Трумэн и бомба: точка зрения постревизиониста

Роберт Л. Мессер
(Иллинойский ун-т, Чикаго)

В самом начале позвольте мне сказать, что, несмотря на название этой статьи, я не считаю себя постревизионистом. Но историография, как и природа, не терпит пустоты. Хотим мы того или нет, но избежать подобных ярлыков невозможно. И если в споре о происхождении «холодной войны» постревизионизм означает синтез взглядов противоборствующих сторон, то я должен признать себя постревизионистом, во всяком случае в том, что касается роли бомбы в более крупном процессе — процессе разрушения Великой коалиции.

Подобно полицейскому, который вмешивается в семейную ссору, постревизионисты постоянно рискуют подвергнуться нападкам с обеих сторон. Историки допостревизионистского периода считают вас «беззубым», а то и просто трусом. Те же, кто никогда не отходил от ортодоксальной линии, если отвечают вам вообще, по-отечески выражают свое неодобрение вашей неспособности преодолеть некогда модный, а ныне забытый радикализм 60-х годов. Короче говоря, это неблагодарная позиция и грязная работа — но ведь кому-то нужно ее делать.

Я говорю об этом не потому, что верю в золотую середину или в то, что правда всегда находится где-то между двумя крайними точками зрения. В поисках правды «экстремизм» может превратиться и в добродетель. А умеренность ради себя самой может стать грехом. Моя позиция и тот ярлык, что я ношу, определяются свидетельскими показаниями, которые мне удалось прочесть. Эти показания, с моей точки зрения, являются весьма путаными, и не потому, что сомнителен каждый отдельный элемент головоломки, а картина в целом. Это целое представляется мне не столько некой однородной массой, сколько разнородной мешаниной несовместимых и противоречащих один другому элементов. Вся эта беспорядочная и зачастую не удовлетворяющая своего создателя картина опровергает как непризнание факта атомной дипломатии, изначально свойственное ортодоксальным историкам, так и утверждения ревизионистов о наличии сознательной, хорошо рассчитанной и обдуманной политики использования бомбы для сдерживания советского экспансионизма.

В итоге нельзя не согласиться с тем, что доводы ревизионистов более основательны, нежели утверждения ортодоксальных историков напрочь отрицающих, что бомба стала одним из факторов начала «холодной войны». Уже никто не может всерьез сомневаться в том, что Трумэн и его ближайшие советники в ходе Потсдамской конференции видели в бомбе решение как политических, так и военных проблем. Постоянные утверждения Трумэна, повторяемые им вплоть до смертного часа, что принятое им решение об использовании бомбы было продиктовано лишь стремлением закончить войну с Японией и избежать еще больших потерь, неизбежных при полномасштабном вторжении на ее территорию, убедительно опровергаются документами. Некоторые из них были написаны рукой самого Трумэна.

Если не окажется, что сделанные в Потсдаме записи в дневнике Трумэна и его письма к жене, начинающиеся с обращения «Дорогая Бесс», оказались столь же умной подделкой, как и дневники Гитлера, то мы располагаем документами, которые, на мой взгляд, дают ясный и недвусмысленный ответ на вопрос, заданный впервые еще в 40-х годах Норманом Казинсом и П. М. С. Блэкетом. Эти ранние критики официальной версии событий (еще до Гара Алперовитца и других позднейших ревизионистов) сформулировали его следующим образом: «Зачем было нужно так спешить с использованием бомбы?» Их ответ, что бомба была использована для запугивания русских, основывался на косвенных доказательствах. В 80-х годах мы впервые получили данные для исчерпывающего ответа. Непреодолимое стремление использовать против японских городов весь американский атомный арсенал возникло под влиянием перспективы вступления в войну против Японии Советского Союза, если вообще не определялось этой перспективой.

Новые доказательства, которые содержат дневник и письма Трумэна, по-моему, не позволяют объяснить все это иначе. Взятые вместе, эти новые куски головоломки не воссоздают и полную картину ядерной политики Соединенных Штатов. Сами по себе они не объясняют, почему бомба была сброшена. Однако нам даны прямые, неопровержимые и, мне думается, ясные свидетельства того, каким образом Трумэн пытался использовать бомбу для решения ближайших и более отдаленных проблем.

Благодаря историкам-ревизионистам мы уже довольно давно знаем, что такие ключевые фигуры, как Стимсон, Бирнс, Форестолл и ряд других, обосновывали свои советы по использованию бомбы соображениями, связанными с влиянием этого шага на «русскую проблему». Нам известно, например, что во время пребывания в Потсдаме Бирнс в частном разговоре высказывал надежду на то, что китайско-советские переговоры оттянут вступление СССР в войну с Японией и, давая Трумэну время использовать бомбу, не позволят русским «получить большую добычу»[1]. Но Бирнс, Стимсон и другие это не сам Трумэн. Прямых доказательств того, что подобные мысли в то время не приходили ему в голову, не было, и ничто не могло подтвердить или опровергнуть его утверждения на этот счет. Теперь же мы в состоянии прийти к заключению, что точка зрения Трумэна на применение бомбы в конце войны против Японии и на русских отнюдь не была столь простой, как он это утверждал впоследствии.

Детально прокомментировать все материалы, относящиеся к решению использовать бомбу, в этой статье невозможно[2]. Мне хочется сконцентрироваться лишь на двух вопросах — выборе времени бомбардировки и отношение Трумэна к вступлению СССР в войну. Что же касается более серьезной проблемы — почему бомба вообще была сброшена, — позвольте мне только заметить, что Трумэн никогда не мучился тем, сделать это или не сделать. Для него загвоздка была в следующем: как и когда. Вопрос выражался не словом «почему», а словами «почему бы и нет». Я убежден, что, если бы даже советский фактор и не принимался в расчет, бомбу, возможно, все равно бы пустили в ход, хотя бы потому, что Трумэн не видел причины, почему бы ею не воспользоваться. И в самом деле, имелись достаточно веские причины применить бомбу — причины, не имевшие никакого отношения к соображениям геополитики.

Как бы бессердечно это ни звучало, но неизбежность ее использования предопределялась уже одной только беспрецедентной стоимостью проекта. Для Трумэна соображения, связанные с соотношением результатов и произведенных затрат, были особенно важны. Ведь он достиг широкой известности как конгрессмен, «неустанно следящий за миллиардными расходами». Роль борца с непроизводительными расходами и коррупцией, которую он играл в годы войны, очистила его репутацию от представлений, связанных с партийными политическими интригами, и сделала его подходящей фигурой для того, чтобы баллотироваться вместе с Рузвельтом. Тот факт, что Трумэн рассчитал стоимость одного фунта плутония, из которого было сделано ядро бомбы, хорошо иллюстрирует, насколько чувствителен он был к гигантским расходам по ее созданию. Бомбу следовало применить хотя бы потому, что она являлась продуктом самого дорогого военного проекта в истории. Однако то, как и когда она была использована, стало, конечно, итогом расчетов Трумэна, связанных с русскими.

После первой встречи со Сталиным Трумэн записал одно из самых важных своих замечаний, касающихся того, как и когда закончится война. 17 июля он отметил в дневнике, что Советский Союз вступит в войну в середине августа. Затем президент добавил еще несколько слов: «Покончить с японцами, когда это произойдет»[3]. Трумэн не высказал мнения относительно того, сколько русским понадобится времени, чтобы покончить с японцами.

Однако на следующий день в письме к жене он уже точно рассчитал время, необходимое для окончания войны. Участие СССР в войне, писал он, приведет к ее окончанию на год раньше, нежели ожидалось, т. е. раньше запланированного вторжения на Японские острова[4]. В свете подобных исчерпывающих аргументов доводы ортодоксальных историков, что решение Трумэна пустить в ход бомбу было единственной альтернативой огромным потерям, не выдерживают критики.

Теми же самыми аргументами опровергаются, похоже, и утверждения историков-ревизионистов, что Трумэн не желал вступления СССР в войну. Волнение, которым проникнуто его письмо к жене, возникло в связи с надеждой, что благодаря вмешательству русских война скоро закончится. Это письмо от 18 июля, пожалуй, подкрепляет утверждения ортодоксальных историков, что Трумэн приветствовал заявление Советского Союза о вступлении в войну. И в самом деле, письмо даже наводит на мысль, что единственной целью его участия во встрече Большой тройки было добиться вступления СССР в войну. Он постоянно повторяет о своем желании склонить Сталина к военным действиям и в других частных письмах. Ортодоксальные историки могли бы также указать и на комментарий, сделанный Трумэном в резюме, написанном после первой встречи с советским лидером: «Я могу иметь дело со Сталиным. Он честен, но ловок как черт»[5].

Через несколько дней Трумэн начал получать более детальные доклады об операции «Тринити» — испытании атомной бомбы в Нью-Мексико. Уже 18 июля он пересмотрел свои расчеты, связанные с тем, как и когда закончится война. Запись в дневнике, помеченная той же датой, свидетельствует о его вере в то, что японцы «будут сломлены прежде, чем Россия вступит в дело». Теперь он был уверен, что они сдадутся, «когда Манхэттэнский проект появится над их отечеством»[6]. Вначале Трумэн полагался на вступление в войну СССР. Удачное испытание бомбы предоставило ему альтернативу.

Однако эта победа, гарантируемая американским оружием, могла быть достигнута лишь в том случае, если бы оно было использовано до того, как русские получили бы возможность вступить в войну. Отсюда спешка, стремление использовать бомбу как можно скорее. Приказ об ее применении поступил из Потсдама 24 июля, раньше, нежели японцам был предоставлен последний шанс принять условия безоговорочной капитуляции, содержащиеся в Потсдамской декларации. В этом ультиматуме не было ни единого намека на то, что победоносные союзники могли бы вести переговоры по ключевой (для японцев) проблеме — статусу императора. Еще до того, как поставить свою подпись, Трумэн знал, что Потсдамская декларация — это скорее документ для истории, нежели серьезная попытка связаться с японским правительством. Содержание декларации делало ее отклонение неизбежным, и Трумэн знал об этом. На данном этапе войны любая отсрочка угрожала составленному им расписанию. Бомба будет использована до того, как русские вступят в войну. И только тогда он будет вести с японцами переговоры.

Трумэн не был дураком. Как и генерал Маршалл, он осознавал, что для разгрома Японии русские больше не нужны. И все же их помощь — особенно дипломатическое и психологическое давление вследствие объявленной ими войны именно в тот момент, когда японцы стремились воспользоваться посредничеством этой единственной великой державы, сохранявшей нейтралитет, чтобы вступить в переговоры, — была желанным дополнением к нажиму, оказываемому на Японию. Трумэн также был уверен в том, что, будет бомба применена или нет, русские воспользуются своим участием в войне, пока она продолжается, чтобы оккупировать как можно большую часть Маньчжурии и Северного Китая. Если бы единственной заботой Трумэна было стремление закончить войну до вступления в нее Советского Союза, он вполне мог бы создать условия для скорейшего завершения военных действий, включив в Потсдамскую декларацию пункт, гарантирующий статус императора. То, как Трумэн пытался сбалансировать противоречивые элементы своей многомерной политики, можно проследить по неопубликованным комментариям, сделанным им в ходе подготовки мемуаров. Вспоминая о своих размышлениях в тот период, когда им был отдан приказ о применении бомбы, бывший президент охарактеризовал их следующим образом: «Одной из главных целей Потсдамской конференции было побудить русских (вступить в войну с Японией) как можно скорее, а затем — держать Россию подальше от Японии. И мне удалось это осуществить»[7].

В итоге составленное им расписание в целом сработало так, как и было задумано. После атомной бомбардировки Хиросимы 6 августа русские явно ускорили собственный график и 8 августа объявили войну Японии. На следующий день над Нагасаки взорвался «Толстяк»*. Практически одновременно император принял решение о прекращении правительственного кризиса. И все же, несмотря на двойной удар, нанесенный Японии новым ужасным оружием и вступлением в войну СССР, японцы продолжали упорствовать в вопросе о статусе императора. В своем ответе Трумэн и Бирнс скрыто приняли соответствующее дополнение к формуле безоговорочной капитуляции. Как только японцы добились принятия своего условия, война закончилась[8].

* Кодовое название второй американской атомной бомбы. — Примеч. переводчика.

В то самое время, когда последняя американская телеграмма передавалась союзникам и Японии, Трумэн встретился 10 августа с кабинетом. Его советники, и особенно Бирнс, все еще волновались по поводу того, что президент, не слишком строго следовавший букве формулы безоговорочной капитуляции, подвергал себя риску быть «распятым» общественным мнением страны за мягкость по отношению к Японии. Отстаивая свои решения, Трумэн указал членам кабинета на необходимость положить конец военным действиям до того, как советские войска захватят еще большую территорию на Азиатском континенте[9]. И здесь мы вновь находим в документах тех времен доказательства, подкрепляющие точку зрения историков-ревизионистов на подход Трумэна к проблемам войны и мира.

Вопрос, который обязательно следует задать, даже если не него нельзя получить удовлетворительный ответ, таков: как повлияло на Сталина решение Трумэна использовать бомбу. К сожалению, мы не располагаем дневником или частной перепиской Сталина. Из опубликованных советских источников мы можем извлечь лишь подтверждения того, что Трумэн и Бирнс ошибались, полагая, что им удалось ловко скрывать от Сталина существование бомбы вплоть до того момента, когда она неожиданно взорвалась над Японией. Хорошо известен эпизод: после одного из заседаний в Потсдаме президент подошел к Сталину и как бы между прочим упомянул о «новом оружии», или «новом взрывчатом веществе», и явное безразличие, продемонстрированное Сталиным, в действительности было игрой, которую вели обе стороны. Как сообщают, Сталин после этого сказал своим помощникам, что американцы «просто хотят набить цену» своей новой бомбе[10]. Реакцией Сталина был приказ ученым, работавшим над советской бомбой, ускорить ее создание. Нам также известно, что, хотя во время конференции Сталин, возможно, еще не знал деталей о ходе испытаний в Нью-Мексико, его исчерпывающе информировали о реализации американского проекта создания бомбы, получая сведения от таких шпионов, как Клаус Фукс[11].

Трумэн, разумеется, ничего об этом не знал. Его предшественнику несколькими месяцами раньше было доложено Стимсоном о том, что русским почти наверняка известно о грандиозном проекте создания бомбы[12]. И все же Трумэн и Бирнс были убеждены, что в Потсдаме им удалось произвести впечатление на Сталина. Прекрасно зная, чего Трумэн недоговаривает ему, Сталин сделал вид, что ему ничего не известно. Кроме этого маленького фрагмента не слишком хорошей актерской игры, атомная дипломатия на переговорах в Потсдаме практически отсутствовала. Трумэн как талантливый и искушенный игрок в покер объяснил жене: «Сталин не знает, что у меня на руках туз и еще один туз в прикупе. Так что, если только у него нет троек или пары двоек (а я знаю, что у него их нет), у нас хорошие шансы на выигрыш».

Козырная карта должна была быть разыграна не в Потсдаме, а в Хиросиме. Ее появление не удивило Сталина. Возможно, оно и побудило его ускорить объявление войны Японии и начать ее неделей раньше, чем это было обещано Трумэну на встрече в Потсдаме. Помимо этого, русские сделали все, что было в их силах, чтобы скрыть замешательство, вызванное монополией американцев на атомное оружие. И действительно, история атомной дипломатии в первые послевоенные годы едва ли оправдывает тот эпитет, который Бернард Барух применил в отношении бомбы, назвав ее «оружием, одерживающим победу».

На конференции министров иностранных дел в Лондоне в сентябре 1945 г. Молотов постоянно поддразнивал Бирнса, спрашивая, нет ли у того в кармане атомной бомбы. Такое намеренное уничижение «священной гарантии» Америки приводило Бирнса и его шефа в замешательство. То, что эта первая послевоенная встреча представителей Большой тройки закончилась неудачей из-за разногласий по процедурному вопросу — кто из союзников будет участвовать в дискуссии по тому или иному мирному договору, — едва ли знаменовало собою благоприятное начало для американской атомной дипломатии.

Декабрьская поездка в Москву, предпринятая Бирнсом с тем, чтобы в обход беспокойного Молотова встретиться со Сталиным напрямую, завершилась довольно успешно. Однако попытка использовать бомбу в качестве пряника, а не кнута немедленно подверглась нападкам по возвращению Бирнса домой — нападкам прежде всего со стороны конгресса. Их причиной была боязнь, что пользующийся большим влиянием на президента Бирнс в обмен на уступки русских, касающиеся их сферы влияния в Восточной Европе и сделанные в стиле ялтинского умиротворения, может лишить Америку преимуществ, вытекающих из обладания атомным оружием. Под этим нажимом Трумэн в частном порядке перечислил способы продемонстрировать Советам американский «железный кулак»[13]. Частная глобальная стратегия, разработанная президентом, включала самые различные задачи: от использования силы с тем, чтобы вынудить русских заплатить долги по ленд-лизу, до создания сильных центральных правительств в Китае и Корее. В своей «литании» о том, как вести дела с русскими, Трумэн нигде не упомянул об атомной бомбе.

Трумэн, похоже, достаточно рано осознал ограниченность возможности применения бомбы в качестве инструмента дипломатии. Спустя несколько недель после окончания войны один из его помощников, вторя карточной метафоре президента, старался убедить Трумэна в том, что, если во взаимоотношениях с русскими все имеющиеся средства будут использованы, у него, по крайней мере, останется за пазухой атомная бомба. Президент ответил, что у него есть сомнения в возможности использовать бомбу еще раз[14]. Как Трумэн признался в те же дни членам своего кабинета, он не знает и не желает знать числа бомб, имеющихся в американском атомном арсенале[15]. Однажды, когда представители Пентагона, ответственные за военное планирование, начали настаивать на расширении тогдашнего крайне небольшого и, с военной точки зрения, совершенно недостаточного запаса атомных бомб, президент приказал им представить планы ведения войны, не предусматривающие использования ядерного оружия, на тот случай, если его применение будет запрещено международной конвенцией или решительно отвергнуто американским народом[16]. Создав для этого Комиссию по атомной энергии, Трумэн также тщательно следил за сохранением гражданского контроля не только за формированием ядерной политики, но и за тем, кто распоряжался самим оружием. Вплоть до войны в Корее военным отказывали как в том количестве бомб, которое представлялось им необходимым для ведения атомной войны против Советского Союза, так и в оперативном контроле над теми немногими бомбами, которыми располагали Соединенные Штаты.

Похоже, что в серии кризисов, вызванных началом «холодной войны», на протяжении периода, когда Америка располагала монополией на атомное оружие, бомба сыграла чрезвычайно незначительную роль. Несмотря на то что позже он утверждал обратное, Трумэн во время Иранского кризиса 1946 г. не предъявил Сталину ультимативных требований, подкрепленных угрозой использовать атомное оружие. Президент отметил в частной беседе, что, если бы дело дошло до необходимости военного вмешательства, обычных сил было бы недостаточно, и вовсе не упомянул о возможности компенсировать слабость США в обычных вооружениях применением тех двух бомб, которыми располагали тогда американцы, — бомб, аналогичных сброшенной на Нагасаки[17]. Можно утверждать, что американская монополия на обладание атомным оружием (а затем и ядерное превосходство США) спасли Западную Европу от нападения СССР. Подобный довод невозможно подвергнуть критике — его нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Однако бомба не помешала Советскому Союзу ни укрепить свои позиции в Восточной Европе, ни спровоцировать переворот в Чехословакии в 1948 г., ни осуществить попытку блокады Берлина в 1948–1949 гг.

В дни этого последнего кризиса периода «холодной войны» — единственного, в ходе которого американские и советские войска непосредственно противостояли друг другу, предпринятая Трумэном попытка блефовать и заставить противника уступить не оказала на его исход заметного влияния. В начале этого кризиса Трумэн в ответ на запрос генерала Клея распорядился передислоцировать эскадрилью бомбардировщиков В-29 на аэродром передового базирования, расположенный в Англии. Все, кто не входил в правительство США, были в те дни уверены, что эти стратегические бомбардировщики способны нести атомное оружие. На самом деле самолеты не располагали такой возможностью. Те немногие бомбардировщики, которые были приспособлены для доставки атомных бомб, их экипажи и сами бомбы оставались в Соединенных Штатах. Трумэн предпринял немало усилий для того, чтобы сдерживать рост военной напряженности, приказав осуществлять полеты подальше от любого воздушного пространства, контролируемого русскими, и избегать любых действий, которые могут быть восприняты как провокация. Бомбардировщики В-29 не испугали русских и не заставили их снять блокаду. В итоге обычная авиация — транспортные самолеты С-54 «Каргомастерз» — оказалась куда более эффективным средством борьбы с решительными намерениями Советского Союза.

На протяжении всего периода «священной веры» в «оружие, одерживающее победу», попытки Трумэна использовать атомную дипломатию если и дали какие-либо положительные результаты, то не слишком заметные. Бомба помогла удержать русских от высадки в Японии и, возможно, от длительного пребывания в Китае. После же войны роль, которую она играла, оказалась незначительной. В политическом аспекте она стала негативным фактом и привела к разрыву сотрудничества и доверия между двумя странами. Кроме того, когда в 1949 г. американская ядерная монополия была наконец нарушена, Трумэн мог думать лишь об ускоренном достижении следующего уровня в разрушительных средствах — создании супер- или водородной бомбы. Принимая это роковое решение, он задал лишь один вопрос: «Смогут ли русские ее создать?» Доводы инакомыслящих, что новое оружие аморально и может привести к геноциду, альтернативные предложения, предусматривавшие «замораживание» подобной технологии, были отброшены или совершенно проигнорированы: спешили решать и действовать — все это напоминало ранее сделанные шаги по применению бомбы против Японии[18].

Этот краткий обзор, посвященный Трумэну и бомбе, едва ли исчерпывает предмет исследования. И конечно, он далек от разъяснения политики Соединенных Штатов в области ядерных вооружений на протяжении того периода. Эта политика проводилась и контролировалась не одним Трумэном. В самом деле, во многих случаях его неучастие и невнимание к ней просто бросаются в глаза. Влияние президента на эту политику было зачастую косвенным или даже неумышленным. Похоже, он испытывал антипатию к любым обсуждениям планов ядерной войны, проявлял мало интереса к размерам и росту ядерного арсенала и другим аспектам текущей ядерной политики. И все же, настаивая на ограничении военных бюджетов, Трумэн принудил военных полагаться на бомбу как на средство, компенсирующее нехватку обычных войск. Он был единственным человеком, который отдал приказ об атомном нападении. И он, похоже, убежденно стремился к тому, чтобы предотвратить его повторение когда бы то ни было.

Отношение Трумэна к бомбе не поддается четкому определению. Его нельзя суммировать в одном слове или фразе. Мне думается, мы можем сказать с достаточной степенью правоты, что эта бомба, особенно после того, как ее применили, своей ужасной реальностью изменила его так же, как изменила и всех нас.