Монополия или конкуренция? Антитрестовский аспект политики Г. Трумэна

Л. Е. Шевченко

В советской историографии долгое время развитие капиталистической экономики воспринималось как процесс постоянно растущей концентрации производства, уменьшения роли и значения мелкого предпринимательства, усиление позиций и влияния крупных предприятий, при этом последние отождествлялись с монополией. Поскольку в монополии воплощена тенденция к застою в развитии производительных сил, подобная трактовка служила идее о неизбежном крахе капитализма.

Ныне советская наука начинает пересматривать как само понятие «монополия» и задаваться вопросом, чем она отличается от крупнейшей корпорации, так и задумываться над ролью конкуренции в процессе производства. Следовательно, изучение тех мер государственной политики, которые традиционно служили защите конкуренции, становится более актуальным.

Уже сама тенденция к развитию государственно-монополистического капитализма связана с намерением государства регулировать деятельность трестов с помощью мер, направленных на сохранение определенной роли конкуренции в условиях растущей монополизации. Средством такого регулирования стали антитрестовские законы, целью которых провозглашалась борьба с монополиями во имя защиты свободной конкуренции.

С момента принятия первого антитрестовского закона в 1890 г. и в период «прогрессивной эры», правительственные круги, признав крупные корпорации неотъемлемой частью экономического и социального порядка, важность регулирования деятельности трестов объясняли необходимостью борьбы с революцией[1]. Главная цель антитрестовской политики того времени состояла в воздействии на социальные процессы.

В годы первой мировой войны антитрестовское законодательство не отменялось, но и не играло какой-либо роли, поскольку господствующей формой государственного регулирования было прямое вмешательство правительства в экономику. В 20-е годы в политике правительства преобладали промонополистические принципы, сложился культ «большого бизнеса», и «объективные процессы огосударствления не находили субъективного форсирования, развивались преимущественно стихийно, подспудно»[2]. Естественно, что в этих условиях антитрестовская политика, зависящая от субъективного фактора, не только не развивалась, но правительство взяло курс на изъятие крупнейших монополий из юрисдикции антитрестовских законов[3].

В период «нового курса» государственно-монополистические тенденции резко усилились. Государство активно вторгалось в сферу деятельности американских предпринимателей. Однако результаты первых мероприятий в области экономической политики показывали, что администрация Ф. Рузвельта прямо не связывала экономический кризис с монополизацией экономики в предшествующий этому кризису период. Закон о восстановлении промышленности (НИРА), принятый на первом этапе «нового курса», свидетельствовал о стремлении правительства контролировать крупные монополии, но не ограничивать их произвол по отношению к мелким предпринимателям. На время действия закона теряли силу положения антитрестовского законодательства.

Фактически Национальная администрация восстановления (НРА) пыталась избавиться от конкуренции там, где это было возможно. К. Эдвардс, один из активных сотрудников антитрестовского отдела министерства юстиции, писал, что «НРА аннулировала антитрестовские законы, чтобы позволить промышленным группировкам действовать по так называемым кодексам честной конкуренции, которые на деле стремились ограничить и регулировать конкурентную практику и даже заменить конкуренцию групповым контролем за ценами»[4].

Многие американские экономические эксперты, оценивая значение НИРА, отмечали, что в тот период было введено множество правил, призванных главным образом унифицировать методы регулирования взаимоотношений в промышленности, особенно там, где в противном случае должна была возникнуть конкуренция. Именно ограничение конкуренции пришлось по душе крупным корпорациям и, как свидетельствуют документы, после отмены НИРА представители Торговой палаты США просили правительство воссоздать правила «честной конкуренции», позволяющие предпринимателям объединяться в обход антитрестовского законодательства[5].

Следовательно, НИРА ускорила картелирование промышленности в интересах крупного капитала. Однако к 1935 г. Рузвельт уже не особенно дорожил этим законом. «Неэффективность реформ, — писал Н. В. Сивачев, — толкала рузвельтовское окружение на новое экспериментирование»[6]. Положение усугублялось тем, что осенью 1937 г. начался новый экономический кризис. При этом впервые в истории американского капитализма сокращение производства сопровождалось ростом цен. Так как реформы «нового курса» не решили проблем развития промышленности, администрация оказалась перед необходимостью разработки новой экономической стратегии.

За влияние на президента боролись представители теорий, по-разному объясняющих причины новой «рецессии», а следовательно, предлагающие различные пути выхода из кризиса. Были сторонники планирования, сбалансированного бюджета, но наибольшее предпочтение в то время Рузвельт отдавал так называемым антимонополистам. Наиболее значительными фигурами среди них были Т. Коркоран, В. Коухен, И. Лэндис, работавшие в прошлом под руководством Холмса и Брэндайса, а при Ф. Рузвельте занимавшие должности во многих правительственных агентствах. В непосредственном контакте с Рузвельтом работали такие влиятельные либерально настроенные члены администрации, как Р. Джексон, У. Дуглас и Г. Икес. Все они считали необходимым восстановить и поддержать конкуренцию, так как, по их мнению, действия «большого бизнеса оказывали самое негативное влияние на экономику страны»[7].

Неудивительно, что уже в январе 1938 г. Рузвельт, обращаясь к конгрессу, указал на некоторые негативные последствия деятельности корпораций в общественном производстве[8]. Однако Рузвельт колебался в определении окончательной экономической политики. Поэтому 29 апреля 1938 г. он выступил с посланием к конгрессу «Усиление и проведение в жизнь антитрестовских законов», в котором предложил «изучить концентрацию экономической власти и влияние этой концентрации на упадок конкуренции»[9]. Другими словами, Рузвельта интересовали уровень и формы конкуренции, необходимые для эффективного функционирования экономики, и какую роль могут и должны играть антитрестовские законы в ограничении монополий и стимулирования конкуренции. В соответствии с предложением Рузвельта была создана Временная национальная экономическая комиссия (ВНЭК) под руководством сенатора О’Махони[10].

Таким образом, эти правительственные мероприятия можно считать возвратом к методам антитрестовской политики, что вызывалось потребностями экономического развития. Организация и направленность работы ВНЭК были связаны с признанием того факта, что «депрессия, начавшаяся в 1929 г., имеет специфическую связь с монополиями, с процессом слияний и поглощений, которыми характеризуется период с 1919 по 1929 гг.»[11].

В 1942 г. в связи с участием США в войне было решено приостановить действие антитрестовского законодательства. Однако уже в 1945 г. антитрестовские акции возобновились и приняли довольно широкий размах. На крупнейшем после второй мировой войны антитрестовском процессе против компании по производству алюминия «Алкоа» (1945) эта корпорация была осуждена на том основании, что высокая степень монополизации ею рынка (85 %) привела к ограничению конкуренции и нарушению закона Шермана[12]. В деле табачных компаний (1946) суд признал виновными членов Большой тройки, определив наличие сговора между ними на том основании, что они пользовались существенно сходными методами, приносившими вред конкурентам и конкуренции в отрасли[13].

В январе 1949 г. правительство выиграло процесс против девяти электротехнических компаний, виновных в монополизации торговли электролампами, т. е. в нарушении акта Шермана. В этом же году Верховный суд заставил компанию «Дюпон де Немур» продать принадлежавшие ей 23 % акций «Дженерал моторс» на том основании, что это обеспечивает ей выгодные позиции на рынке в торговле отделочными материалами и тканями для автомобилей в ущерб ее конкурентам[14].

К середине 1950 г. было возбуждено 151 дело. По обвинению в монополистической практике к суду привлекались корпорации по производству цветных фильмов, смазочных материалов, строительных материалов и тканей, чугунных труб, транспортных средств и тормозных систем, обуви и т. д.[15] Подобную деятельность Верховного суда и руководителей антитрестовского отдела министерства юстиции (сначала Берджа, а с 1949 г. Бергсона) «Джорнэл оф комерс», выражавший мнение монополистических кругов, назвал «новой атакой на большой бизнес… когда простое сосуществование трех или четырех крупных компаний в отрасли квалифицируют как экономическую концентрацию или монополию „Per se“. Если компания крупная и конкурентно активна, этого достаточно для обвинения ее в нарушении антитрестовских законов»[16].

Возникает вопрос, какое значение антитрестовским акциям придавало правительство Трумэна, пришедшее к власти в 1945 г.?

В советской историографии различные аспекты истории США в период администрации Трумэна освещены главным образом в общих монографиях и в нескольких специальных работах[17]. При этом основной упор делается на анализ антирабочей, антидемократической и антикоммунистической деятельности правительства. Социально-экономическая политика, реформистская деятельность администрации изучены далеко не полно. Антитрестовские аспекты этой политики вообще пока не являлись предметом исследования.

В американской литературе внутренняя политика администрации Трумэна чаще всего оценивается как продолжение курса Рузвельта. По мнению американского исследователя А. Хамби, «справедливый курс» отличался от «нового курса» возросшей степенью «зрелости либерализма» и условиями, в которых проводились одинаковые по сути правительственные мероприятия. Задача «нового курса» состояла в том, чтобы вывести страну из кризиса, а «справедливый курс» призван был усилить процветание и не допустить нового спада[18]. Такая характеристика сущности политики Трумэна совпадает с официальной постановкой вопроса. Президент говорил, что «справедливый курс» был воплощением прогрессивных и гуманных принципов «нового курса» с теми изменениями, которых требовали условия[19].

Подобные оценки «справедливого курса» не лишены основания. Политика Трумэна определялась необратимостью процесса государственно-монополистического капитализма и дальнейшим развитием государственного регулирования. Как подчеркивал Н. В. Сивачев, «экономическая политика демократов во главе с Г. Трумэном ни в коем случае не была отступлением от государственно-монополистических принципов „нового курса“ и периода войны. Социальные замыслы лидеров демократической партии шли тогда в общем в том же направлении, что и в годы „нового курса“, в одних случаях уходя вперед, в других — отступая под натиском неоконсерваторов и реакционных индивидуалистов»[20].

И не случайно, видимо, социально-экономическая политика Трумэна создавалась группой политических деятелей, чьи взгляды сформировались в период «нового курса», когда они сами активно участвовали в разработке программы «нового курса», разделяли основные положения кейнсианской теории. Это были О. Ирвинг, Л. Кайзерлинг, Ф. Браннан, С. Харис. Они составляли штат Совета экономических консультантов — своего рода «мозгового треста» Г. Трумэна[21].

Члены Совета экономических консультантов явились авторами «либеральной экономической программы» — свода правил экономической политики администрации Трумэна[22]. Их программа призывала к борьбе за стабилизацию спроса, что предполагало проведение ряда социальных реформ, направленных на повышение жизненного уровня трудящихся. Однако антикоммунизм правительства, что выражалось в проверке администрацией лояльности, преследовании членов коммунистической партии и др., «подрывал неолиберализм как орудие социального реформаторства»[23].

В сравнительном анализе политики Рузвельта и политики Трумэна, данном американскими коммунистами, отмечены общие черты в деятельности обоих правительств и в качестве главной названа ориентация и той и другой администрации на кейнсианские методы регулирования. Однако «новый курс» У. З. Фостер называл реформистским вариантом кейнсианства, подчеркивая социальный реформизм и попытки обуздать монополистический капитал, а политику Трумэна — реакционным вариантом, служащим пользе большого бизнеса[24].

В этой связи изучение подхода правительства к вопросу о роли монополии и конкуренции в общественном производстве прольет дополнительный свет на характер внутренней политики Г. Трумэна.

После окончания второй мировой войны государственные органы власти стали беспокоить такие явления, как усиление мощи корпорации, возрастание степени монополизации производства и связанная с этим процессом расширяющаяся практика корпораций по незаконному фиксированию цен. Оснований для тревоги становилось тем больше, чем скорее развивалась инфляция в связи с отменой государственного контроля над ценами в июне 1946 г.[25] Это вызвало возвращение интереса к антитрестовским акциям в экономической политике администрации. Свое отношение к антитрестовскому законодательству и свое понимание задач этой политики Г. Трумэн изложил в двух январских посланиях конгрессу 1947 г. — традиционном и первом докладе по вопросам экономики.

Из пяти главных целей, выдвигаемых перед конгрессом, второй по значению Трумэн называл «поиски решения вопроса о месте монополий в обществе». Конгресс должен определить, «что делать с растущей концентрацией экономической власти и угрозой свободной предпринимательской системе». Сам президент предлагал «энергично усиливать антитрестовские законы, чтобы гарантировать возможность развития и свободную конкуренцию бизнесу… уделяя при этом специальное внимание децентрализации индустрии»[26]. Важность антитрестовских законов Трумэн объяснил необходимостью для поддержания процветающей экономики — понижения цен, поскольку низкие цены стимулируют рост производительности и позволяют сохранить стабильность заработной платы. На пресс-конференции в декабре 1947 г. Трумэн заявил, что, пока он президент, антитрестовские законы должны быть усилены до предела[27].

В экономическом послании 1947 г. президент впервые настоятельно рекомендовал конгрессу усовершенствовать закон Клейтона, чтобы затруднить слияние корпораций, впоследствии ежегодно напоминая об острой необходимости такого шага[28]. Подобные призывы были возвращением к предложениям ВНЭК, которая в свое время советовала дополнить закон Клейтона.

В период избирательной кампании 1948 г. Трумэн с большим энтузиазмом демонстрировал свою приверженность идеям антитрестовского законодательства и свободного предпринимательства. Выступая перед избирателями во многих штатах, например Кентукки, Пенсильвания, Индиана, Огайо и других, Трумэн доказывал, что республиканская партия защищает «специальные привилегии», т. е. большой бизнес. Поводом для осуждения политических противников был их отказ от борьбы с высокими ценами. Трумэн осуждал борьбу республиканской части конгресса против антитрестовского законодательства, считая, что в конечном итоге это приводило к росту цен и сверхприбылям монополий. «Моя администрация, — оповещал слушателей Трумэн, — делала все, что можно, чтобы сломать монополии через антитрестовские законы»[29]. Республиканцы, по словам Трумэна, не могли обеспечить единство нации в борьбе с высокими ценами, свидетельством чего явилось принятие республиканским конгрессом путем отклонения вето президента билля об освобождении в некоторых случаях частных транспортных ассоциаций от действия антитрестовских законов[30], а также отказ этого конгресса принять рекомендованный Трумэном билль Кефовера.

После победы демократов на выборах 1948 г. в палате был создан специальный подкомитет по изучению монополий во главе с Селлером, который начал слушания 11 июля 1949 г. Подкомитет собирал информацию о деятельности монополий, представленную правительственными экспертами, юристами, экономистами, профсоюзами, реже бизнесменами, и обсуждал билли, которые должны были усилить антитрестовское законодательство в борьбе против монополий. Президент проявил глубокий интерес к расследованиям подкомитета и в письме к Селлеру выразил полную солидарность с целями подкомитета[31].

Уже в августе 1949 г. палата представителей большинством голосов (223:92) приняла поправку Селлера-Кефовера. Этот билль стал новым вариантом седьмого раздела Акта Клейтона о запрещении слияний. Поправка закрывала лазейки в «Акте Клейтона», которые делали неэффективным пункт закона о предотвращении концентрации. Если седьмой раздел Акта Клейтона запрещал слияние корпораций только посредством приобретения акций конкурирующей компании, то поправка Кефовера запрещала приобретение активов другой корпорации[32].

Антитрестовская политика администрации Трумэна была связана и с колебаниями экономического цикла. Уже с февраля 1949 г. довольно ощутимыми стали признаки спада в экономике, а низшая точка падения производства пришлась на октябрь этого же года[33]. Именно тогда наряду с увеличением правительственных расходов на поддержание потребительского спроса президент считал необходимым проведение антитрестовских акций. Еще 23 февраля 1948 г. Трумэн выступил со специальным посланием конгрессу, оно было посвящено проблеме обеспечения населения жильем. «Важная проблема программы строительства, — говорил он, — понизить стоимость стройматериалов. Ограничения по каналам распределения, сговор (между корпорациями. — Л. Ш.) по ценам и другие нарушения антитрестовских законов увеличили стоимость жилья. Более энергичное проведение в жизнь этих законов зависит от одобрения конгрессом дополнительных фондов, которые потребуются антитрестовскому отделу»[34].

Поэтому, подписывая Акт Селлера-Кефовера, Трумэн выразил глубокое удовлетворение достигнутым результатом и заявил: «Введение в силу этого закона я считаю главным элементом в программе моей администрации, направленной против роста монополий и в пользу создания условий для деятельности мелкого и независимого бизнеса»[35]. О необходимости увеличения правительственной помощи мелкому бизнесу президент высказывался неоднократно, всегда связывая эту политику с усилением антитрестовских законов, и, наоборот, свою активную антитрестовскую политику объяснил стремлением защитить мелкий бизнес.

Оценивая роль мелкого бизнеса, Трумэн говорил: «Мелкий, независимый бизнесмен важен для развития экономики, он постоянный источник новой работы и новых рабочих мест. Мелкий бизнес способствует более энергичной конкуренции, она — сердце нашей предпринимательской системы. В стране около 4 млн бизнесменов, 90 % из них мелкие, и они дают работу 20 млн людей (почти половина занятых в неаграрной сфере)»[36]. Конгрессмен Патмэн, соавтор поправки Кефовера, с удовлетворением отмечал, что «президент Трумэн известен как друг мелкого бизнеса. Все движения его души на стороне мелкого бизнесмена, против монополии»[37]. Представители интересов мелких бизнесменов горячо одобряли принятие поправки Кефовера, поскольку, как свидетельствовал, например, президент Национальной федерации независимых бизнесменов Э. Виммер, «крупнейшая корпорация в молочной отрасли „Нэшнл Дэйри компани“ благодаря лазейке в Акте Клейтона сумела приобрести 50 % всех активов производителей отрасли»[38].

Напомню, что к этому времени относятся первые попытки американских исследователей осмыслить роль мелкого бизнеса в экономике и обществе. Наиболее интересной в этой связи представляется мысль американского экономиста о разграничении экономического и социологического аспекта данной темы. «Мелкий бизнес как часть делового сообщества является постоянным и прочным сегментом американского общества. Но положение мелкого бизнеса как группы нельзя сопоставлять со стабильностью экономических позиций отдельного мелкого предпринимателя, так как состав приблизительно одинаковой по численности группы постоянно меняется (курсив мой. — Л. Ш.)»[39].

Но главное, по мнению автора данной идеи М. Курта, заключается в том, что свобода мелкого бизнесмена весьма призрачна, его независимость оказывается фикцией, ибо ограничен круг отраслей, где он может основать дело. Во многих сферах мелкий предприниматель становится лишь орудием в руках крупного производителя. Таким образом, заключает М. Курт, «потеря социальной индивидуальности и истинной предприимчивости — критическая проблема мелкого бизнеса»[40].

Не случайно после второй мировой войны как в правительственных кругах, так и в американском конгрессе появилась группировка, которая активно поддерживала более широкое использование антитрестовских законов. Почти все сторонники такой политики призывали изучать опыт работы Временной национальной экономической комиссии; слушания этой комиссии считали крупнейшей вехой в истории расследований конгресса. Глава антитрестовского отдела У. Бердж указывал, что «после провала НИРА большинство приходит к убеждению, что энергичное усиление антитрестовских законов по крайней мере стоящий эксперимент». В результате ограничения производства монополиями, по мнению Берджа, растет безработица, поэтому он приходит к выводу, что «для достижения целей экономики антитрестовские законы — ключевой фактор»[41].

Бывший глава ВНЭК сенатор О’Махони выступал за усиление государственного регулирования в интересах мелкого бизнеса. Иначе, предупреждал сенатор, возможна безработица, падение покупательной способности масс, следствием чего будет новая депрессия[42]. И уже свершившееся падение производства в период экономического кризиса в 1949 г. сенатор Г. Хэмфи объяснял так: «Суть кризиса, с которым мы столкнулись, — концентрация экономической власти в руках нескольких монополий»[43]. Группа сенаторов во главе с Морзом еще в 1946 г. предложила так называемый антимонополистический билль, его основным содержанием было создание последовательной и скоординированной правительственной программы борьбы с монополиями, включая и антитрестовские акции[44].

«Большой бизнес» критиковался на волне борьбы «с угрозой» коммунизма. Конгрессмен Патмэн писал, что его хороший знакомый Стейнметц — главный консультант «Дженерал электрик компани» — ревностно служил фирме для ускорения прихода социализма[45]. С. Хардер, президент Национальной федерации независимого бизнеса, прямо связывал монополизацию экономики с установлением социалистического строя в ряде стран. Он подчеркивал, что «те страны, где победили коммунисты, не имеют антитрестовских законов… Невозможность для индивидуума начать свое дело обеспечила коммунизму поддержку в России… и в Китае». По мнению Хардера, коммунизм угрожает Америке изнутри. Поэтому нелепой кажется ему картина, когда правительство «60 млрд долл. тратит на то, чтобы защитить страну от военной агрессии коммунизма… и всего только 10 млн долл. — на организацию антитрестовских процессов», в то время как, заключает Хардер, «наши антитрестовские законы — единственная реальная сила в борьбе против коммунизма»[46].

Интересно, что противники антитрестовских законов свою правоту тоже аргументировали необходимостью борьбы с коммунизмом. Они уверяли, что призывы правительства к обузданию монополий совпадают с лозунгами как американского, так и мирового коммунистического движения. По мнению конгрессмена Е. Миченера, американская система массового производства полностью зависит от успешной деятельности важнейшего сектора американского производства — большого бизнеса: «Разрушив большой бизнес, мы нанесем сильнейший удар нашей экономике и поможем нашим врагам, которые так боятся нашей системы массового производства… Тезис, что большие размеры приносят вред, — не американский»[47].

Критики антитрестовских законов справа требовали, чтобы они распространились на деятельность профсоюзов. «В 30-е годы главными жертвами монополий были фермеры и рабочие. Правительство помогало возродиться этим группам. Но сельское хозяйство осталось индивидуальным… Почему определение „монополия“ относят только к промышленникам, но не к профсоюзам?»[48].

Противники антитрестовских законов обвиняли администрацию Трумэна в излишнем усердии в борьбе с монополиями. «После войны атака на большой бизнес дважды возобновлялась всеми методами. В 1949 г. был создан подкомитет Селлера в палате, а в 1952 г. — сенатский подкомитет по делам малого бизнеса. Наступление продолжалось и в 1953 г. Конца не видно» — таково мнение американского исследователя Дж. Гловера[49].

Тем не менее это наступление не подорвало позиции крупного капитала. Чего, собственно, и не должно было произойти, ибо угрозу свободно-предпринимательской экономической системе могли представлять не крупные корпорации как таковые, а установление ими контроля над рынком. Советские исследователи в настоящее время поставили вопрос о необходимости уточнения трактовки термина «монополия», полагая, что не следует отождествлять такие понятия, как «крупное предприятие» и «монополия», поскольку в условиях сложившейся в США олигопольной структуры конкуренция сохранялась и не утрачивала своей роли в поступательном развитии капиталистических производительных сил[50].

Однако в американском обществе предлагаемое разграничение понятий уже давно состоялось. Совет экономических консультантов еще в 1948 г. требовал свежего взгляда на всю проблему влияния размеров бизнеса на предпринимательскую практику: «Хотя у нас открыта дверь для мелких предпринимателей и мы проводим расследования деятельности монополий, нельзя достигнуть экономической стабильности призывом к стандартизации размеров… Должна поощряться только здоровая конкуренция, ведущая к увеличению эффективности»[51].

В начале 50-х годов в Соединенных Штатах менялось отношение к большому бизнесу. По основанному на социологических исследованиях свидетельству Р. Хофстедтера, «американцы, пытавшиеся всегда совместить любовь к большим размерам и эффективной технологии с боязнью их мощи и с уважением к индивидуализму и конкуренции, разрешили это противоречие в пользу крупных корпораций»[52]. Такой поворот в общественном мнении определялся, в частности, тем, что «крупные предприятия стали производить товары широкого потребления, а не только промышленное оборудование, тем самым давая потребителям то, чего они желали»[53]. Немаловажным фактором было также и то, что большой бизнес фактически поддерживал либеральную правительственную политику, содействующую росту совокупного общественного спроса, ради сохранения высокого уровня занятости.

Основное направление теоретических поисков в то время состояло в доказательстве того, что рост масштабов предприятий способствует более эффективному развитию американской экономики, что большие размеры и монополия не синонимы, что в отраслях с высоким уровнем концентрации конкуренция, принимая иные, неценовые, формы, сохраняет свое значение. В этой связи предлагался новый подход к антитрестовскому законодательству, суть которого заключалась в том, что следует заботиться не о конкурентах и даже не о конкуренции как таковой, а об общественных интересах, т. е. о том, выигрывает ли американский народ от роста размеров предприятий или нет[54].

Таким образом, в антитрестовской политике Трумэна различаются два этапа. Первый — до начала войны в Корее, который характеризовался энергичными усилиями президента, стремлением использовать возможности антитрестовского законодательства, чтобы стать признанным лидером либеральной коалиции и решить главную задачу социально-экономической политики — не допустить падения спроса путем сохранения стабильного уровня цен и занятости. Вершиной этих усилий было принятие поправки Кефовера, ужесточившей акт Клейтона.

Война в Корее повлияла на позицию Трумэна, поставив под вопрос целесообразность возбуждения новых антитрестовских дел. И в 1952 г. даже сократились расходы на нужды соответствующего отдела министерства юстиции[55]. Именно в тот период в среде экономистов, политиков и практиков бизнеса предпринимались активные попытки для подведения под антитрестовскую политику нового теоретического фундамента — концепции «эффективной», или «действенной», конкуренции.

В своем последнем итоговом президентском докладе по вопросам экономики Трумэн подчеркнул, что существует «фундаментальная проблема примирения эффективной деятельности крупных хозяйственных групп с эффективной (регулируемой) конкуренцией…» В то же самое время, сказал президент, не следует стимулировать спекулятивные крайности конкуренции, которые приводят рынок к чрезвычайно резким колебаниям[56]. Так было официально признано, что конкуренция является всеохватывающим и всепроникающим фактором, который по-разному действует во всех сферах. У нас в настоящее время вопрос о том, что укрупнение корпораций может вызывать как монопольные, так и антимонопольные последствия, поставил Ю. Кочеврин[57].

Тенденция к монополии в американской экономике действует и сегодня. Дж. Гэлбрейт, прежде с большим оптимизмом оценивавший будущее американских корпораций, ныне пришел к выводу, что «крупные корпорации и революция менеджеров бюрократизировали большую часть капиталистического производства, вызвав тот же склероз, который бюрократия несет социализму», что американские «гигантские бюрократические структуры имеют явную тенденцию к закостенелости, невосприимчивости к новациям»[58].

В то же время в новых наукоемких отраслях большую роль играют малые высокотехничные фирмы, и советские, так же как и американские, исследователи свидетельствуют о начале предпринимательского бума в 80-е годы. Таким образом, актуальность вопроса о соотношении монополии и конкуренции сохраняется, и никакое серьезное обсуждение проблем большого бизнеса не может игнорировать антитрестовских законов.