Дебаты Уэбстера — Хейна

С. А. Исаев

Дебаты между сенаторами Даниэлом Уэбстером и Робертом Хейном в январе 1830 г. — событие хрестоматийное. Без упоминания о них не обходится ни один даже самый краткий учебник американской истории. На цоколе памятника Д. Уэбстеру в Центральном парке Нью-Йорка выбиты слова, взятые из его речи 27 января 1830 г.: «Свобода и Союз — ныне и навеки, единые и нераздельные!»

Ко времени, когда происходили эти дебаты, в США уже сложились партии, составившие основу второй двухпартийной системы: правящая демократическая партия, лидер которой, отставной генерал Эндрю Джексон, почти год находился на посту президента США, и оппозиционная партия национальных республиканцев, с 1832 г. чаще называвшаяся вигской. В период правления Джексона не раз возникали политические конфликты, не вписывавшиеся в эту систему. Поляризация политических сил оставалась низкой.

В центре всех споров была комплексная программа, или «Американская система», поощрения интенсивного капиталистического развития США, сформулированная Генри Клеем еще в 1824 г. Программу, состоявшую из трех основных пунктов: 1) высокие таможенные тарифы, призванные охранять американский рынок от конкуренции дешевых английских товаров; 2) высокие цены на общественные, т.е. западные, земли; 3) «внутренние улучшения», т. е. государственное финансирование строительства каналов и шоссейных дорог, претворяла в жизнь администрация президента Джона Куинси Адамса в 1825—1829 гг.[1]. Тариф, уже по закону 22 мая 1824 г. достигавший в среднем 37% от цены ввозимых товаров, 19 мая 1828 г. был повышен еще[2]. Процесс снижения цен на землю и уменьшения размера продаваемого участка, наметившийся при Джефферсоне, Мэдисоне и Монро, при Дж. К. Адамсе приостановился. Зато сеть шоссейных дорог за годы его правления увеличилась более чем на треть[3].

Чтобы сократить отток населения с Атлантического побережья на Запад и обеспечить промышленность Новой Англии сравнительно дешевой рабочей силой, администрация Дж. К. Адамса, сохраняя введенный в 1820 г. порядок продажи западных земель, лояльно относилась к индейским племенам, фактически признавая индейцев собственниками занимаемых территорий.

К 1828 г. все три элемента «Американской системы» оказались под огнем критики. Аграрная политика Адамса была крайне непопулярна на Западе, в южных штатах, граничивших с индейскими племенами, и среди рабочих Севера, продолжавших мечтать о земле. Та часть буржуазии Севера — в основном хозяева недавно возникших предприятий, — которая не могла рассчитывать на правительственные субсидии, оценивала «внутренние улучшения» как подкармливание конкурентов и усердно обрабатывала общественное мнение, убеждая избирателей, что это делается к тому же за их счет. Наконец, протекционистский тариф привел к резкому падению средней закупочной цены на хлопок[4], и плантаторы Юга, особенно Южной Каролины, стали все настойчивее требовать снижения тарифа. В результате две наиболее организованные оппозиционные силы — мануфактурщики и финансисты Севера во главе с Мартином Ван Бюреном и плантаторы Юга во главе с вице-президентом (в 1825—1832 гг.) Джоном Кэлхуном — объединились, образовав в 1828 г. партию демократических республиканцев (демократов)[5], и при содействии рабочих Севера и фермеров Запада добились избрания президентом героя Новоорлеанской битвы 1815 г. Эндрю Джексона. 4 марта 1829 г. он принес присягу. В его первый кабинет (до апреля 1831 г.) на паритетной основе вошли лица, рекомендованные Ван Бюреном и Кэлхуном.

Новая администрация начала с масштабной чистки государственного аппарата от сторонников прежней. Затем она занялась подготовкой выселения за Миссисипи чероков и еще четырех индейских племен. Фермеры и плантаторы южного пограничья поняли, что их звездный час настал. 19 декабря 1829 г. легислатура Джорджии приняла закон о присоединении земель чероков к пограничным графствам этого штата и об аннулировании с 1 июня 1830 г. всех договоров с чероками[6]. Через два дня, 21 декабря, конгресс получил представление палат легислатуры Алабамы, требовавшее признать преимущественное право на участок земли за теми, кто фактически занял и начал его обрабатывать[7]. Поскольку министерство финансов производило расходы лишь по тем статьям «внутренних улучшений», которые были утверждены конгрессом и президентом до 1829 г., а о новых не было и речи, создавалось впечатление, что Джексон в согласии с данными им предвыборными обещаниями приступил к демонтажу «Американской системы».

Но в своем первом годичном послании 8 декабря 1829 г. президент предложил понизить пошлины лишь на товары, не производившиеся в стране, об общем понижении тарифа он не сказал ни слова[8], ибо к концу 1829 г. убедился, что снижение тарифа было бы губительно для отечественной промышленности. Президент изъял тариф из пакета «Американской системы» и был твердо намерен при согласии национально-республиканской оппозиции, имевшей большинство в обеих палатах конгресса, сохранять его и впредь.

Для плантаторов-южан, принадлежавших формально к той же, что и Джексон, демократической партии, настала пора лихорадочных поисков такой политической комбинации, которая заставила бы президента и конгресс снизить тариф. Удалось им это только три года спустя (в марте 1833 г.) ценой открытой, на грани гражданской войны, конфронтации с президентом. Но, прежде чем дело дошло до бряцания оружием, Кэлхун и его единомышленники — Роберт Хейн, Джордж Макдаффи — еще долго надеялись, что им удастся убедить или повлиять на Джексона. Президент со своей стороны не форсировал разрыв, потому что прочной опоры в конгрессе у него не было.

Ровно через неделю после того, как представление Алабамы было зачитано в конгрессе, т. е. 30 декабря 1829 г., сенатор от Коннектикута Сэмюэл Фут вынес на обсуждение проект резолюции: «Решено, что Комитету по общественным землям поручается изучить целесообразность ограничения на определенный период продажи общественных земель только теми землями, которые уже предлагались на продажу и подлежат выкупу по минимальной цене. А также возможность упразднения должности генерального землемера без ущерба для интересов общества»[9]. Мотивируя свое предложение, Фут сослался на отчет министерства финансов, в котором говорилось, что площадь земель, отведенных для продажи, но так никем и не купленных даже по минимальной цене, достигла 72 млн акров. Годичный же платежеспособный спрос на землю министр финансов Сэмюэл Ингхэм оценил примерно в 1 млн акров[10]. Компании земельных спекулянтов могут поэтому выбирать наиболее удобные участки, в ценах на эти земли царит полная неразбериха, разницу между государственной ценой и ценой, за которую фермер покупает землю, подсчитать невозможно, — таким образом, государственный карман минует изрядные суммы. Необходимо, сказал далее Фут, приостановить, если не прекратить вообще, такое разбазаривание общественных земель[11].

Это была умелая атака национально-республиканской оппозиции на аграрную политику Джексона. Вызов принял Томас Харт Бентон, сенатор от Миссури. Бентон по справедливости считался наиболее последовательным выразителем интересов западной «секции» американского Союза. В бурной молодости он дрался на дуэли с Эндрю Джексоном, и лишь в 1832 г. врачи сумели вынуть из левого локтя президента всаженную Бентоном пулю. Это не мешало Бентону в годы президентства Джексона поддерживать бывшего соперника в сенате по большинству вопросов.

Бентон заявил, что будет говорить о резолюции Фута так, как если бы она не предписывала «изучить вопрос», а прямо приостанавливала распродажу нарезанных участков и нарезание новых. Фут в ответ отрицательно покачал головой. «Сенатор от Коннектикута трясет головой, но он не может вытрясти из моей головы убеждение, что в результате именно миграция на Запад будет прекращена. Запад — моя страна, а не его. Я знаю Запад, он — нет. Я знаю, что практически эффектом этой резолюции было бы прекращение миграции, иначе зачем кому бы то ни было переселяться в другие края, если не для того, чтобы получить землю?» Единственная цель Фута, сказал Бентон, «закрепить людей на Востоке для работы на мануфактурах». Все же противники билля Фута понимали, насколько не в традициях сената отклонять билль, предписывающий только исследовать вопрос. Решено было отложить его обсуждение на несколько дней[12].

11 января 1830 г. легислатура территории Арканзас представила в сенат резолюцию о преимущественном праве на заимку, аналогичную алабамской, и через два дня дебаты по биллю Фута возобновились. В речи 13 января Кейн, сенатор от Иллинойса, отверг большинство доводов Фута. 18 января Бентон вновь подверг критике билль Фута, суммировав сказанное прежде, и прибавил, что если миграция прекратится, то уже поселившиеся на новых землях фермеры окажутся в окружении диких зверей[13].

19 января 1830 г. слово по этому вопросу взял Хейн, сенатор от Южной Каролины. Роберт Янг Хейн (1791—1839), участник войны 1812—1814 гг., генерал ополчения, богатый плантатор, представлял свой штат в сенате с 1823 г. Талантливый оратор, славившийся утонченными манерами, умевший расположить к себе самых разных политических деятелей, Хейн быстро обрел известность в сенате, его выступления всегда привлекали внимание. Верно замечено, сказал Хейн, что резолюцию, предлагающую изучить вопрос, отвергать не следует. Однако зачем исследовать то, что и так всем известно? Все, что сказал Бентон, правда. Но только ради этого он, Хейн, не стал бы брать слово. Есть вопрос, о важности которого знает всякий, кто заседает в сенате хотя бы две-три недели. Существуют две партии по вопросу о земле. Та из них, которая хочет облегчить к ней доступ, чаще, чем другая, поминает права штатов. Представьте себе Миссури — обширный штат с плодороднейшей землей «без иных обитателей, кроме индейцев и диких зверей». И вот его население не может приобрести эту землю, потому что оно обложено налогом, который не в силах уплатить. «Одна сторона считает, что общественные земли должны рассматриваться как постоянный источник доходов для последующего распределения между штатами, тогда как другая сторона настаивает, что вся совокупность земель по праву принадлежит штатам, в пределах которых эта земля расположена». Если и дальше рассматривать землю как источник федерального дохода, это, восклицал Хейн, подорвет независимость штатов — краеугольный камень национального существования![14]

По-видимому, Хейн обратил внимание на то, что Бентон в речи 30 декабря обмолвился о своем несогласии с политикой Джексона в тарифном вопросе. Упоминание о некоем налоге, который будто бы платят жители Миссури, было встречным намеком. Прямые федеральные налоги в Миссури были тогда такими же незначительными, как и в других штатах. Не о них говорил Хейн, и в сенате всем было понятно, на что он намекал. И в антитарифном «Протесте» палат легислатуры Южной Каролины (19 декабря 1828 г.)[15], и в аналогичном документе, принятом легислатурой Джорджии днем позже[16], говорилось о налоге, коим капиталисты Новой Англии обложили всю нацию, заставив ее покупать дорогие американские товары вместо дешевых английских. Так ненавязчиво Хейн дал понять Бентону, что интересы Юга и Запада совпадают. Устами Хейна плантаторы Юга предложили фермерам и предпринимателям Запада политический союз на платформе одновременного снижения таможенных тарифов и цен на землю. Это была первая задуманная южанами антитарифная политическая комбинация.

Она поставила Джексона в очень щекотливое положение. Как раз в то время резко ухудшились его отношения с Банком США, причем в конфликте с Банком президента активно поддержал министр финансов Сэмюэл Ингхэм, ближайший друг Кэлхуна и Хейна[17]. Разрыв с южным крылом собственной партии, и вообще нежелательный, в такой обстановке был полностью исключен.

Выручила оппозиция. Предприниматели и финансисты Новой Англии независимо от своего отношения к «внутренним улучшениям» и аграрной политике Джексона понимали, что снижение тарифа означало бы гибель целых отраслей. Национальные республиканцы решили поручить выступить против Хейна лучшему оратору своей партии, заседавшему тогда в сенате, Дэниэлу Уэбстеру.

Д. Уэбстер (1782—1852), сенатор от Массачусетса, известен как один из «трех великих сенаторов» тридцатилетия 1820 — 1850 гг. (два других — Кэлхун и Клей). Сначала противник покровительственных пошлин и второго банка США, затем их последовательный защитник, Уэбстер всегда отстаивал интересы буржуазии Новой Англии, и его политическая эволюция строго соответствовала тому, как менялись интересы этой буржуазии в не менее быстро меняющейся американской действительности. В отличие от Дж. К. Адамса и особенно от Генри Клея Уэбстер был чисто «сеционным» политиком. Опыт и интеллект вполне позволяли ему мыслить общенациональными категориями, но узкий прагматизм, сознательное стремление избегать трений с избирателями наложили сильнейший отпечаток на его политическое поведение. Даже «Американская система» долго казалась ему чем-то вроде витания в облаках, и лишь с 1827 г., когда обнаружилась ее очевидная польза для развития промышленности северных штатов, Уэбстер стал ее сторонником. Искуснейший оратор, умевший говорить просто, выразительно и предельно логично, Уэбстер в общении был чопорен и сух, временами впадал в черную меланхолию, а иногда, к ужасу домашних, даже напивался, запершись у себя в кабинете. Но когда вечером 19 января 1830 г. по поручению руководства партии национальных республиканцев к Уэбстеру пришел Эдуард Эверетт, он застал сенатора бодрым, спокойным и сосредоточенным. Уэбстер уже где-то раздобыл экземпляр речи Хейна и внимательно изучал ее, готовя ответ. Эверетт, чтобы не мешать, поспешно откланялся[18].

Речь Уэбстера — так называемая первая речь против Хейна — заняла все время заседания 20 января. Защищая билль Фута, Уэбстер пытался доказать, что Фут в самом деле хотел только «исследовать вопрос». Подчеркнуто обращаясь к Хейну — и то ли игнорируя Бентона, то ли стремясь никоим образом его не задеть, — Уэбстер убеждал, что высокий тариф и «внутренние улучшения» по большому счету выгодны Югу и Западу не менее, чем Северу. Вопрос о правах штатов и о том, штатам или Союзу принадлежит суверенитет, Уэбстер в этой речи не затрагивал[19].

В конце сенатского заседания 25 января 1830 г. Хейн вновь взял слово и прежде всего заявил, что патерналистский тон, усвоенный Уэбстером, совершенно неуместен. «Жители Запада еще скажут ему: „Мы стали великими, несмотря на ваше покровительство“». Затем Хейн сказал, что знает подлинную цену лицемерной заботы янки о единстве страны, ибо помнит, кто в разгар войны с Англией созывал Хартфордский конвент. Вот Южная Каролина — та всегда открыто придерживалась резолюций Виргинии и Кентукки о правах штатов вплоть до нуллификации федеральных законов. Это относится как к земельному, так и к тарифному законодательству, и это соответствует интересам и южных, и западных штатов. Зато от «внутренних улучшений», которые оплачивает вся страна, выигрывает на деле один только Север[20].

После окончания речи Хейна заседание закрылось, и Уэбстер выступил с ответной речью только на следующий день. Эту «вторую речь против Хейна» он произносил в течение двух дней: она заняла все время заседания 26-го и большую часть времени заседания 27-го января. В парламентском отчете, как тогда было принято, обе части речи объединены и напечатаны под последней датой. Ею по традиции помечают всю речь.

Прежде чем обратиться к этому кульминационному моменту дебатов, попытаемся суммировать их ход до 27 января. Речи Уэбстера, Бентона и Хейна производят несколько странное впечатление: внимание ораторов постоянно переключается с резолюции Фута то на один, то на другой предмет. Каждый оратор старался объединить то или другое решение по биллю Фута с решением иного и, может быть, даже более важного вопроса и объединить те или иные силы для проведения своего пакета решений. Такова была обычная для времени Джексона парламентская практика. И Хейн, и Уэбстер, похоже, предвидели провал билля Фута. Хейн стремился, чтобы билль прихватил с собой в могилу еще и тариф, и убеждал Бентона, что без самого энергичного содействия Запада похороны не состоятся. Уэбстер, напротив, хотел уберечь тариф от объятий «покойника». А Бентон молчал и колебался. Доводы Хейна были сильны и убедительны. Они были логичны, даже слишком. А именно: выступая за снижение тарифа и за широкую распродажу западных земель, Хейн увлекся и слишком быстро обнажил стратегическую суть своей позиции, т. е. доктрину прав штатов. Южнокаролинцы не придержали это идейное оружие на крайний случай, ошибочно полагая, что доктрина прав штатов, сформулированная в резолюциях Виргинии и Кентукки 1798 и 1799 гг., официально принятая партией Джефферсона — демократическими республиканцами, господствует в политическом сознании американцев так же безраздельно, как в «эру доброго согласия», когда президент Монро повторил ее в крайней форме в послании 2 мая 1822 г.[21] Уэбстер, с характерным для него политическим чутьем понявший, что дело обстоит уже иначе, заметил, что Хейн склонен выпячивать эту важную, но теперь уже уязвимую сторону своей позиции, и, восхваляя с преувеличенным пылом «внутренние улучшения» в речи 20 января, едва ли не сознательно спровоцировал Хейна на еще более откровенные, даже одиозные высказывания, — чтобы затем, как увидим, использовать это обстоятельство в полной мере.

26 и 27 января предназначенные для публики галереи сената были переполнены. Президент Джексон у себя в Белом доме тоже интересовался происходящим. Его секретарь и биограф Джеймс Партон записал разговор президента с майором Уильямом Б. Льюисом: «Были в Капитолии, майор?» — «Да, генерал». — «Ну и как там Уэбстер?» — «Он произносит очень сильную речь. Боюсь, он сейчас просто изничтожит нашего друга Хейна». — «Этого я и ждал», — спокойно заметил Джексон[22].

Уэбстер назвал произнесенную накануне речь Хейна «оскорбительной» и поставил под сомнение искренность заботы Хейна об интересах аграриев Запада, заметив, что Хейн обеспокоился ими впервые за все пребывание в сенате. А главное — то, как Хейн смотрит на «внутренние улучшения». В этом проявляются его глубинные симпатии и антипатии, лежащие в основе его позиции. «Что касается меня, — говорил Уэбстер, — то я рассматриваю их все как связанные с общим благом… он, напротив, если вообще считает их благом, то благом только местного значения. Вот различие между нами. И вопрос, который он ставит, еще проясняет это различие. „Как может быть Южная Каролина, — спрашивает он, — заинтересована в канале в Огайо?“ Сам этот вопрос полон значения! Он вскрывает целую систему политических взглядов этого джентльмена, тогда как ответ растолковывает мою… Я смотрю на дорогу, пересекающую Аллеганы, на канал в обход речных порогов Огайо, на канал или железную дорогу, ведущую с Атлантического побережья на Запад, как на объекты достаточно большие и протяженные, чтобы их по справедливости можно было считать служащими благу всей страны. Джентльмен думает наоборот, — и в этом ключ к его представлениям о власти правительства. Он вправе спросить, согласно своей системе, как Южная Каролина может быть заинтересована в канале в Огайо. По этой системе, конечно, не может быть никакой заинтересованности. По этой системе Огайо и Каролина — разные страны с разными правительствами, связанные, правда, некими слабыми и едва ощутимыми союзными узами, но во всех важных отношениях отдельные и разные. Согласно этой системе Каролина не может быть заинтересована в канале в Огайо больше, чем в канале в Мексике… Мы, узко мыслящий народ Новой Англии, так не считаем. Мы считаем Штаты не Разъединенными, а Соединенными… Цель Конституции именно в том и состоит, чтобы создать единство интересов во всех сферах компетенции союзного правительства. В войне и мире — мы одно целое; в торговле — мы одно, потому что компетенция союзного правительства распространяется на вопросы мира и войны и на регулирование торговли»[23].

Уэбстер привел из речи Хейна такую цитату: «Суверенитет штата не должен быть подконтролен, подчинен или ограничен чем-либо, кроме его собственного чувства достоинства и справедливости», — и сказал, что чрезвычайно обеспокоен этими словами. Тогда Хейн встал и многозначительно заявил, что это — цитата из виргинско-кентуккийской резолюции! Уэбстер, не смутившись, ответил, что знает это и очень обеспокоен существованием подобной резолюции. Впрочем, он, Уэбстер, уважает мнение Мэдисона, но эта резолюция, как ему кажется, еще не получила правильной интерпретации. А именно: «Эта резолюция гласит, что в случае узурпации федеральным правительством не принадлежащей ему власти штаты могут вмешаться, дабы приостановить распространение этого зла». Только и всего. Хейн же «ратует за то, чтобы считалось конституционным приостанавливать исполнение самой Конституции руками тех, кто избран, чтобы ее соблюдать, и присягнул в этом… Великий вопрос заключается в том, чья прерогатива — выносить решение о конституционности или неконституционности законов». Если Хейн, продолжал Уэбстер, хочет революции, то право народа на нее никто не отвергает. «Но я не могу согласиться, что возможен средний путь между подчинением законам… с одной стороны, и открытым сопротивлением, т. е. революцией или восстанием, — с другой». И кому Хейн собирается сопротивляться? Федеральному правительству. А чью волю оно выражает? Неужели оно слуга 24 господ (число тогдашних штатов. — С. И.)? Нет! «Это, сэр, Конституция народа, правительство народа, созданное для народа, созданное народом и ответственное перед народом». Да, штаты суверенны, но лишь в той мере, в какой их самостоятельность не ограничена Конституцией. «В той мере, в какой народ ограничил суверенитет штатов выражением своей воли в Конституции США, в той мере, и это должно признать, суверенитет штата эффективно контролируется. Я не хочу сказать, что этот контроль заходит или должен заходить дальше»[24]. Но объявлять войну, чеканить монету, заключать договоры — все это признаки суверенитета, и их штат не имеет. Говорят, что Каролина не заинтересована в тарифе, а Пенсильвания заинтересована, и забывают, что по Конституции тариф может быть только один на всю страну. Если дошло до этого, то не на песке ли стоит Союз, спрашивал Уэбстер. Не скатываются ли США к старой Конфедерации? Закончил Уэбстер такими словами:

«Когда глаза мои в последний раз обратятся к солнцу, быть может, я не увижу его блистающим над порушенными и поруганными обломками некогда славного Союза; над раздробленными, раздираемыми враждой и войной штатами; над землей, стонущей под междоусобными распрями и орошенной, может быть, кровью братоубийства! Пусть лучше мой затухающий взгляд увидит яркое зрелище республики, и ныне известной и чтимой во всем мире, но более полно и высоко развитой; увидит республику, чье оружие и победы блистают, как встарь, республику, где ни одна полоса (на флаге. — С. И.) не исчезла и не запятнана, ни одна звезда не померкла: республику, чей девиз „Е pluribus unum“* не подвержен и самому слабому сомнению. Что дороже этого всего? Не лживые, не безумные слова! А, во-первых, Свобода и затем Союз, повсюду, подобно животворящему свету, сияющие над всей многочисленной нашей паствой, над морем и над твердью земной, проникающие в душу глубже, чем любое другое чувство, дорогое всякому истинно американскому сердцу: Свобода и Союз — ныне и навеки, единые и нераздельные!»[25] За этими словами последовала овация. Но Хейн взял слово. Он сказал, что даже Верховный суд не в состоянии полностью прояснить вопрос о сталкивающихся суверенитетах штатов и Союза. Никто не сомневается, что до 1787 г. суверенитет штатов существовал. Что же, они, приняв Конституцию, совсем отказались от своих суверенных прав или согласились их в чем-то ограничить? Ни то и ни другое! Они, говорил Хейн, согласились вручить некоторую специальную власть федеральному правительству, но как только оно «преступает черту» в каком бы то ни было отношении, то автоматически происходит возврат к положению вещей, существовавшему до принятия Конституции[26].

Джон Кэлхун, наблюдавший Уэбстера много лет, однажды заметил, что Уэбстер обладает поразительным умением быстро приводить в систему взгляды оппонента, чтобы тем увереннее их опровергнуть[27]. Отвечая на реплику Хейна, Уэбстер продемонстрировал эту способность во всем блеске. Он сформулировал доктрину Хейна в трех тезисах: «Конституция есть договор между штатами; такой договор между сторонами, в котором право интерпретации его условий зарезервировано только одной стороной, равносилен подчинению этой стороне во всех отношениях; следовательно, федеральному правительству не принадлежат права, необходимые для реализации его собственной компетенции»[28]. Крыть Хейну было нечем: его идеи были сформулированы адекватно и в то же время так, что их логическая несообразность стала очевидна. После того как Уэбстер в нескольких пассажах довел эти идеи до абсурда и осудил их, Хейн не стал брать слово для ответа, хотя заседание продолжалось. Таким образом, Дэниэл Уэбстер выиграл дебаты с Хейном.

Томас Харт Бентон, взяв слово 2 февраля 1830 г., возобновил дебаты по резолюции Фута. Он подчеркнул, что, осуждая Фута, не питает ненависти к Новой Англии вообще. Там, как и повсюду, есть партия демократии и есть партия ее противников. Демократы, по словам Бентона, никогда не пытались лишить жителей Севера или Запада доступа к земле, тогда как их противники не раз проявляли это и иные предосудительные (насчет повышения тарифов особенно) желания[29]. В целом речь Бентона показала, что Запад действительно тяготел к союзу с Югом, но отказ Бентона присоединиться к прямой атаке Хейна на тариф, а также выраженная им надежда на поддержку влиятельных сил Севера в борьбе с биллем Фута означали, что тяготение к Северу в тот момент было сильнее. Одним словом, затеянный южанами политический альянс не состоялся. Несмотря на все их козни, тариф еще два года сохранялся таким, как предписывал закон 1828 г. Он был незначительно понижен лишь 14 июля 1832 г. по инициативе самого Джексона[30], а общее понижение произошло лишь в марте 1833 г. при упомянутых уже драматических обстоятельствах.

Дебаты по биллю Фута велись и после речи Бентона, но вяло. Наконец 7 мая 1830 г. он был поставлен на голосование в сенате и провален[31]. В палату представителей аналогичный билль не вносился и не обсуждался. Распродажа западных земель не приостановилась, а, наоборот, расширилась (по закону 29 мая 1830 г.). Против этого процесса ораторский талант Уэбстера был бессилен.

Дебаты Уэбстера — Хейна для администрации Джексона были настоящим подарком. В ходе этих дебатов столкнулись две оппозиционные Джексону силы. Оппозиция Джексону внутри его собственной (демократической) партии боролась против тарифа и за облегчение доступа к земле; оппозиция национальных республиканцев — за тариф и прекращение распродажи земель. Исход столкновения этих сил был ничейный, и на два года восторжествовала компромиссная программа: сохранение тарифа и продолжение распродажи западных земель. Но то, что для обеих оппозиций было компромиссом, для Джексона было его собственной программой. Пассивная тактика президента оказалась самой правильной.

Но если бы смысл речи Уэбстера можно было свести к защите билля, который все равно потом был провален, то речь эта была бы давно забыта и справедливо. Когда Хейн прервал Уэбстера, заметив, что тот критикует резолюцию Виргинии и Кентукки, а Уэбстер дал этой резолюции новое толкование в духе доктрины суверенитета Союза и не члены Верховного суда (они-то придерживались этой доктрины и раньше), а сенаторы и публика открыто и единодушно одобрили его слова, — в тот момент в эволюции политического сознания американцев начался новый и длительный этап. Идея верховенства суверенитета Союза над правами штатов, представление о политическом единстве США как высшей политической ценности вскоре после 27 января 1830 г. стали популярнейшими политическими идеями. Они оставались таковыми вплоть до завершения Реконструкции, т. е. до поры своего окончательного торжества над сколько-нибудь серьезной оппозицией. На эти идеи ссылался Джексон в 1832 г., борясь с нуллификаторами; на них опирались «сознательные виги» в 1846—1848 гг., выступая против мексиканской войны и последовавших за миром в Гуадалупе-Идальго территориальных аннексий; их защищал Стефен Дуглас в 1860 г., безуспешно убеждая своих коллег по демократической партии отказаться от раскола США, даже если Линкольн будет избран президентом. И сам Линкольн во время Гражданской войны, особенно в первые два года, официально объявлял целью северян именно сохранение Союза, а не уничтожение рабства[32]. 19 ноября 1863 г. Линкольн (кстати, вместе с Эдуардом Эвереттом) произнес в Геттисберге знаменитую речь, в которой повторил формулировку Уэбстера в слегка измененном виде («правительство народа, из народа и для народа»), в каком она и обрела всемирную известность. Точности ради надо заметить: Линкольн вложил в эти слова свой смысл. Уэбстер, говоря о «правительстве народа», имел в виду, что американская Конституция и правительство созданы не штатами, а той исторической общностью, которая возникла в результате их объединения. Уэбстер был сторонником имущественного ценза, он заявлял, что «власть естественно и с необходимостью вытекает из собственности»[33], и отнюдь не думал, что каждый гражданин должен иметь возможность участвовать в управлении государством. Но яркие слова, прозвучавшие в переломный для судьбы американской федерации момент, остались в памяти американского народа, на много лет пережили автора, а затем были перетолкованы и превратились в классическую, общеизвестную формулировку принципа демократии.