Представления русских об Америке (1820–1860)

Норман Э. Сол
(Канзасский ун-т, Лоренс)

К 1820 г. многие европейцы почувствовали разочарование в связи с недавними событиями: потрясением после ужасной войны, очевидным возвратом к status quo ante bellum как по духу, так и в смысле династических границ, и в общем отсутствии прогресса на Европейском континенте, который, казалось, задыхался под эгидой Священного союза. Напротив, Америка казалась динамичной и прогрессивной, продвигавшейся вперед в экономическом и политическом отношении и даже одержавшей военные и дипломатические победы над Британией, Испанией и конечно же над индейцами. В результате появился ряд книг, в которых описывались или предсказывались, с одной стороны, падение и закат Европы, а с другой — возвышение Америки. Первыми о возрастании роли Америки и упадке Европы заговорили американцы, в частности публицист Александр Хилл Эверетт, а также «континенталисты» типа К. Ф. фон Шмидта-Физельдека[1].

Прогрессивно мыслящие русские соглашались с такой оценкой Европы, но лишь немногие готовы были признать доминирующее влияние Америки. Они сходились в одном — в возможности, даже неизбежности, исключить Россию из общей картины упадка Европы. Они занимались широким идейным поиском путей оживления русского общества; но и для людей, которые были более остальных критически настроены в отношении социального, экономического и политического положения страны, модель Соединенных Штатов представлялась пригодной лишь ограниченно. Тем не менее она больше всего устраивала как символ или набросок для сравнения, была безопаснее и менее противоречивой при открытом обсуждении, чем французский или английский образцы. Таким образом, зарубежные идеи, отчасти и американские, вызывали брожение в русском обществе в изысканных салонах городских и сельских усадеб, а также в тайных организациях, возникших после 1815 г. По мере того как после 1820 г. в России продолжался поиск вдохновляющих идей, особое внимание стало уделяться Соединенным Штатам.

В 1820-х годах новое поколение русских радикалов сосредоточило усилия на поисках руководства, способного произвести перемены. После оказалось, что именно подбор руководителей был одним из наиболее очевидных недостатков этого движения. Радикалов очень восхищал пример Америки. Поэт Кондратий Рылеев, служивший в Российско-американской компании, — один из ведущих деятелей оппозиции[2] — однажды заметил, что глава соперничавшего с Северным Южного общества декабристов Павел Пестель «больше похож на Бонапарта, чем на Вашингтона», явно намекая на то, что американский лидер — герой для России более предпочтительный[3].

Сам Пестель следующим образом излагал следственной комиссии по делу о восстании декабристов в 1825 г. то, что впервые воодушевило его на радикальные акции: «От монархического конституционного образа мыслей был я переведен в республиканский главнейше следующими предметами и соображениями. Сочинение Детю де Траси на французском языке очень сильно подействовало на меня… Все газеты и политические сочинения так сильно прославляли возрастание благоденствия в Северных Американских Соединенных Штатах, приписывая сие государственному их устройству, что сие мне казалось ясным доказательством в превосходстве республиканского правления…»[4].

Один из друзей П. Пестеля вспоминал разговор, в котором последний подчеркнул ценность американской модели руководства для русской революции. Более осторожный друг на это заметил: «Допустим, что среди нас найдутся Вашингтоны и Джефферсоны; но даже если это так, наше общество не готово к такой революции»[5]. Это показывает, что в 1820-х годах сторонники либеральных и радикальных изменений в России испытывали некоторое затруднение, адаптируясь к американской модели.

Более умеренные члены Северного общества, возглавлявшегося Никитой Муравьевым, заимствовали для своих проектов политической реформы идеи федерализма из конституции США. План деления России на 13 географических регионов, посылавших своих представителей в федеральное собрание (легислатуру), очевидно, во многом был обязан американской модели. Но имелись существенные различия. Например, отдельным штатам не разрешалось принимать собственные конституции; они должны были действовать на основании общего подхода, предусмотренного федеральной конституцией. Однако главное отличие заключалось в том, что русские проекты в своем большинстве не гарантировали права человека — фундаментального аспекта американского Просвещения, воплощенного в Билле о правах. Этот недостающий краеугольный камень, равно как и путаница, вызванная смешением французской и американской идеологических программ, являлись причинами неудач Пестеля, Рылеева и Муравьева в их попытке эффективно объединить движение. Не было также соответствующего инструмента типа конституционного конвента, способного выявить их разногласия. Страдая от полицейского надзора и цензуры, русские крайние политические радикалы того и последующих поколений имели явно ограниченную возможность изучать в оригинале творения американских отцов-основателей.

Однако образованное общество в России могло узнать многое о Соединенных Штатах из широко распространившейся в первой половине XIX в. русской периодической печати. Стремление читателей к знакомству с фактической стороной дела видно из содержания таких журналов, как «Исторический, статистический и географический журнал», «Отечественные записки» и «Дух журналов», которые стали выходить сразу после окончания наполеоновских войн. Почти каждый выпуск включал информацию о Соединенных Штатах. Но «Дух журналов» — этот своеобразный «Ридерс дайджест» иностранной периодики — проявлял особый интерес к американскому обществу, что, по-видимому, послужило одной из причин его закрытия цензурой в 1820 г. Такие редакторы, как Павел Свиньин из «Сына отечества»[6] и Николай Полевой из «Московского телеграфа», в 1820–1830-х годах особенно охотно публиковали материалы о Соединенных Штатах и американцах, особенно сообщения о технических достижениях[7].

В России продолжала быть популярной книга П. П. Свиньина, впервые опубликованная в 1814 г., в которой он с симпатией нарисовал портрет Америки. В 1825–1826 гг. за ним последовал выходец из старинного украинского рода Петр Полетика, сделавший более критичный, связанный с политикой анализ, который основывался на его личных наблюдениях как русского посланника в Соединенных Штатах. Касаясь во второй главе народонаселения, Полетика продемонстрировал необычайную способность постижения сложной проблемы расовых различий в Америке: «Рабство, как бы его не пытались смягчить действием законов и обычаев, является абсолютным злом, потому что по своей природе оно, как и любая другая узурпация права или злоупотребление властью, направлено на сдерживание цивилизации, замедляя развитие морального дара, которым Всевышний наделил человечество. Это зло принимает опасный характер еще в одном отношении в стране, где постоянно взывают к гражданской свободе, где все делается ради нее и для ее увековечения… Беспокойство по поводу рабства тем более серьезно, что сама природа поставила вечный барьер между двумя классами, которые в Соединенных Штатах противостоят друг другу в виде взаимоотношений хозяина и раба. Различие в цвете кожы и чертах лица представляет собой непреодолимое препятствие процессу постепенной эмансипации»[8].

Русские читатели легко могли поставить вместо слова «рабство» слова «крепостное право», а «Соединенные Штаты» заменить «Россией» и отметить, что упомянутые препятствия в России не существовали. В отличие от многих других европейских комментаторов Полетика также обратил внимание на проблемы свободного черного населения. «Подобно своим братьям, находящимся в рабстве, свободные черные и мулаты были не просто изгнаны из общества белых, но в силу обычной практики исключались из всякого участия в управлении; хотя законом не признавалась какая-либо разница в цвете кожи, он не устанавливал и других различий, кроме разделения на хозяев и рабов. Соответственно существовавшая между свободными черными и белыми враждебность была более застарелой, чем в отношениях рабов и их хозяев, при этом первые находились под полным контролем последних; в связи с тем, что свободные негры знали удовольствия и преимущества свободной жизни среди белых, они чаще испытывали унижение, их достоинство страдало оттого, что они презренны, инспирирование этих чувств никогда не терпело неудачу»[9].

Работа Полетики публиковалась французскими и американскими издательствами. Был объявлен и ее перевод на русский язык, но в действительности в России появились только отрывки в 1825 г. в «Journal de St. Péterbourg» и «Санкт-Петербургских ведомостях», а затем в 1830 г. несколько глав в «Литературной газете»[10]. Однако, что касается политического и социального комментария по поводу положения в Америке, русские надеялись получить его главным образом в английских и французских изданиях и других иностранных работах, проходивших сквозь экран цензуры или привозившихся в страну контрабандным путем.

Например, так произошло с трудом «О демократии в Америке» А. де Токвиля. Это была очень важная книга, способствовавшая формированию образа Соединенных Штатов в восприятии поколения русских радикалов, включая Александра Герцена и Николая Чернышевского. Путаные оценки Америки часто считались в России более опасными, нежели благоприятными, благодаря направленности на анализ таких недостатков великого американского эксперимента, как рабство, вновь привлекая внимание к сравнению с русским крепостничеством. Критика Соединенных Штатов в данном контексте могла отражать критику России, но из-за дымовой завесы цензуры и полицейского надзора было трудно распознать степень восприятия этих идей.

Это подтверждается написанной А. С. Пушкиным в 1836 г.[11] рецензией на книгу «A Narrative of the Captivity and Adventures of John Tanner During Thirty Years Residence Among the Indians». Хотя работа Дж. Теннера посвящалась событиям, происходившим главным образом в Британской Канаде, Пушкин использовал ее для оценки социального и политического развития Соединенных Штатов. Жестокое и несправедливое обращение белых поселенцев и их нового «республиканского» правительства с индейцами (описанное Теннером) и чернокожими привело Пушкина к мысли осудить тиранию «социальной демократии» в Америке, и он подразумевал, что подобная практика в отношении населения России осуществлялась тиранией автократии. В этом смысле два тома книги А. де Токвиля явно оказали на него влияние[12].

А. С. Пушкин продемонстрировал тенденцию, продолжающуюся и по сей день в среде русской интеллигенции: резко критикуя социальные и политические условия в своей стране, она сомневается в возможностях демократических и экономических институтов Соединенных Штатов создать подлинно гармоничное, справедливое общество.

В любом случае достоверные факты или политические рассуждения имели ограниченный доступ к русским читателям. Если учитывать интерес к литературе и романтические наклонности нарождавшейся русской интеллигенции, а также существование цензуры для редакторов и писателей, то покажется неудивительным, что печать в России в большей степени концентрировала свое внимание на американской литературе, нежели на правдивом комментарии политических и социальных проблем. Таким образом, русские читатели, не имея возможности вслед за А. де Токвилем всесторонне и открыто обсуждать достоинства и недостатки американского общества, могли необыкновенно широко обозревать жизнь в США через поэзию и беллетристику. Можно считать, что их очарованность Америкой не имела ничего общего с политикой и вызывалась отчасти другой, незнакомой, в чем-то даже экзотической жизнью на Североамериканском континенте, которую изображали писатели.

Вашингтон Ирвинг был первым американским автором, привлекшим общественное внимание в России. Частично этот интерес был связан с именем литератора. Русские журналы вначале называли его Ирвингом Вашингтоном. Кроме того, отрывки из его произведений легко переводились и публиковались в периодической печати. Репутация В. Ирвинга поднялась в глазах русских также в связи с тем, что он дружил и переписывался с Дмитрием Долгоруковым — дипломатом из знаменитого княжеского рода, сыном известного поэта[13] и другом А. С. Пушкина. В. Ирвинг познакомился с Долгоруковым в 1820-х годах, когда оба находились на дипломатических постах в Испании. Возможно, по этой причине, но, вероятнее, из-за страсти русских к экзотике и романтике сборник новелл «Альгамбра» В. Ирвинга, представлявший собой записки, сделанные им во время совместного путешествия с русским другом, был особенно популярен, выдержав несколько изданий в России[14]. Судя по опубликованным и рукописным свидетельствам, рассказ «Рип Ван Винкль» был на устах многих участников литературных и политических бесед, которые велись в стране, однако наиболее «политизированная» хроника В. Ирвинга «История Нью-Йорка» (написана под псевдонимом Никербокер) не была переведена на русский язык вплоть до 1850-х годов[15].

Советские исследователи ясно показали влияние В. Ирвинга на А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя и других писателей того сатирически мыслящего и объединенного общими историческими событиями (historically framed) поколения.

Конечно, Джеймс Фенимор Купер был намного популярнее в России, чем В. Ирвинг, и его описание жизни в Америке представлялось особенно важным. Открытый читателям уже в 1820-х годах, Дж. Ф. Купер печатался главным образом у Полевого в «Московском телеграфе». Расцвет его творчества пришелся на период тесных русско-американских связей и подъема российской литературы в целом в 1830–1840 гг.[16] В результате наиболее известные произведения Купера, такие, как «Последний из могикан», «Зверобой» и «Следопыт», были опубликованы в русском переводе через несколько месяцев после первых английских изданий и спрос на них требовал повторных изданий. Таким образом, путешествовавшие по России американцы могли найти общую тему для разговоров будь то с императрицей и чиновниками в столице или с провинциальной знатью[17].

Популярность Дж. Ф. Купера в России можно было в значительной мере объяснить тем, что образованные люди воспринимали романтизм как в философии и в искусстве, так и в литературе. Кроме того, их внимание, естественно, привлекали романы сэра Вальтера Скотта, а также часто появлявшиеся в русских «толстых» журналах сравнительные литературные обзоры, в которых восхвалялось творчество Дж. Ф. Купера[18]. Один из известнейших литературных критиков и редакторов — Виссарион Белинский — особенно интересовался тогда созданными американским писателем образами естественных и «положительных» героев и их борьбой с пороками цивилизации. Он даже защищал один из поздних романов Купера — «Браво», местом действия в котором автор неуместно избрал Италию, после того как книга была резко раскритикована большинством американских и европейских обозревателей[19].

Как и Вашингтон Ирвинг, Дж. Ф. Купер тоже имел очень близкие контакты с русскими. Живя в 1826–1827 гг. в Париже, они с женой были частыми гостями в салоне Прасковьи Голицыной, где в ноябре 1826 г. впервые случайно встретили Вальтера Скотта[20]. Дочь Андрея Шувалова — одного из просвещеннейших придворных времен Екатерины II — княгиня Голицына была, по мнению четы Купер, весьма талантливой женщиной и патронессой. По-видимому, именно она способствовала зарождению у Дж. Ф. Купера плана побывать в России. Он переписывался с Голицыной, предложив в качестве подарка фрагменты рукописного фермерского журнала Джорджа Вашингтона ее невестке — собирательнице автографов Марии Голицыной, внучке знаменитого фельдмаршала А. В. Суворова[21].

Если Дж. Ф. Куперу не удалось в 1829 г. осуществить свое намерение посетить Россию, то другой известный американский писатель — Эдгар По утверждал, что путешествовал там в том же году, но, скорее всего, в действительности этого не произошло. Знакомство в России с книгами Э. По отставало от их появления в других европейских странах, хотя они и получили там определенное признание к 1840-м годам благодаря переводу «Золотого жука». Позднее книги этого автора оказали большое влияние на ряд выдающихся русских писателей, в том числе и на Ф. М. Достоевского. Правда, русские критики того времени не были удовлетворены романами Э. По — в нем редко признавали настоящего американского писателя. Несмотря на это, его детальный рассказ о поездке в Россию настолько распространился среди биографов и особенно среди его русских последователей, что даже привел ко всеобщему признанию того недостоверного факта, что якобы Э. По встречался с А. С. Пушкиным[22].

Помимо знакомства с американской литературой, некоторые русские могли также иметь ограниченный доступ к индейскому искусству благодаря усилиям Джорджа Катлина, стремившегося распродать в 1840-х годах в России свои эскизы и картины на индейскую тематику — сначала через посредничество посланника США Черчилля Камбреленга, а позднее через промышленника Джозефа Харрисона[23]. Художник подарил Николаю I папку с этюдами во время визита последнего в Англию, за что был вознагражден щедрым подарком — бриллиантовыми кольцами. Конечно, знания об американских индейцах приводили в восторг русских, многие из них при встречах с американцами удивлялись тому, что те были белыми, а не «краснокожими».

В сфере естественных наук прямых контактов было немного. В 1833 г. петербургский астроном Джеймс Таль посетил Бостон, где в Гарварде встречался с Натаниелем Боудитчем, Джошуа Куинси и некоторыми другими членами профессорско-преподавательского состава. Он привез письма и книги от ведущих русских ученых в этой области — Отто Струве, Фридриха Аделунга и Михаила Острогорского — и вернулся домой с аналогичными же научными материалами[24]. В связи с возраставшим в 1840-е годы интересом к научным достижениям расширялся обмен книгами, картами, образцами минералов и злаков, осуществлявшийся между правительственными учреждениями, библиотеками и музеями, а также между такими людьми, как Таль, Струве, Иосиф Гамель и Чарлз Крамер.

Наиболее ранние и сильные впечатления русских о Соединенных Штатах связывались с техническими достижениями страны, которые прежде всего ассоциировались с новым веком пара. Картине быстрого прогресса в Америке особенно способствовали книги Свиньина, который лично хотел привлечь Роберта Фултона к развитию пароходного транспорта в России. Информация о мастерстве американцев в области судостроения поступала в Россию из Европы и благодаря визитам военных кораблей США, таких, как «Конкорд», доставивший в 1830 г. нового посланника Джона Рэндолфа в Петербург. Тогда же Николай І направил в Соединенные Штаты военно-морскую миссию во главе с адмиралом Александром Авиловым; в результате там был куплен паровой корвет «Кенсингтон» в качестве флагмана балтийского флота[25].

Но, возможно, наиболее «театральное» событие тех лет произошло в июле 1837 г., когда американский военный корабль «Индепенденс», на борту которого в Россию прибыл Джордж Миффлин Даллас, вошел в Кронштадт во время осмотра императором русского флота. Вскоре Николай I поднялся на борт «Индепенденс», не слишком заботясь об инкогнито, чтобы вслед за вице-канцлером Нессельроде и военно-морским министром Меншиковым неформально и неофициально полностью обследовать корабль. Вице-консул США, встречавший Далласа в Кронштадте, узнал императора, который, очевидно, мало скрывал свою личность. Эта сцена так описана Далласом: «Он отошел от остальных, живо разглядывая корабль, расспрашивал (на хорошем английском языке) некоторых матросов и, случайно натолкнувшись на мою малолетнюю дочь, взял ее на руки, выразил огромное восхищение ее красотой и несколько раз поцеловал»[26]. Очевидно, открытость, дружелюбие и неофициальность в поведении жителей США были известны в России, так как трудно представить, чтобы император целовал английского младенца.

Он был вознагражден за свой порыв. После отплытия русской инспекционной группы коммодор Джон Б. Николсон приказал салютовать из 41 орудия. Вероятно, впервые команда американского военного корабля оказывала такую формальную почесть русскому правителю. Как сообщалось, в ответ на императорской яхте был поднят американский флаг, а со стоявших неподалеку русских военных кораблей были произведены многочисленные залпы. «Шум и густой дым были таковы, что выдержать их могли только три человеческих органа чувств»[27]. Когда дым рассеялся, русские офицеры серьезно и внимательно осмотрели «Индепенденс» от марса до кормы и открыто признали, что их впечатляет и оснастка судна, и опыт экипажа. Это событие проложило путь к более тесным связям в области техники.

В Соединенные Штаты были посланы еще две русские военные миссии. Первую в 1838 г. возглавил капитан Иоганн фон Шанц. Целью ее являлось строительство первоклассного парового фрегата «Камчатка» — самого большого корабля, когда-либо построенного в США[28]. Вторая миссия, состоявшая из военных инженеров Павла Мельникова и Николая Крафта, инспектировала внутренний транспорт, осуществлявший перевозки по суше, каналам и рекам с помощью паровой тяги. По возвращении было решено проложить первую в России протяженную железную дорогу от Петербурга до Москвы и нанять для надзора за строительством американца Джорджа Вашингтона Уистлера. Железнодорожные предприниматели США заключили также контракты на постройку вагонов и локомотивов на арендованном недалеко от столицы заводе[29]. Таким образом, в 1840-х годах в России поселилось значительное число технически мыслящих американцев с тем, чтобы наблюдать за работой завода и эксплуатацией паровых экскаваторов и копров. Довольно тесные, дружественные отношения, существовавшие между двумя странами, и их общая антипатия к Британии были важными факторами поощрения возраставших контактов.

Следовательно, русские могли узнавать и узнавали о Соединенных Штатах от значительного числа американцев, как поселившихся в России, так и путешествовавших по стране. Общение некоторых из них, подобно купцам Джону Д. Льюису из Филадельфии и Уильяму Роупсу из Бостона, по роду их деятельности было ограничено прежде всего столичным обществом, ориентированным на Германию и Англию. Конечно, менее правдоподобен случай с негритянской семьей Неро и Нэнси Принс из Массачусетса. Тогда как он служил камердинером императорской семьи, она шила одежду для детей из царского дома и знатных фамилий[30].

Мало что известно о влиянии, которое могли оказать два других американца, побывавших на юге России. Томас Манро был с 1822 по 1834 г. офицером в армии и получил звание полковника, будучи адъютантом императора во время войны с Турцией. Очевидно, он имел широкий круг друзей среди русских. Джордж Зонтаг из Филадельфии сражался на стороне России во время наполеоновских войн и затем помогал князю Михаилу Воронцову в его прогрессивном управлении южными областями. В 1835 г. один американец сообщал о визите в имение Зонтага, расположенное в окрестностях Одессы: «Похожий на янки, он был очень практичным и уделял очень большое внимание возделыванию своих огромных земельных угодий. Больше нигде в России я не видел такой пашни. Она считалась эталоном фермы в том регионе и была известна своей всевозможной продукцией. Он только что создал молочную ферму по американскому проекту, и ежедневно ее осматривали посетители»[31]. Таким образом, американская предприимчивость была хорошо известна в России, и не только через печать.

Русские имели разные, изменчивые и далеко не всегда положительные впечатления об Америке и американцах от заезжих гостей. Типичными были Генри Уикофф и его приятель — актер Эдвин Форрест, которые в 1835 г. промчались по стране. В Царском Селе они бегло осмотрели императорский дворец, и Форрест экспромтом произнес монолог Отелло перед группой удивленных крестьян, сторожей и садовников[32]. Посчитав Санкт-Петербург летом скучным: «По сравнению с этим городом Филадельфия выглядит живее»[33], они отправились в Москву, где, очевидно, в воскресенье нашли для себя больше интересного. Форрест направился «в некий дом, где обнаружил несколько прекрасных русских женщин и был расположен к двум из них»[34]. Судя по словам самих американцев, на этих попойках они встретили очень мало русских, возможно, не самых лучших из них.

Другие американцы приобретали совершенно иной опыт. Удивительное число американок приезжало в Россию — будь то со своими семьями или самостоятельно. Они, конечно, повлияли на русское общество и в целом оставили впечатление о более свободном и не столь скованном условностями обществе (в США). Молодость, энергия и дерзость Америки, казалось, фактически персонифицировались в ее женщинах: скромном поведении талантливой Деборы Уистлер[35], поразительной красоте и грации дочери генерала из Нью-Йорка Джеймса Толлмиджа[36], блеске и очаровании Люси Хоулком Пикенс или даже, по-видимому, в привлекательности маленькой Сьюзан — дочери Далласа. Интересно, что среди прибывших в 1856 г. на коронацию Александра II иностранок преобладали американки.

В отличии от своих русских коллег в Соединенных Штатах американский дипломатический и консульский персонал в России часто менялся по мере прихода к власти новой администрации или перед началом очередной зимы. Ряд посланников простирался от странных и эксцентричных Джона Рэндолфа и Чарлза Тодда и алкоголика Артура Багби до выдающихся в будущем дипломатов и государственных деятелей — Джеймса Бьюкенена и Джорджа Миффлина Далласа. Так как мало кто из этих американцев подолгу жил в России, чтобы им можно было наладить связи с обществом, русские были ограничены в возможности распознать такое широкое разнообразие личностей и уровень их квалификации.

Известия о приключениях указанных американцев в России влекли туда других гостей из Америки, некоторые из них просто хотели навестить друзей, приезжали из любопытства, но большинство стремилось извлечь выгоду в связи с явным намерением русского правительства открыть в своей стране гражданам США доступ к предпринимательству. Давний сторонник России секретарь Соединенных Штатов по военным делам Джоел Пойнсетт приказал специальной военной комиссии в составе офицеров-артиллеристов майора Уильяма Уэйда и майора Альфреда Мордекайя посетить Россию во время их поездки по европейским военным школам и укреплениям. Таким образом, вереница русских военных агентов в Америку стала наконец взаимной благодаря первому американскому официальному военному визиту. По иронии судьбы это совпало с приездом в Россию пресвитерианского священника Роберта Бэрда с миссией проповеди трезвости и официальным предложением Николаю І от Уильяма Ладда — президента квакерского Американского общества мира из Филадельфии[37]. «Пуританские» чувства столь многих американцев — как путешественников, так и живущих в России постоянно, — а также большое количество распространявшихся ими религиозных трактатов фактически давали русским смешанное представление о религиозности и военной доблести и достижениях. Последние подкреплялись успехами США в войне с Мексикой и склонностью многих американцев в России носить причудливые мундиры и претендовать на высокие титулы и чины.

Символичным был 1843 год. Среди приехавших из Соединенных Штатов были Уильям Норрис — изготовитель локомотивов из Филадельфии; Джозеф Слоукум из Сиракуз, демонстрировавший вспашку земли и надеявшийся на прибыльные контракты в сфере усовершенствования русского сельского хозяйства по американской модели; Уильям Дженкс, стремившийся продать русской армии ставшие хорошо известными карабины своей конструкции; Джозеф Меррилл — купец из Мобила; Джерард Ралстан — книготорговец и доктор Брустер — дантист, приехавший лечить зубы императору. Первым американским журналистом, направившимся в Россию, стал представитель нью-йоркской «Экспресс» Эрастус Брукс[38]. Даже бывший долгое время начальником Вест-Пойнта Сильванус Тейлор посетил своего старого друга Уистлера. В дальнейшем парад продолжался, дойдя до кульминации в период Крымской войны, когда множество американцев шли добровольцами, чтобы в качестве врачей, предпринимателей, изобретателей и просто друзей помочь русским.

Трудно определить степень эффекта от воздействия русского дипломатического присутствия в Соединенных Штатах на то, какой в России виделась Америка. С одной стороны, длительное пребывание на своих должностях Павла Крюденера, Александра Бодиско и Эдуарда Стекля способствовало более полному пониманию ими американской политики и общества по крайней мере в Вашингтоне, и существует доказательство, будто их регулярные и детальные сообщения внимательно читались высокопоставленными чиновниками в Петербурге включая и самого царя. Но эти посланники стремились вписаться в среду и, женясь на американках, сами практически становились американцами. А. А. Бодиско в действительности стал членом епископальной церкви и похоронен в Джорджтауне[39].

До 1850-х годов поездки русских в Америку по личным делам или в качестве путешественников были редкими: обычно визиты совмещались с официальной миссией. Например, русский посланник в Бразилии Сергей Ломоносов, как и его преемник Александр Медем, ездили по стране и, конечно, являлись военными агентами. Их больше интересовали встречи с офицерами, предпринимателями и изобретателями, а также осмотр достопримечательностей, чем общение с политиками из Вашингтона. Но в целом русские имели намного меньше возможностей узнавать об Америке из первых рук, нежели американцы о России. Париж, Италия, курорты с минеральными водами в Центральной Европе больше нравились русской аристократии, а политические изгнанники предпочитали более тесные и близкие по духу кварталы Парижа, Женевы и Лондона.

Конечно, русские хотели получить информацию о Соединенных Штатах, и открытость американского общества облегчала общение по сравнению с большинством других иностранцев. Иными словами, более вероятно, что русские искали американцев среди зарубежных гостей и больше желали свободно и прямо с ними разговаривать. Все же контакты ограничивались из-за недостаточного знания американцами иностранных языков (мало кто в той или иной степени владел русским и многие не могли говорить ни по-французски, ни по-немецки). Число русских, реально обращавшихся к ним, было невелико и чаще ограничивалось двором и лицами, имевшими зарубежный опыт; официальными публицистами, такими, как издатель газеты Николай Греч, показавший Бьюкенену Москву, или отставными военно-морскими офицерами, подобными Ивану Крузенштерну, который в 1840-х годах потчевал американских визитеров историями о своих исследовательских подвигах, возвращаясь ко временам экспедиций капитана Кука. Все же контакты такого рода оказывали куда более сильное влияние, чем те, что происходили на уровне императорской семьи и важных чиновников, таких, как Мельников, который уже позднее, став министром путей сообщения, держал у своего изголовья библию Джорджа Вашингтона Уистлера[40], или князь Михаил Воронцов, чьим главным помощником в управлении южными областями многие годы был американец.

Такие обращения русских к американцам обнаруживали некоторую ограниченность в понимании Соединенных Штатов. Уикофф рассказывал об откровенном разговоре с Воронцовым, который состоялся во время плавания из Ялты в Одессу. Речь шла о природе американского правительства. «Он задал мне много вопросов, касавшихся Соединенных Штатов, и, казалось, был обеспокоен их судьбой… „Это странный эксперимент, — сказал он, — отдать правительство в руки масс. В данном случае ответом может служить лишь то, что в вашем распоряжении находится значительная часть континента, но в Европе, разделенной на различные государства, интересы которых сталкиваются, где есть большие постоянные армии, демократическое правительство мне представляется невозможным“».

Уикофф ответил, подчеркивая при этом способность демократических выборов объединить всех общим интересом. Князь продолжал: «У вас существует система рабства, которую поддерживает Юг и осуждает Север. Эти противоположные взгляды основаны на антагонистических интересах, и каким образом рано или поздно удастся избежать столкновения?»

Дискуссия продолжалась вокруг вопроса разрешения конфликта между взглядами большинства и меньшинства. При этом князь подчеркивал преобладание партийных интересов.

«Против такой опасности, — возразил я, — мы в Соединенных Штатах имеем защиту в виде свободной прессы, которая просвещает сознание народа и сдерживает политические маневры». «Насколько я могу видеть, — ответил князь, — ваша печать не что иное, как орган партий… Мне кажется, что она как раз контролируется вашими политиками и мало заботится об общих интересах…»

Уикофф оспаривал это тем, что постепенно простой народ будет лучше образован и станет мудрее. «Вы совершенно правы, — заявил князь, — все зависит от вашего народа, а он, как говорят, умнее и практичнее большинства других. Если он отказывает в поддержке легислатуре, которая способствует выгоде одной секции в ущерб другой, если он удерживает политиков от вовлечения друг друга в опасные споры, если он пресекает их страсти, возбуждаемые яркой риторикой, — в таком случае все может быть в порядке. Но нельзя ожидать слишком многого от человеческой натуры, по крайней мере той, что существует по эту сторону Атлантики»[41].

Очевидно, такие беседы неоднократно происходили между русскими и американцами, и, хотя они могли выдать фундаментальные различия в политических взглядах, никого это серьезно не беспокоило — налицо были дружественные отношения. Беседы эти скорее демонстрировали подлинный интерес русских к современному им американскому образу жизни и спорным вопросам.

Прямой контакт в области культуры был все еще относительно ограниченным. Великий чернокожий актер шекспировского репертуара Айра Олдридж играл в Петербурге роли Отелло и Шейлока, но, согласно одному из источников, результат от этого получился двояким.

«Хуже всего было то, что м-ра Олдриджа сопровождала немецкая труппа, которая играла на родном языке, и эффект от их ответов по-немецки на его английские монологи представлял собой наибольшую комичность, и ни о каких иллюзиях не могло быть и речи… К счастью, для большинства наших петербургских зрителей английский и немецкий являли собой подобие „языческого греческого“, так что немногие из них были знакомы с обоими языками»[42].

Молодого бостонца Джона П. Гроувза наняла семья Голицыных с тем, чтобы он руководил провинциальной оперной труппой в Саратове. Но о его деятельности там известно очень мало, кроме того, что вскоре американец попал в беду из-за отношений с местными властями.

В России демонстрировались и некоторые более популярные образцы американских развлечений, например: «Америкэн комик опера труп» Теодора Льютта; Фредерик Биллинг и его дрессированные лошади; американский фотомагазин в Петербурге и «медиум» по имени Хьюм, чьи мистические выступления, как сообщалось, произвели впечатление на царя[43].

Но, помимо прочего, русских поражали факты американского технического прогресса и территориальной экспансии. Лучше всего это проиллюстрировано их восторгом по поводу телеграфа, войны США с Мексикой и калифорнийской золотой лихорадки. Особенно интересовали русских американское стремление к переменам и появление идеи миссии Америки — предопределения судьбы (manifest destiny). Марк Рэндом отмечал в 1858 г.: «Если мы примем к сведению, как мало знают о России американцы, то можно с большей готовностью оценить усердие, с которым образованные классы в этой стране (России) собирали точную информацию в отношении нас, и рвение, с каким они прислушивались к любым фактам, предоставлявшим им более широкое и близкое знакомство с Соединенными Штатами»[44].

Непопулярность Британии и Франции после Крымской войны, подъем общественного интереса к реформе и техническому прогрессу, более свободная и либеральная атмосфера в России и очень расширившиеся прямые контакты между двумя странами побудили русских к поиску еще больших источников информации после 1856 г. И они имели одно определенное преимущество: множество образованных русских знали английский язык в отличие от немногочисленных американцев, способных читать по-русски. Так что многие из них могли получать и получали знания непосредственно из оригинальных источников. Доступность американских книг в России демонстрирует следующее сообщение от 1859 г.: «Нью-йоркская „Ивнинг пост“ отмечает, что немногие имеют какую-либо идею такого же масштаба, как некоторые наши книготорговцы, интересующиеся торговлей с Россией. На прошлой неделе Апплтоны выполнили заказ для Санкт-Петербурга на триста дюжин американских книг, главным образом американских авторов, включая несколько переизданий. В русской столице эти американские книги будут находиться в библиотеке и выдаваться на дом»[45].

Американская литература приобретала популярность благодаря своему собственному развитию и все большему признанию. В 1850-х годах список писателей продолжали возглавлять Джеймс Фенимор Купер, Вашингтон Ирвинг и Эдгар По. Но в эти годы также широко читали и переводили на русский язык произведения Готорна, Мелвилла, Эмерсона и Лонгфелло. Большой интерес вызвало появление в журнале «Современник» в 1856 г. романа «Алая буква», автору которого Н. Готорну приписывали оказание существенного влияния на Ивана Тургенева и таких литературных критиков и публицистов, как Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов, издававших этот журнал и уделявших большое внимание американской литературе. Ведущим знатоком как творчества Готорна, так и американской литературы в целом был М. Л. Михайлов — близкий друг Чернышевского и представитель нового поколения русской «народнической» интеллигенции. В «Алой букве» Михайлов особенно выделял тему прав женщин[46]. Но, несомненно, наиболее известной в России американской книгой незадолго до начала гражданской войны (1861–1865 гг.) была «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер Стоу, которую было трудно опубликовать на русском языке из опасения спровоцировать крестьянские волнения. Американский консул сообщил из Москвы: «Свободно высказывалось опасение и его в целом поддерживали, что могут возникнуть серьезные беспорядки и пролиться кровь; показателем этого чувства являлось то, что имели место увещевания, будто перевод на русский язык „Хижины дяди Тома“ в настоящее время нельзя разрешить, тогда как французский перевод уже давно ходил по рукам среди образованных классов. На спорное издание смотрели как на преднамеренно подстрекательское и рассчитанное на то, чтобы ввести в заблуждение крестьянство идеей, будто оно поставлено в условия, не лучше описанных, и будто с ними обращаются не лучше, чем с рабами в Америке»[47].

Россия также проявляла инициативу в расширении обмена публикациями между официальными ведомствами и учебными заведениями. Хотя доступ русским к американским первоисточникам, был намного проще, чем гражданам США к материалам на русском языке, он все же ограничивался кругом лиц, читавших по-английски или по-французски, главным образом теми, кто или часто посещал Санкт-Петербург, Москву и города западных губерний, или подолгу жил там.

Россия удовлетворялась в 1850-е годы уровнем сообщений своих репортеров, писавших об Америке, большинство из которых были профессионалами и направлялись в те годы в Америку специально в поисках информации или при назначении на должность. Тогда публикации в России были особенно открытыми, поскольку цензура существенно ослабла и усилилось любопытство к внешнему миру. Интерес к технологической модернизации концентрировал внимание на Соединенных Штатах, которые, как должны были знать русские путешественники, уже внесли значительный вклад в технический прогресс России — строительство железных дорог, мостов и кораблей. Довольно много русских военно-морских офицеров интересовались судостроением, посещали прибывавшие американские военные корабли, путешествовали по стране подобно Павлу Головину, а некоторые из них писали для нового прогрессивного военно-морского журнала «Морской сборник». Но наиболее важными были пятеро довольно разных «русских», чьи описания Соединенных Штатов получили широкое распространение в России в то время. Это Владимир Бодиско, Александр Лакиер, Адам Гуровский, Эдуард Циммерман и Дмитрий Журавский.

Будучи дипломатическим курьером, В. Бодиско (племянник посланника) детально описал свое временное пребывание в Нью-Йорке и Вашингтоне, а также путешествие на пароходе в Центральную Америку[48]. Он сосредоточился на особенностях американской моды и поведения, подчеркивая большое разнообразие их типов и стилей. Конечно, В. Бодиско не исчерпал всех вкусов и манер жителей США, его рассказ был в целом приукрашенным и интриговал читателя в основном описанием талантов и красоты американок. Он находился под впечатлением от практического обучения детей и их раннего приобщения к политике посредством игры в оркестрах и участия в парадах во время выборных кампаний.

А. Лакиер был не только хорошо образованным человеком (он окончил Московский университет), но и бегло говорил по-английски. В 1857 г. он ушел в отставку с административного поста в императорском министерстве юстиции для того, чтобы совершить заранее продуманное путешествие по Америке, начиная с Бостона, далее направляясь в Нью-Йорк и вверх по р. Гудзон к Буффало, прежде чем проехать через Балтимор, Филадельфию и Вашингтон. Двигаясь на Запад через долину р. Огайо, Индиану и Иллинойс, Лакиер достиг г. Дубьюка (Айова), оттуда по р. Миссисипи поднялся до Сент-Пола, остановившись в пути в индейской резервации племени дакота. Затем он спустился по Миссисипи до Нового Орлеана и вернулся в Вашингтон, чтобы увидеть сессию конгресса США. Серия статей об этом путешествии появилась в «Современнике», а более полный рассказ о нем был опубликован отдельной книгой в 1859 г.[49] В результате получился красочный, точный и детальный взгляд на Соединенные Штаты в важный период их истории. В силу профессионального интереса автора особое внимание придавалось ознакомлению с тюрьмами.

Оставившего существенный обзор американской действительности А. Лакиера можно хорошо сравнить с другими иностранцами, наблюдавшими жизнь в Соединенных Штатах. Последующие пассажи характерны для книги, которая могла ранее и может теперь заинтриговать как русских, так и американцев: «Американец вовсе не привязан к одному какому-нибудь занятию: сегодня земледелец, завтра он чиновник, потом купец, мореплаватель, и это не потому, чтобы он был непостоянен, а потому, что достаточно ловок или, как говорит сам народ, smart, чтобы приучиться к любому занятию, которое он избирает или по охоте, или потому, что нет другого. Наконец он останавливается на одном, которое ему покажется всего прибыльнее»[50]. «В Соединенных Штатах дорога открыта всякому, кого выберет народ. Это есть основное начало самоуправления (selfgovernment). Но с другой стороны, чтобы быть выбранным, надобно быть известным народу, иногда льстить ему, стараться добиться популярности, являться на митинги и т. п. Не всякий, особенно образованный человек, способен на это. Вот почему многие американцы, особенно молодое их поколение, общественным делам предпочитают или адвокатуру, или службу в правительственных учреждениях Союза, или, всего чаще, отдают себя торговле, какому-нибудь производительному, но частному занятию, наживают деньги и далеки от всяких политических партий, как бы мало заботясь о судьбе Америки»[51].

Лакиера особенно поразил темп жизни в Америке: «Но отчего, прощаясь с Нью-Йорком, думал я, многое не нравится лично в отдельных американцах, многое оскорбляет наши чувства, а между тем отойдешь немного вдаль, посмотришь на этот бодрый, умный, практический народ и начинаешь благоговеть пред его деятельностью, смелостью, пред его твердым воззрением на вещи? В Америке можно не любить частностей, но нельзя не любить общего, не удивляться тому, до чего Европа дойти не может, и это удивление выносишь к народу, который управляет сам собою, и к учреждениям, которые без чужой помощи дают человеку столько счастия и благ, сколько он вместить может»[52].

Он завершает свои наблюдения рассуждением о способности жителей США разрешать свои проблемы: «Впрочем, и сами американцы хорошо знают недостатки своего политического устройства, готовы признаться, что у них преобладает страсть к долларам, что невольничество бесчеловечно, семейная жизнь не развита и т. д., и если недостаток исправим или его считают достойным исправления, есть для того все средства: к услугам практического американца-патриота слово и печать, митинг и журнал, законодательные собрания и конгресс всего Союза… Европейцы, или потому, что мало знают внутренний быт далекой страны, или нарочно извращают смысл того, что видят и читают, трубят о распадении Союза вследствие излишне меркантильного направления его жителей, безнравственности, упадка чувства чести… Действительно страшная перспектива грозила бы Соединенным Штатам, если бы в основании этих опасений лежала истина»[53].

Возможно, Лакиер недооценил опасность распада и поверил в потенциальную силу американцев: «Молодой, деятельный, практический, счастливый в своих предприятиях народ не видит никакого основания отвечать на этот вопрос[54] отрицательно, и он будет иметь влияние на Европу, но употребит для того не оружие, не меч и огонь, не гибель и разорение, а распространит свое влияние силою изобретений, торговли, промышленности; и это влияние прочнее всяких завоеваний»[55].

Видный немецкий торговец из Прибалтики, переселившийся в Москву, Циммерман объехал почти те же районы в том же 1857 г., что и А. Лакиер. Но его сообщения, опубликованные в популярной газете «Московский вестник» в следующем году, ограничены в основном детальным описанием мест, которые он посетил. Интересно, что в Цинциннати, куда он въехал с другого, нежели Лакиер, направления, его тоже поразило быстрое развитие и техническая оснащенность Америки, примером чему являлось использование конвейера для переработки свинины и изготовления сборных деревянных домов[56].

Следующим из наиболее интересных русских обозревателей американской действительности был Адам Гуровский. Благодаря его популярности писателя-оратора по обеим сторонам Атлантики и великолепно написанной биографии жизнь этого польского панслависта в Соединенных Штатах начиная с 1850-х годов хорошо известна. Работая в редакции нью-йоркской газеты «Трибуна», издававшейся Горацием Грили во время Крымской войны, Гуровский важнейшим делом для себя считал переписывание статей К. Маркса и Ф. Энгельса о панславизме, причем так искусно, чтобы они соответствовали его собственным взглядам. Еще сотрудничая в «Трибуне», он в 1857 г. опубликовал книгу «Америка и Европа», в которой противопоставлял свободу в Америке власти, правившей Европой, делая сравнения во многом в пользу первой: «Американский мир… не ограничивается узкими, неясными, фаталистическими законами развития нации. Преодолевая трудный путь, переживая подъемы и падения, смутные и добрые времена, американское общество тем не менее всегда остается гарантом и выразителем действительно гуманных принципов»[57]. Гуровский внес вклад в создание «Новой американской энциклопедии» Апплтона, но после своей критики в ее адрес в 1858 г. потерял место и здесь и в газете. Яркой, эксцентричной, но вспыльчивой натуре Гуровского общение с такими известными в то время американцами, как Уитмен, Эмерсон, Лонгфелло и др., кажется, только прибавляло постоянные финансовые затруднения.

В 1858 г. Гуровский начал публиковать серию «Писем из Америки» и несколько отдельных статей для «Вестника промышленности», редактировавшегося в Москве Федором Чижовым. Написав по объему по крайней мере столько же, сколько Лакиер или Циммерман, но затронув больше тем, Гуровский черпал их из своих политических и общественных связей, своих разнообразных путешествий по стране и благодаря проницательности, которой он достиг, долго там проживая; сам он ставил названные статьи выше написанной им книги об Америке[58]. Они касались проблем финансов, рабства, экспансии на Запад, торговли, промышленности, связи и транспорта, образования, религии и культуры, но особенно большое предпочтение автор отдавал американской конституции, которой специально интересовались русские либералы накануне великих реформ.

А. Гуровский подчеркивал экономический детерминизм и наличие свободы у американцев: «Один только Союз пользуется этим правом[59], употребляя его как средство покровительства внутренней промышленности и как источник дохода… Союз, возникший в 1787 году, в основании положил свободу торговли одного штата с другим… Ни Союз, ни отдельные штаты, ни общины не вмешиваются в свободное отправление промышленной деятельности; в Соединенных Штатах никто ее не направляет, никто не предписывает ей законов»[60].

Он также отмечал сходство Новой Англии с Русским Севером как областей, более подходящих для развития промышленности, чем сельского хозяйства, и напоминал читателям, что в стремлении к экономическому и технологическому прогрессу Россия может многому научиться у Америки[61].

Отмечая факт создания в Америке «гигантского источника практической мысли», способной помочь «социальной и интеллектуальной революции, завершавшейся в России», Гуровский сожалел, что это не обеспечило прочной основы американскому образу жизни, который, по его мнению, объясняли широко распространившиеся по всей стране дешевые романы и религиозные полемические издания. «Литература или ум Американцев не может произвести ни одного хорошего научного, литературного или критического обозрения…»[62]. Однако он противопоставлял эту ситуацию большому прогрессу в области народного образования. Как ярый аболиционист, А. Гуровский видел противоречие между высоким уровнем предоставленной свободы и существованием рабства, но предсказал конец последнему в результате победы республиканцев в национальном масштабе, хотя и сожалел, что на горизонте, к несчастью, не видно Вашингтона или Гамильтона для руководства страной в трудное время[63].

Тогда как Гуровский обращался в своих трудах к образованным прогрессивным деятелям и радикальной интеллигенции России, а Лакиер писал для более широкого круга общественности, полковник Дмитрий Журавский рассказывал из Америки о технических достижениях более ограниченной количественно, но тем не менее значительной аудитории профессионалов. Будучи квалифицированным инженером, Журавский помогал Уистлеру и Мельникову в строительстве железной дороги между Петербургом и Москвой, и ему было доверено проектирование крупного моста по системе американца Хау с использованием деревянных ферм на каменных опорах. Он писал об этом методе книги и статьи и в целом о железнодорожном строительстве, но Журавского даже больше знали в связи с реконструкцией шпиля собора Петропавловской крепости — одного из памятников Санкт-Петербурга и символа политики, ориентированной на Запад.

В 1859 г. министерство путей сообщения направило его в Америку с целью изучения технических новшеств. Его статьи для журнала министерства затрагивали разнообразные темы: снегоочистительные и отопительные системы, ледоколы и новые паровые машины[64]. Наиболее важными для ситуации в России являлись его «Заметки о торговле в Америке пшеницею и о зависимости между производством торговли и состоянием путей сообщения». Из Чикаго, Цинциннати и Толидо поступали его сообщения о купле-продаже на рынке, структуре цен, проекте и эксплуатации элеватора, эффективного водного и железнодорожного транспорта[65]. Хотя Журавский подчеркивал прогресс Америки в борьбе за мировые рынки сбыта зерна, его статьи не оказывали большого влияния на повсеместно отсталое сельское хозяйство и выращивание пшеницы в России. Но когда русские пытались усовершенствовать этот сектор экономики, они использовали американские модели.

Другие русские стремились в Америку по личным мотивам, начав подлинную эмиграцию в Соединенные Штаты, которая медленно набирала силу в конце века. Но еще в начале 1857 г. туда приехал князь Михаил Хилков и устроился работать машинистом паровоза на железной дороге[66]. Через много лет он вернулся в Россию, чтобы использовать полученное мастерство, работая в министерстве транспорта. Еще один русский — Иван Турчанинов, разочарованный кавалерийский офицер, прибыл в Соединенные Штаты, предварительно посовещавшись в Лондоне с Александром Герценом. Он участвовал в строительстве железной дороги и управлении ею на Среднем Западе, затем отличился как офицер в армии северян во время Гражданской войны под именем Турчина[67].

Ведущих русских инакомыслящих писателей, быстро завоевывавших в тот период влияние и признание, также интересовала «американская альтернатива». Александр Герцен, бывший в постоянном изгнании и поселившийся в Лондоне, дал несколько комментариев по поводу американского общества, сравнив его единство, возможности и демократический характер с умиравшим косным Старым Светом. Но к тому времени это было уже знакомой и едва ли оригинальной темой. В 1857 г. в статье, опубликованной в эмигрантском журнале «Колокол», А. Герцен восхвалял простой, прямой путь, каким шли американцы при решении своих политических и экономических проблем[68]. Незадолго до этого он сам хотел побывать в Америке, написав: «…если бы я не был русским, я бы давно уехал в Америку»[69]. Но он остался в Европе и принял швейцарское гражданство, единственное, которое Герцен считал для себя возможным, кроме гражданства Соединенных Штатов. Здесь ясно следует отметить, что русские инакомыслящие, вынужденные волей обстоятельств жить за пределами своей страны, всегда надеялись вернуться и возглавить новую Россию и потому стремились собираться в близкой по духу либеральной среде, имевшей хорошие связи с Россией, в таких городах, как Лондон, Париж, Женева и Цюрих.

Не совсем по своему выбору один из лидеров этого поколения русской интеллигенции, Михаил Бакунин, посетил Соединенные Штаты. Находясь еще в сибирской ссылке в относительно свободный период, последовавший после Крымской войны, и фактически нанятый на работу Амурской компанией под благожелательным присмотром графа Александра Муравьева-Амурского[70] и генерала Михаила Корсакова, которые оказались его дальними родственниками, Бакунин все же решил вернуться к более активной жизни, с тем чтобы лучше контактировать со своими идейными товарищами. В 1861 г. он без труда выехал из Николаевска-на-Амуре на борту американского судна и в октябре того же года достиг Сан-Франциско, где объявил о намерении получить гражданство США. Согласно сообщению местной газеты, он хотел увидеть некоторые города восточного побережья, затем побывать в Лондоне, прежде чем окончательно возвратиться в Соединенные Штаты, Бакунин путешествовал на восток на панамском пароходе в компании сенатора от Калифорнии Уильяма Гвина[71]. Он следовал объявленным маршрутом и поражал разных своих хозяев знанием Америки, но Бакунина поглотили политические и интеллектуальные сражения в Европе, и он там остался.

Многие русские, писавшие в 1850-х годах об Америке, все еще находились под влиянием известной книги Алексиса де Токвиля «О демократии в Америке», широко распространенной в России огромным числом французских изданий. Наконец в 1860 г. в Киеве был опубликован относительно слабый русский перевод. Рецензируя его в «Современнике», Н. Г. Чернышевский написал пространный очерк о философии Токвиля и американском обществе. Как радикальный демократ-народник Чернышевский, естественно, обнаружил недостаток в аристократическом либерализме автора и его тенденции увязать свой взгляд на Америку с будущим Франции. Он также подчеркивал, что книга уже во многом устарела и дает читателю ложное впечатление о современной Америке. Кроме того, он осуждал Токвиля за его уравнивание демократии с централизацией, особенно когда тот делал акцент на последней. Чернышевский доказывал, что реальная основа американского общества — местное управление и распыление власти между различными институтами, а не централизованная власть, как понимал это знатный француз[72]. Увидев свет сразу же после отмены крепостного права, обзор Чернышевского, возможно, привлек большее внимание, чем доступные тогда любые другие прямые свидетельства об Америке, включая книгу самого Токвиля.

Естественно, перспективы России и США существенно различались, и от них зависело, как русские смотрели на ту или иную часть Америки, оценивали случайные встречи с американцами. Но к 1860 г. определенно выявилась общая картина. Прежде всего Америка представлялась калейдоскопом людей, городов и событий, быстро менявшихся на каждом отрезке времени или в связи с новым изобретением. Более того, она была как бы «приютом» для прикладной науки и техники — энергии пара, железных дорог, телеграфа, жаток, вооружения, которыми страна была готова поделиться с остальным миром. Вызывали восхищение деятельность и суета американского образа жизни; привлекательность и талантливость американок; новизна и открытость общества, так контрастировавшие с обществом русским в XIX в. Но в США имел место и странный дуализм рабства и свободы, страсти к религиозному миссионерству и использованию военной силы. Имея в виду Россию, некоторые русские усматривали положительное в сосуществовании указанных явлений. В большей степени критиковались американский грубый материализм (стремление быстро разбогатеть), контрасты между богатством и бедностью, а также безудержный, зачастую ничем не прикрытый в США внутренний и внешний империализм.

Что особенно поражает — так это очарование Америкой, способствовавшее усилению интереса русских к литературе, людям и информации об американском обществе. И хотя в России только довольно узкий круг избранных проявлял этот интерес, возможно, у них формировался более сбалансированный и менее предвзятый образ Америки по сравнению с восприятием жизни народов других стран. Отчасти это можно объяснить дружественными отношениями, сложившимися в политическом климате тех времен, и пониманием необходимости заимствования в области техники, а частично — менее определенными факторами: величием пространств, некой умственной и духовной притягательностью, которые резюмировались русскими в беседах с американцами о «наших предопределенных судьбах» (our manifest destinies).