (на солнце). Они, несомненно, знакомы американцу Брэдбери через жителей южных штатов, занимавшихся преимущественно аграрным трудом и хотя бы уже в силу этого более склонных к созерцанию, растворению в ленивой неге в столь приятной взору окружающей их пышной природе. Второй тип — это суровые фронтирьеры-отшельники, добивающиеся своей цели, присвоив себе всю полноту законодательной и исполнительной власти. Симпатия, которую в ряде случаев они вызывают в нем, прослеживаема в образе Гая Монтэга из «451° по Фаренгейту». Не будем далее останавливаться на этом сюжете из-за нехватки места.

Рассмотрим теперь, есть ли проблемы, волнующие Брэдбери, но не выведенные им в число явно обсуждаемых. Думается, что одну из них можно назвать. Это проблема отношения американской культуры с прочими, аборигенными, культурами, подвергшимися ее натиску. Впрямую Брэдбери нигде не говорит об этом, он обсуждает лишь цивилизованный натиск, ведущийся от лица всей Земли, но мы уже видели, что земляне ассоциируются у него с англо-американцами. В образе бетономешалки, пережевывающей, перемешивающей всех, уравнивающей всех, превращающей всех в кроваво-красные брикеты с обломками белых костей в жестянках автомобилей, вместе с портретом цивилизационно-урбанистического натиска дан силуэт американской культуры, методично усваивающей все, попадающее в ее ареал. Мы настаиваем: проблема эта была отчасти загнана у Брэдбери на уровень подсознания, поскольку он ни разу не упоминает о ней впрямую и всего раз говорит о представителях прочих цивилизаций Земли (эту цитату я привожу в начале статьи, объясняя, почему, говоря об экспансии Земли на Марс, он пишет лишь об Америке). Однако, по-моему, реагировал он на эту проблему достаточно болезненно — к такому заключению можно прийти, использовав методику ассоциативных рядов, тема эта непрестанно возвращается под измененными личинами, в частности угадывается в сюжете о контакте цивилизаций в момент инвазии Земли на Марс. Причем представляется, что он считал американцев в известной степени невинными: они же не замечали содеянного, значит, не ведали, что творят. Показательна краткая цитата из «Марсианских хроник». «Выходит… все три экспедиции добрались до Марса. Что с ними сталось потом, одному богу известно. Но мы совершенно точно знаем, что они, сами того не ведая, сделали с марсианами»[12]. Так объясняет один из героев тотальную гибель марсиан от занесенной с Земли ветрянки.

Этим, за нехваткой места, и вынуждена закончить исследование. Для уточнения конструкции необходимо выявить все прямые и косвенные индикаторы упомянутых и, вероятно, других характеристик, представив их в виде признакового пространства. Перечислю хотя бы некоторые — те, что отчасти попыталась представить в тексте. Это ценностно окрашенные высказывания, связанные с ролевым поведением, распределение ролей, типы героев, представленность этих типажей в текстах Брэдбери с распределением по шкале с полюсами: стадное и охотничье-отшельничье поведение, с характеристиками тех и других через ситуации, в которых они представлены с сопутствующими или, напротив, эмоциональным или вообще выраженным отношением автора и т. д., и т. п.

Думается, однако, что можно сформулировать некоторые выводы. Во-первых, кажется, что даже первый этап работы показал эффективность методики, позволяющей реконструировать точку зрения внутреннего эксперта — автора-фантаста — на изображаемый им социум, конечно же, не на людей будущего, а на представителей его же общества, характерные черты которых вырисованы подчеркнуто помещением их в необычайную ситуацию.

Во-вторых, можно считать, что анализ фантастики «Марсианских хроник» Р. Брэдбери показывает открытый, фронтирьерский характер англо-американской цивилизации. Это особо ярко видно при сравнении с практически одновременной «Туманностью Андромеды» корифея советской фантастики И. Ефремова, вырисовывающей общество замкнутое, с выраженной мессианской, жертвенной направленностью, столь чуждой англо-американцам, рвущимся к личному успеху даже в мессианстве. Представляется, что анализ отчасти помогает понять психологические особенности англо-американской цивилизации, позволившие произвести освоение значительного географического и еще более значительного культурного региона современного мира.

Точная реализация методики с анализом формальных элементов текста Брэдбери и других внутренних экспертов, более полное раскрытие темы «Цивилизации глазами творцов», в частности, через сравнение с соответствующими произведениями советских авторов от И. Ефремова до Стругацких — предмет дальнейшей работы. В результате предполагается получить массовидный материал анкетного типа, формализующий мнения внутренних экспертов — талантливых художников, передавших свое видение референтной культуры в чувственных ярких образах соответствующих литературных произведений. Автором на различных источниках показана возможность таких реконструкций через изучение материальных остатков культур, путем использования произведений как дискурсивных жанров — литература, так и недискурсивных — музыка, живопись… Уже полученные результаты позволяют надеяться на перспективность постановки темы «Цивилизация глазами творцов». При такой постановке мы можем получить необъятное количество информации по интересующей нас теме по самым разнообразным общностям людей в широчайшем спектре территориально-временных срезов, изучать их, реконструируя соответствующие социально-психологические характеристики. Это в перспективе позволит произвести сквозное исследование и сравнительный анализ породивших этот спектр цивилизаций.