Американский паспорт и русско-еврейский вопрос в конце XIX — начале XX века

В.В. Энгель

Так называемый паспортный конфликт между США и Россией — одна из мало исследованных тем советской историографии. Ее изучение чрезвычайно важно для понимания природы международных споров. Достаточно сказать, что денонсация самого длительного в истории русско-американских связей торгового договора (1832), или принятие уже в XX в. поправки Джексона–Вэника*, или в 70–80-х годах проблема «еврейских отказников» — во многом результат тех процессов, которые дали о себе знать еще на рубеже веков. Так, отказ российских властей в середине 60-х годов прошлого века признавать паспорта американских евреев породил «паспортный вопрос».

Значительное увеличение численности еврейского населения США в результате эмиграции из Западной, а потом и Восточной Европы, а также бурное развитие капитализма во второй половине XIX в. привели к росту политического влияния и экономической активности еврейской общины. Одновременно с этим расширялись американо-русские торгово-экономические связи — процесс, в котором евреи, прежде всего выходцы из России, принимали участие, стремясь вложить капиталы в русскую торговлю и промышленность.

Препятствием на пути деловых контактов была иммиграционная политика самодержавия, направленная на сокращение присутствия в стране евреев-иностранцев, прежде всего бывших русских подданных. Исключение делалось лишь для небольшого числа лиц — представителей крупных торговых домов, банков и промышленных фирм, которые в отличие от всех остальных не только имели право свободно (без специального разрешения МВД) приезжать в Россию, но и беспрепятственно передвигаться по ее территории, невзирая на «черту еврейской оседлости».

Кроме того, ситуация осложнялась существованием русско-американского договора о торговле и мореплавании от 18 декабря 1832 г. Первая статья договора гласила, что подданным обоих государств «не воспрещено… останавливаться и проживать в помянутых владениях (т.е. на территории Российской империи и США. — В.Э.), где им по делам их будет надобность; вследствие чего они ограждены будут той же самой безопасностью и покровительством, каким пользуются жители той земли, где они будут иметь пребывание, с тем, однако же, что они подчинены будут существующим там законам и учреждениям»[1].

Расхождение сторон в трактовке первой статьи договора (о подчиненности действующему законодательству) и явилось, по сути, камнем преткновения в возникшем между ними конфликте. Русское правительство, приравнявшее правовой статус американских евреев к статусу евреев российских, не желало видеть в них равноправных граждан США, на которых распространялись бы привилегии торгового договора.

Что же касалось еврейских иммигрантов из России, поселившихся в Соединенных Штатах, то все они подпадали под действие ст. 325 «Уложения о наказаниях», квалифицировавшей вступление в иностранное подданство или поступление на службу другой страны как тягчайшее преступление перед законом[2].

Создавшееся положение заставило американскую администрацию еще в 1867 г. обратиться к русскому правительству с предложением урегулировать «паспортный вопрос», подписав конвенцию о натурализации, которая окончательно определила бы статус бывших российских подданных, получивших американское гражданство. После отрицательного ответа канцлера А.М. Горчакова, госдепартамент не стал предпринимать более решительных мер. Это, скорее всего, объясняется особым характером отношений между двумя странами, связанным с продажей Аляски, а также относительной немногочисленностью подобных случаев.

Однако уже через 15 лет положение изменилось. С одной стороны, бурное развитие промышленности, сопровождавшееся появлением более совершенных средств связи и передвижения, значительно расширило и интенсифицировало международные контакты. С другой — Америку после убийства Александра II и наступления реакции захлестнула новая волна иммиграции из России.

В США оседает многочисленная прослойка «новых» еврейских иммигрантов, сохранивших многосторонние связи, а иногда и капиталы в России. «Паспортный вопрос» вновь обостряется. Одновременно активизируется и американская дипломатия: через своих представителей в С.-Петербурге госдепартамент пытается привлечь к этой проблеме влиятельных русских министров — Н. Игнатьева, возглавлявшего министерство внутренних дел, и Н. де Гирса, руководителя МИД. Эта активность не привела к каким-либо серьезным результатам, похоронив на неопределенное время надежды Соединенных Штатов на изменение позиции России в «паспортном вопросе».

В то время на свет появилась доктрина государственного секретаря США Д. Блэйна, немало сделавшего для решения проблемы путем дипломатических переговоров. «Доктрина Блэйна», по существу, означала отказ американской стороны от активной деятельности до той поры, когда российские власти не признают равноправие собственно русских евреев. В ноябре 1881 г. Д. Блэйн писал американскому послу в Лондоне Д. Ловеллу: «Для президента абсолютно ясно, что улучшение отношения к американским исраэлитам может быть достигнуто только после решительного улучшения условий собственных евреев… лишь это заставит Россию действовать в духе времени»[3].

Заняв такую позицию, американская администрация на долгие годы самоустранилась от участия в решении «паспортного вопроса», предпочитая решить лишь отдельные проблемы, периодически возникавшие в этой связи с тем или иным американским гражданином еврейского происхождения.

Аналогичная позиция была занята и в отношении политики самодержавия: вплоть до начала XX в. официальные лица США избегали каких-либо представлений С.-Петербургу, касавшихся положения евреев — российских подданных, ибо они однозначно квалифицировались российской стороной как «вмешательство во внутренние дела суверенного государства». В этом отношении интересно заявление, сделанное русским послом в Вашингтоне К. Струве в письме к министру иностранных дел Н. де Гирсу весной 1882 г. Рассуждая о возможности прямых запросов к нему госсекретаря США Ф. Фрелингхюзена по поводу положения евреев в России, К. Струве писал, что сочтет за честь «ответить ему словами Вашего Высокопревосходительства… что Императорское правительство не допустит, чтобы вопрос этот сделался предметом международных препирательств». Тот же К. Струве после беседы с Ф. Фрелингхюзеном пришел к выводу, что «правительство Соединенных Штатов не намерено компрометировать себя какими-нибудь филантропическими и в то же время совершенно платоническими заявлениями в пользу евреев в России»[4].

Таким образом, поняв всю бесплодность попыток заставить русское правительство изменить правовой статус как российских, так и американских евреев в пределах империи, администрация США предпочла не обострять ситуацию и сохранить традиционно хорошие отношения со своим потенциальным союзником и партнером в Евразии.

Такое положение сохранялось до конца XIX в., т.е. до той поры, пока на политическую арену Соединенных Штатов не вышла новая общественная сила, чьи интересы затрагивали и сферу американо-русских отношений.Этой общественной силой было еврейское национальное движение, превратившееся к тому времени в мощный внутриполитический фактор, способный влиять на американскую администрацию.

Еврейские организации Америки, пополнившие свои ряды за счет выходцев из стран Восточной Европы, достаточно свободно распространили влияние на область международных отношений. Уже в 1872 г. после серии погромов на юге России один из лидеров «Независимого ордена Б’най Б’рит» и Союза американо-еврейских конгрегаций, С. Вольф, настоял на том, чтобы резолюции протеста были представлены в конгрессе и приняты двумя его палатами[5].

В начале XX в. еврейские организации начинают массированное давление не только на конгресс, но и на президента и государственный департамент. И если раньше подобные попытки оказывались безуспешными, то теперь администрация уже не была столь неприступной. Так, в 1902 г. президент Т. Рузвельт и госсекретарь Д. Хэй направили ноту протеста королю Румынии в связи с имевшими там место антиеврейскими акциями. Еще больший нажим администрация США испытала после погрома в апреле 1903 г. в Кишиневе. В результате президент подписал ноту протеста, 15 июля 1903 г. посол США Д. Риддл попытался вручить ее русскому министру иностранных дел В. Ламздорфу. И хотя министр ноту принять отказался, сам факт ее появления свидетельствовал о влиянии еврейских организаций США на внешнюю политику Белого дома, причем влияние политическое тесно переплеталось с экономическим. Так, в ходе подготовки русско-японской войны 1904 г. банкирский дом «Кун, Леб и К°», который возглавлял один из лидеров американского еврейства — Дж. Шифф, предоставил Японии два кредита — сначала на сумму 5 млн ф.ст., затем 25 млн американских долл.[6]

По замыслу Дж. Шиффа и стоявших за ним еврейских структур, поражение России в этой войне должно было способствовать сокрушению антисемитского по своему характеру самодержавного режима.

Активизация деятельности еврейских организаций в США была прямо пропорциональна росту государственного и так называемого бытового антисемитизма в империи. После погрома в Кишиневе стало ясно, что «доктрина Блэйна», а также политика невмешательства в национальную политику России не оправдали себя. Однако несмотря на обилие в США еврейских организаций, там не было структуры, способной, с одной стороны, обеспечить проведение широкой и эффективной кампании по сбору средств жертвам погромов, а с другой — взять на себя функции контроля за дальнейшим развитием событий и защиту евреев в других странах. Собравшиеся в феврале 1906 г. в Нью-Йорке представители основных еврейских организаций и общин США такую организацию создали — Американский еврейский комитет (АЕК). Главной своей целью комитет провозгласил «защиту гражданских и религиозных прав евреев в тех странах, где эти права игнорируются и ущемляются»[7]. В его руководство вошли такие видные представители американского еврейского истэблишмента, как Дж. Шифф, дипломат и государственный деятель О. Штраус, адвокат Л. Маршалл, д-р С. Адлер и др. Президентом комитета был избран М. Сульцбергер.

Естественно, что «паспортный вопрос» не мог быть оставлен без внимания новой организацией. Как и госдепартамент США, комитет признавал очевидную взаимосвязь между этой проблемой и правовым статусом русских евреев. Но, если «доктрина Блэйна», которой продолжала руководствоваться американская администрация, исходила из того, что вопрос о паспортах можно решить только после решения царским правительством еврейского вопроса внутри страны, то доктрина АЕК, или, как ее еще называли «доктрина Шиффа», предусматривала обратную последовательность, а именно заставить Россию «встать на цивилизованный путь», начав с требования признать права американских евреев на проживание и свободное передвижение по всей территории империи[8]. Для лидеров комитета было очевидно, что признав права евреев — граждан США, российские власти будут вынуждены сделать следующий шаг: эмансипировать собственных еврейских подданных. Таким образом, АЕК на первом этапе своей деятельности рассматривал «паспортный вопрос» как своего рода механизм, с помощью которого он надеялся решить более широкую проблему — еврейства в России.

Методы, которыми предполагали руководствоваться госдепартамент и Американский еврейский комитет существенно отличались. Если госдепартамент, опасаясь осложнения отношений с Россией, стремился умиротворить русское правительство, то комитет предпочитал активные действия, такие, как дипломатическое давление, торгово-экономические и политические санкции.

Развитие событий в самих Соединенных Штатах в 1907–1908 гг. заставило АЕК форсировать решение «паспортного вопроса». Дело в том, что госдепартамент, желая сбить волну протестов против дискриминации граждан США в России, решил превентивно сократить число поездок в империю американских евреев. В мае 1907 г. Госсекретарь Э. Рут подписал специальный циркуляр, обращенный «К американским гражданам, бывшим подданным России, намеревавшимся вернуться в эту страну». В циркуляре, в частности, говорилось: «Евреи — независимо от того, являются ли они бывшими русскими подданными или нет, — отныне не допускаются в Россию без специального разрешения русского правительства; госдепартамент не будет выдавать паспорта бывшим русским подданным или евреям, собирающимся в Россию, до тех пор, пока не удостоверится, что русское правительство не возражает против их приезда». Таким образом, администрация США не только заявляла о принципиальном согласии с русской дискриминационной практикой, но и обнаруживала явную тенденцию к сегрегации собственных граждан по расово-религиозному признаку, что не имело места практически со времен Гражданской войны.

«Впервые в нашей истории, — писал один из лидеров АЕК, Л. Маршалл, — американских граждан иудейского вероисповедания хотят отделить от остальной массы граждан; впервые они стали объектом антиконституционного религиозного теста…»[9][10]

Для еврейской общины этот циркуляр означал постепенную утрату равноправия, а потенциально абсолютно новую расстановку сил на внутриполитической арене США, так как еврейские организации и их лобби в органах законодательной власти, в свою очередь, также неминуемо утратили бы свои позиции.

Благодаря усилиям комитета, и прежде всего Л. Маршалла, циркуляр Э. Рута был отозван. Заменившая его инструкция после незначительных корректив, сделанных опять же под давлением еврейских организаций (были, например, изъяты слова о том, что американские евреи в России «не имеют соответствующего иммунитета»), утратила прежний сегрегационный характер. О том, насколько надежно был защищён восстановленный статус еврейской общины, судить было трудно. Возможность капитуляции администрации перед российским правительством в «паспортном вопросе» сохранялась, а вместе с ней сохранялась неясность в вопросе дальнейшего правового статуса евреев в Соединенных Штатах.

После истории с циркуляром лидерам АЕК стало ясно, что паспортная проблема таит в себе большую опасность не только для евреев Соединенных Штатов, временно проживающих в Российской империи, но и для американских граждан иудейского вероисповедания в самих США. Было очевидно и то, что дипломатические пути ее решения практически себя исчерпали. В ноябре 1908 г. посол США в С.-Петербурге Д. Риддл в отчете госсекретарю Э. Руту недвусмысленно дал понять, что не видит шансов на изменение «точки зрения русского правительства в вопросе прав американских евреев»[11].

В кругах еврейского истэблишмента давно уже зрела мысль, что положение необходимо менять иным путем, а именно путем отказа США от договорных обязательств перед Россией. В этом случае любой исход устраивал лидеров американского еврейства: если бы Россия пошла на уступки, то евреи США получили бы равные права и «паспортный вопрос» был бы решен безболезненно, если бы она на уступки не пошла, то расторжение договора привело бы к формальной отмене привилегий американцев нееврейского происхождения, которые пользовались в России всеми оговоренными в договоре льготами. И в этом случае евреи Соединенных Штатов оказывались бы в равном положении с согражданами.

Впервые официально позиция АЕК на решение «паспортного вопроса» была изложена в письме его президента М. Сульцбергера главе администрации Т. Рузвельту 18 мая 1908 г. В нем Сульцбергер, в частности, отмечал, что несмотря на гарантии свободы торговли и мореплавания, предусмотренные договором 1832 г., Россия фактически их не обеспечила, отказавшись выполнять положения первой статьи договора. «Учитывая позицию, занятую российским правительством, — писал он далее, — и интерпретацию им договора, отвечающую лишь его интересам, мы вправе предположить, что с Россией не следует иметь никаких договоров, если они не включают статью, положения которой полностью соответствуют ее интересам»[12].

Письмо Сульцбергера, хотя и не вызвало позитивной реакции в Белом доме, положило начало активной переписке, которую лидеры АЕК вели с влиятельными государственными и общественными деятелями США. К этому особо располагала начавшаяся летом 1908 г. президентская предвыборная кампания. В июле 1908 г. М. Сульцбергер написал другое письмо — кандидату от республиканской партии и военному министру в администрации Т. Рузвельта В. Тафту, в котором изложил проект правительственного заявления по «паспортному вопросу». Проект был недвусмысленно направлен против России и содержал еще предупреждение, что, в случае если русская позиция останется неизменной, американская сторона прибегнет к аннулированию договора.

И хотя официально такого заявления сделано не было, В. Тафт заверил М. Сульцбергера в своей поддержке. 26 октября 1908 г., выступая на митинге в Бруклине — традиционно «еврейском» районе Нью-Йорка, В. Тафт заявил, что «американский паспорт не может быть предметом исследований того, является ли он сертификатом гражданства» и обещал, в случае своего избрания, не принимать во внимание ничего, кроме долга и необходимости сделать все, чтобы американский паспорт стал средством защиты американских граждан во всем мире. Будучи избран президентом, В. Тафт даже в инаугурационной речи обещал «принять меры, чтобы не допустить оскорбления и унижения по расовым или религиозным мотивам американских граждан, желающих временно поселиться за рубежом»[13].

Многообещающие заявления В. Тафта оказались обманчивыми. Как сообщал поверенный в делах России в США князь Н.А. Кудашев, Ф. Тафт, став президентом, изменил свою точку зрения на «паспортный вопрос», полагая что отмена договора «может только повредить американским интересам»[14].

Еще более категоричной была позиция нового государственного секретаря Ф. Нокса. 8 марта 1910 г. он писал Тафту, что в его департаменте вообще никто «не припоминает, чтобы ему или американскому посольству в С.-Петербурге когда-либо представлялись факты, свидетельствующие о дискриминации русскими властями американских еврейских граждан»[15].

В целом же возражения госдепартамента были сформулированы в так называемом меморандуме о возможной денонсации договора о торговле и мореплавании между Соединенными Штатами и Россией и сводились к следующему.

1. Разрыв договоров с Россией приведет к осложнению с ней дипломатических отношений и к ухудшению позиций США на международной арене, прежде всего на Дальнем Востоке.

2. Разрыв значительно осложнит американо-русские торговые связи. В результате ответных мер русских может серьезно пострадать непрямая торговля с Россией, которая, по данным американского внешнеполитического ведомства, во много раз превышала прямые коммерческие обороты двух стран и составляла около 100 млн долл.[16]

3. Разрыв договора с Россией, предпринятый в угоду незначительной части американского населения, вовсе не обязательно приведет к улучшению положения большинства российских евреев, которых станут рассматривать как участников какого-либо «мирового еврейского заговора против русского народа».

4. Россия, по мнению госдепартамента, не нарушала статьи первой договора 1832 г., так как действовала «согласно своим законам и установлениям».

Содержавшийся в меморандуме пример из американской внутриполитической практики, сводившейся к тому, что лицам монголоидной расы отказывалось в предоставлении гражданства США, — служил как бы оправданием позиции российского правительства. В заключение в меморандуме подчеркивалось, что Соединенные Штаты должны последовать примеру западноевропейских стран, безоговорочно признавших право России как суверенного государства решать самой свои правовые вопросы[17].

Точка зрения Американского еврейского комитета на данную проблему содержалась в докладе Л. Маршалла, сделанном на заседании Совета Союза американо-еврейских конгрегаций (САЕК) 19 января 1911 г. в Нью-Йорке.

Столкнувшись с явным нежеланием новой администрации США идти на конфликт с российскими властями, лидеры американского еврейства решили «апеллировать к американским гражданам»[18], полагая что общенациональная демократическая кампания будет иметь значительно больше шансов на успех, нежели узкоконфессиональная акция протеста.

Однако для того чтобы апеллировать к американскому народу, было необходимо все же заручиться поддержкой еврейского движения США, которое в то время представлял Союз американо-еврейских конгрегаций. Так на свет появился доклад Л. Маршалла, позднее получивший в Соединенных Штатах известность как адрес под названием «Россия и американский паспорт». Проанализируем его текст.

Прежде всего докладчик охарактеризовал проблему как общеамериканскую и высказал предположения относительно возможных последствий денонсации американо-русского договора. Он подчеркнул, что ни в одной из статей договора «не содержится никаких четко выраженных или скрытых исключений. Его условия абсолютно универсальны. Они касаются не отдельных, а всех субъектов высоких договаривающихся сторон. Они предоставляют свободу проживания и поселения на территориях двух государств не отдельным, а всем их гражданам. Они не предусматривают различий по расовому признаку, цвету кожи, вероисповеданию или полу».

Далее Л. Маршалл напоминал, что обе крупные партии внесли в свои предвыборные платформы пункты о паспортах и русско-еврейском вопросе. Следовательно, делал он вывод, эти проблемы волнуют большинство американцев. Полемизируя с администрацией по поводу методов решения «паспортного вопроса», он заметил, что, несмотря на дипломатическую активность США и принятие конгрессом соответствующих резолюций, существующая вот уже 30 лет проблема по сей день не решена. Маршалл полагал, что есть лишь один способ заставить российское правительство уважать американские паспорта — разорвать с ним договорные отношения. Рассуждая об экономических последствиях такого шага, он говорил: «Я высокого мнения об американском народе, я верю, что он не лишен идеалов, что честь не перестала быть ценностью в глазах и душе владельцев магазинов. Хотя наша торговля с Россией могла бы быть весьма обширной, нам все-таки лучше рискнуть, чем дать повод говорить, что превыше всего мы ценим доллар, а не национальное достоинство».

Отметая последний довод своих оппонентов относительно традиционной дружбы двух стран, Л. Маршалл безапелляционно заявил: «Абсолютистское государство не может питать добрые чувства к свободе, к конституционному правительству, к демократии или республиканизму, любить нас и наши институции… если Россия это и делала, то объясняется сие простыми политическими соображениями»[19].

Итак, логическим построениям госдепартамента были противопоставлены достаточно эмоциональные заявления одного из лидеров Американского еврейского комитета, единственным весомым аргументом в которых был аргумент о защите достоинства граждан Соединенных Штатов. Иными словами, соображения практической выгоды вошли в противоречие с гуманистическими принципами — ведь очевидно, чем бы ни была продиктована позиция руководства АЕК, объективно в докладе Л. Маршалла защищались свобода и демократия.

В тот же день, 19 января, Совет САЕК принял по докладу Л. Маршалла резолюцию, в которой требовал от президента и конгресса США расторгнуть существующие договоры с Россией и впредь заключать их только в том случае, если они будут «ограждать достоинство американского народа». При этом в резолюции говорилось, что Совет выступает в данном случае «не только как представитель евреев, но как часть граждан, озабоченных защитой чести нации»[20].

27 января 1911 г. резолюция была представлена президенту В. Тафту. А вскоре после этого лидеры американского еврейства, такие, как С. Вольф, Л. Маршалл, Дж. Шифф, А. Крауз и др., получили приглашение в Белый дом, где им предстояло обсудить с президентом проблему паспортов. По сути, это была последняя попытка решить вопрос полюбовно. Но обе стороны стремились использовать встречу в своих целях: делегация представителей еврейских организаций — для того, чтобы убедить президента отказаться от политики умиротворения России, президент — для того, чтобы объяснить «руководителям еврейства… насколько их домогательства об отмене трактата не благоразумны»[21].

Характерно, что, несмотря на резолюцию САЕК, члены делегации не имели общей позиции на предстоявших переговорах. Л. Маршалл писал Дж. Шиффу накануне визита в Белый дом: «Большая опасность состоит в том, что некоторые из этих джентельменов (членов делегации. – В.Э.) почувствуют себя настолько польщенными приглашением, что будут готовы согласиться с тем, что президенту не следует рвать отношения между Соединенными Штатами и Россией». Такой точки зрения придерживался, в частности, С. Вольф, который не без оснований опасался, что политика Американского еврейского комитета может «сделать условия для евреев в России… еще более нетерпимыми». Сам же Л. Маршалл накануне визита к президенту признавался, что настроен «сказать “аминь” всему, что может предложить правительство»[22].

Однако В. Тафт занял на встрече (15 февраля 1911 г.) настолько жесткую позицию, что она оказалась неприемлемой для всех членов делегации. Вначале президент сообщил, что цель администрации — «найти баланс между соображениями выгоды и принципами»; затем, сославшись на информацию, полученную им из американского посольства в С.-Петербурге, В. Тафт заявил: «У меня нет сомнения, что, если мы денонсируем договор, то подвергнем опасности наши торговые интересы… и навредим большому числу ни в чем не повинных людей, не имеющих к этому никакого отношения… Если мы, будучи вне этого договора, поставим себя во враждебный России лагерь и нарушим тем самым нормальный исход людей из России в нашу страну… то не окажутся ли они в более худшем положении, чем теперь, и не навредим ли мы их безопасности?…»[23]

В заключение президент прочел собравшимся письмо американского посла в России В. Рокхилла (полностью разделявшего позицию русского правительства по отношению к евреям), выдержанное, по оценке Л. Маршалла, «в тоне прокуратора Святого Синода». Финал встречи не только разочаровал членов делегации, но и настроил их против В. Тафта. Дж. Шифф, например, вышел из Белого дома, даже не простившись с президентом. «Когда мы спустились вниз, — вспоминал позднее Л. Маршалл, — он (Дж. Шифф. — В.Э.)… сказал: “Это война” и предложил мне получить у него 25 000 долл., если необходимо для того, чтобы начать кампанию за отмену договора»[24].

После того как последняя попытка решить вопрос без конфронтации с властями не удалась, в ход была пущена вся пропагандистская машина АЕК, создававшаяся в течение пяти предыдущих лет. Еврейское телеграфное агентство, Бюро еврейских социальных исследований и статистики, еврейские газеты и журналы — все службы комитета были задействованы в этом процессе, цель которого состояла в том, чтобы привлечь на свою сторону сначала общеамериканские средства информации, затем общественные организации и, наконец, широкие народные массы, а через них — законодательные собрания штатов и конгресс США.

Особое значение лидеры Американского еврейского комитета придавали активизации деятельности нееврейских общественных организаций. В частности, Дж. Шифф еще в январе 1911 г. вел переговоры с руководством Американского общества друзей русской свободы, созданного в период революции 1905 г. На этой встрече было решено, что общество будет «осуществлять пропаганду в пользу отмены договора о выдаче преступников между Россией и Соединенными Штатами», что, с одной стороны, отвечало бы правозащитной деятельности этой организации, а с другой, как считал Дж. Шифф, «не давало бы повода думать, что общество находится под еврейским влиянием». Кроме того, на встрече было решено, создать на базе общества «Бюро новостей», «которое регулярно снабжало бы американскую прессу новостями о политических событиях в России»[25]. Главой этого пресс-бюро был избран Дж. Кеннан.

Одновременно АЕК взялся за организацию Комитета по подготовке общественного мнения, о котором Дж. Шифф писал президенту Б’най Б’рит А. Краузу: «Он даст нам повод для пропаганды, которую мы будем осуществлять… с целью более глубокого ознакомления американского народа с российскими условиями. Важно, чтобы американцы знали о том оскорблении, которое наносит им русское правительство»[26].

Примерно такой же комитет, работавший фактически под руководством АЕК, был создан в структуре Б’най Б’рит.

Американский еврейский комитет стремился дискредитировать саму идею денонсации торгового договора с Россией в противовес идее развития американо-русского экономического сотрудничества как фактора, содействующего решению всех спорных вопросов. Сторонниками этой точки зрения были многие американские бизнесмены, в частности наиболее последовательным — Джон Х. Хаммонд, автор ряда крупных американо-русских проектов, которые в случае их реализации могли повысить уровень конкурентоспособности российских товаров как на внутреннем, так и на внешнем рынках. Один из таких проектов был проект орошения Голодной Степи Туркестана (на эти цели компания Дж. Хаммонда выделяла 300 млн долл.), его осуществление уже к 1915 г. избавило бы империю от необходимости экспортировать хлопок-сырец.

В конце 1910 г. Дж. Хаммонд отправился в Россию, где в течение двух месяцев изучал возможности для расширения американских инвестиций в местную экономику. Встретился он и с Николаем II, который заверил его, что он заинтересован в увеличении доли американского капитала в развитии русской промышленности и сельского хозяйства[27]. Вернувшись в Соединенные Штаты, Дж. Хаммонд в одном из интервью заявил, что Россия не только «открывает большие возможности для инвестиций», но и является прекрасной сферой приложения для «американской инициативы, американской техники и американского ума»[28].

Естественно, что за свою деловую активность в России Дж. Хаммонд был тотчас подвергнут резкой критике. Дж. Шифф публично обвинил его в использовании дружеских связей с президентом для выхода на российский рынок; в конгрессе была организована кампания против хаммондовского хлопкового проекта. Сенатор Ч. Кульберсон, тесно связанный с еврейскими кругами, заявил на одном из заседаний сената, что реализация проекта по ирригации «хлопковых плантаций Туркестана» нанесет ущерб южным штатам, экспортирующим хлопок в Россию[29].

Конгресс и законодательные собрания штатов были главной ареной борьбы между сторонниками и противниками отмены договора. Члены Американского еврейского комитета и других организаций регулярно встречались с американскими парламентариями всех уровней, на которых разъясняли им свою точку зрения на «паспортный вопрос»[30]. Во многих штатах специально созданные группы лоббистов требовали от местных законодателей принятия резолюции по денонсации. По стране проходили митинги протеста против дискриминации американских граждан в России, довольно часто в них принимали участие конгрессмены, государственные и общественные деятели страны или отдельных штатов. В результате эта кампания вышла за рамки только еврейского движения. Именно тогда была создана многочисленная организация с очень пространным названием «Национальный комитет граждан, протестующих против российской дискриминации отдельных категорий американских граждан в нарушение договорных обязательств и требующих от правительства немедленного принятия соответствующих мер с целью положить конец оскорблению американских граждан,» или более коротко, Национальный комитет граждан, в который входили в основном представители политического истэблишмента, в том числе столь известные, как губернатор штата Нью-Джерси будущий президент США В. Вильсон, а также спикер палаты представителей Ч. Кларк. Будучи в то время одним из самых влиятельных объединений комитет совместно с АЕК принимал (начиная со второй половины 1911 г.) самое активное участие в кампании за отмену договора.

Общение с массами, и прежде всего с законодателями, не было напрасным: уже к марту собрания штатов Калифорния, Монтана, Вашингтон, Арканзас, Нью-Йорк и Коннектикут приняли резолюцию, требовавшую денонсации русско-американского трактата 1832 г.[31] К июню аналогичные решения были приняты собраниями штатов Колорадо, Флорида, Иллинойс и Висконсин, которые, в свою очередь, поручили своим представителям в конгрессе поддержать резолюцию об отмене договора.

Движение за денонсацию договора с Россией не прошло и мимо Капитолия. Авторы резолюции об его отмене — член палаты представителей демократ У. Сульцер (Нью-Йорк) и уже упоминавшийся сенатор Ч. Кульберсон (Техас) — представили их конгрессу еще в феврале 1911 г. До того как конгрессмены разошлись на летние каникулы, резолюция обсуждалась комитетом по иностранным делам палаты представителей. Некоторая оппозиция принятию резолюции возникла в сенатском комитете по иностранным делам: сенатор-республиканец от штата Массачусетс Генри Лодж заявил, что российское правительство, исходя из договора 1832 г., было вправе отказывать в визе евреям, натурализованным другой страной, так как, по российскому законодательству, эти люди являлись преступниками.

Тем не менее задержка с одобрением резолюции в сенатском комитете была временной. Доверенной лицо АЕК в сенате Ф. Брайловски (Вашингтон) сообщил секретарю этой организации Ф. Фридеквальду, что еще в мае 1911 г. члены сенатского комитета заверили его в том, что, если резолюцию одобрит палата представителей, то она будет поддержана большинством сенатского комитета по иностранным делам, а затем и сенатом[32].

Понимая всю опасность сложившейся ситуации, администрация США прилагала усилия к тому, чтобы не допустить разрыва торгового договора с Россией. Так, еще в апреле 1911 г. госсекретарь Ф. Нокс в беседе с российским поверенным князем Н.А. Кудашевым заявил, что резолюция Сульцера, скорее всего, будет одобрена палатой представителей, но «Федеральное правительство предпримет все старания к тому, чтобы резолюция эта в Сенат не прошла… Вопреки традициям я намерен лично выступить перед сенатской комиссией для предотвращения внесения резолюции на обсуждение общего собрания Сената, — заявил Ф. Нокс»[33].

Чтобы избежать надвигавшихся событий, следовало убедить конгресс в том, что поиск президентом Тафтом дипломатического решения дает результаты. Но для этого нужна была хотя бы видимость уступок с русской стороны. Как сообщал в С.-Петербург посол в Вашингтоне Ю.П. Бахметев, «по мнению его (Нокса. — В.Э.), малейший признак того, что Императорское правительство не отказывается приступить к обсуждению некоторых изменений в паспортных правилах вообще… сильно поможет президенту остановить или приостановить проведение этой (требующей денонсации. — В.Э.) резолюции»[34].

Однако императорское правительство явно не торопилось с демонстрацией такого рода намерений, что и вынуждало подчас администрацию выдавать желаемое за действительное. Сообщая (7 декабря 1911 г.) в ежегодном послании конгрессу о встречах американского посла в С.-Петербурге С. Гайльда с российским министром иностранных дел, президент выражал уверенность, что «российское правительство серьезно отнесется к необходимым изменениям в существующей практике… и что существенный прогресс будет достигнут в ходе этих контактов…»[35]. При этом Тафт не мог не знать о докладе С. Гайльда в госдепартамент от 23 ноября, в котором говорилось, что «новый закон (о паспортах. — В.Э.) в настоящее время даже не может обсуждаться».

Выдвинутую экс-президентом Т. Рузвельтом и поддержанную В. Тафтом идею — передать «паспортное дело» на рассмотрение Международного третейского суда в Гааге — можно квалифицировать как еще одну попытку администрации не допустить расторжения договора с Россией. В случае принятия судом этого дела решение перекладывалось на третьи страны, что автоматически снимало ответственность за последствия с официального Вашингтона. Кроме того, вероятность, что представители этих стран поддержат претензии США, была не велика.

«Вряд ли можно предположить, — писал по этому поводу Л. Маршалл редактору журнала “Outlook” 13 октября 1911 г., — что судьи будут подходить к проблеме, симпатизируя американской теории гражданства, и примут во внимание основы нашей конституции. Что если большинство судей будут подданными монархий… политические интересы и союзы которых позволяют им проводить такую же дискриминацию части иностранных граждан, какая существует в России и какую мы не можем и не будем терпеть?)»[36].

В итоге идея передачи дела в Международный суд была отвергнута как лидерами общественно-политических движений, так и конгрессом.

Администрация уже не могла воспрепятствовать распространению в обществе антирусских настроений. На 11 декабря 1911 г. в палате представителей были назначены слушания по «паспортному вопросу». Конгрессмены, находившиеся под влиянием своих избирателей, были готовы одобрить денонсацию договора с Россией. Чтобы усилить давление на конгресс, 6 декабря в Нью-Йорке, в Карнеги-холл, был организован многотысячный митинг. Расходы на его проведение взял на себя — при активном участии АЕК — Национальный комитет граждан. Представители всех слоев американского общества приняли участие в митинге. Демократы В. Вильсон, Ч. Кларк, У. Макаду, республиканцы Э. Уайт, сенатор Б. Пенроз, президент Корнуэльского университета Д. Шурман и другие призвали всех граждан — евреев и неевреев — объединиться и защитить свои права. Участники митинга приняли обращение к президенту и конгрессу США с требованием немедленно расторгнуть договор 1832 г., подписанное сенаторами, членами палаты представителей, учеными и др.[37]

Обращаясь все в том же ежегодном послании к конгрессменам, президент В. Тафт просил их отложить принятие решения по договору до окончания рождественских каникул. Но остановить процесс было уже нельзя. 13 декабря, после дебатов в палате представителей, резолюция была одобрена 301 депутатом (один депутат был против, 87 в голосовании не участвовали)[38]. Тон резолюции показался послу Ю.П. Бахметеву настолько оскорбительным, что он был вынужден сделать соответствующее представление президенту и предупредить, что «ежели задорный текст резолюции Нижней палаты будет одобрен и Сенатом, то это, несомненно, произведет неблагоприятное впечатление на Императорское правительство и в России вообще»[39].

Опасаясь такой реакции, В. Тафт не стал рисковать и 18 декабря личной нотой, выдержанной в весьма корректном тоне, отменил договор 1832 г. о торговле и мореплавании. На следующий день, несмотря на требование некоторых сенаторов ужесточить тон президентской ноты, она была утверждена большинством членов сената, а на следующий день, 21 декабря, одобрена палатой представителей. Небольшие поправки, принятые сенатом и палатой представителей, не изменили сути президентского заявления и были подписаны им 21 декабря. Как сообщал русский посол Ю.П. Бахметев министру иностранных дел С.Д. Сазонову, «более этого он (президент. — В.Э.), несмотря на все свое желание, положительно не способен сделать при настоящей сильной оппозиции в обеих палатах»[40].

Почему же, несмотря на оппозицию, на явно невыгодные для Соединенных Штатов экономические и политические последствия, договор все же был денонсирован?

Во-первых, благодаря демократическому характеру американской политической системы, предусматривающей разделение исполнительной и законодательной власти, и механизмам общественного воздействия на законодательные органы всех уровней. Во-вторых, потому что сторонники отмены договора смогли превратить локальную кампанию в общенациональную и тем самым привести в действие этот механизм. И в-третьих, благодаря особенностям общественного сознания американцев, позволившим сделать лозунг денонсации общенациональным, а значит, обреченным на успех. Обусловленное глубокими демократическими традициями, оно отрицает саму возможность ущемления прав и свобод граждан, гарантированных конституцией. Это недопустимо вдвойне, если речь идет о дискриминации со стороны иностранной державы. Поэтому участившиеся в конце XIX — начале XX в. случаи ущемления прав еврейского национально-конфессионального меньшинства Соединенных Штатов Америки российскими властями квалифицировались как посягательство на святая-святых американской демократии — институт свободы вероисповедания. Антидемократическая политика царизма, особенно в 1905–1907 гг., помноженная на зоологический антисемитизм самодержавия (погромы, «черта оседлости»), создала идеологическую базу для антирусской кампании 1910–1911 гг.

Идея освободительной миссии Соединенных Штатов стала популярной после войны 1898–1899 гг. с Испанией. Возможно, именно тогда американцы поверили, что защищают не только честь своего гражданства, но и, как это произошло в 1911 г., честь российских евреев. Наконец, успеху движения за денонсацию способствовал тот факт, что большинство граждан США не связывало свои экономические интересы с Россией[41]. Американский исследователь А. Йодфат отмечает, что в то время в стране «не было другой группы, которая могла бы противостоять этому давлению, кроме — в редких случаях — госдепартамента»[42]. Более того, существовали группы, например владельцы хлопковых плантаций, которые препятствовали развитию американо-российских торгово-промышленных связей, они сделали все возможное, чтобы похоронить хаммондовский «хлопковый проект».

Что же касается госдепартамента, то его, казалось бы, здравые доводы, основанные на политических интересах США, не могли убедить среднего американца, все еще приверженного философии изоляционизма.

Денонсация договора 1832 г. отразилась и на торгово-экономических, и на политических отношениях между США и Российской империей. В результате многообещавшие планы по совместной эксплуатации совместных богатств Сибири так и остались на бумаге, как, впрочем, и ряд других проектов[43]. Значительно снизился товарооборот. Только с 1911 по 1913 г. поставки в Россию американского хлопка сократились на 1526 тыс. пудов, а сельскохозяйственных машин — на 2770 тыс. штук[44].

Таким образом, была уничтожена сама тенденция к расширению сотрудничества. Попытки же администрации США и российского правительства сохранить «модус вивенди» в этих отношениях оказались безрезультатными ввиду мощного противодействия Американского еврейского комитета, Национального комитета граждан и ряда других организаций. Вплоть до начала первой мировой войны американо-российская торговля пребывала в упадке.

Одновременно с денонсацией договора в России началась мощная антиамериканская кампания, сопровождавшаяся в отдельных губерниях бойкотом американских товаров. В Государственной думе фракции октябристов и националистов потребовали повысить на 100% таможенный тариф на товары, ввозимые из США. Кроме того, националистическая партия предложила обсудить законопроект «О недопущении евреев — граждан Соединенных Штатов Северной Америки к приезду в Россию»[45].

Итак, Россия фактически и формально не нарушала условий договора 1832 г., действуя в строгом соответствии со своим законодательством[46], следовательно, можно с уверенностью утверждать, что «паспортный конфликт» был одним из первых в XX в. конфликтов подобного рода, произошедшим между демократическим и авторитарным государством. Его связь с проблемой защиты прав человека очевидна. Денонсировав договор, позволявший другой державе игнорировать основы демократического устройства своего общества, Соединенные Штаты сделали в определенном смысле шаг в сторону гуманизации международных отношений. Одновременно американские граждане смогли защитить свои конституционные права, попранные иностранной державой.

Особое значение эти события имели для еврейской общины США, которая впервые стала движущей силой общенационального демократического процесса. Л. Маршалл писал, что эти события привели к «ликвидации последнего элемента еврейского бесправия в США и уничтожению оскорбительной классификации граждан»[47]. Он оценил денонсацию договора как «самую большую победу, которая когда-либо одерживалась в мировой истории»[48]. Кроме всего прочего, американский еврейский истэблишмент упрочил свои позиции как во внутриполитической жизни страны, так и в системе ее еврейского самоуправления.

Денонсация договора послужила к тому же доказательством эффективности АЕК. «Часто спрашивают, для чего существует комитет, — писал Дж. Шифф своему зятю Ф. Варбургу. — Мы думаем, после недавнего эпизода с американо-еврейскими паспортами, когда успех во многом зависел от АЕК, ответ на этот вопрос очевиден…»[49]

И все-таки, несмотря на успех кампании, сторонники денонсации договора не достигли цели, которую декларировали: ограничения, касавшиеся проживания и передвижения американских евреев в пределах империи, не были сняты, положение их российских соплеменников улучшено не было.

Действительно, паспортное законодательство в России не изменилось. К начавшейся в стране антиамериканской кампании прибавилась еще и антисемитская, охватившая правую и правительственную прессу. Черносотенная печать объявила о мировом еврейском заговоре и потребовала изгнания из России всех евреев[50]. Но и без того еврейская эмиграция из России в Соединенные Штаты в 1911–1913 гг. в среднем увеличилась до 82.3 тыс. человек в год и составила 329 тыс., что почти в два раза превысило число выехавших в предыдущие три года[51]. Не изменился и статус американских евреев в Российской империи; граждан, обращавшихся за визой в российское консульство, по-прежнему тестировали на предмет вероисповедания.

Конечно, существовали объективные, прежде всего внешние, причины, позволившие России смягчить удар американских санкций и не пойти на компромисс. Речь идет о позиции европейских государств, отказавшихся присоединиться к бойкоту США и более того[52] поспешивших воспользоваться вытеснением американского бизнеса с русского рынка.

Но главной причиной, приведшей к денонсации договора, был российский режим, отрицавший любые отступления от великодержавной шовинистической политики, направленной на ассимиляцию и вытеснение евреев из страны. Именно поэтому совет министров, обсуждая сложившуюся после денонсации договора ситуацию, постановил, что «не пойдет ни на какие уступки», так как «истинною причиною, побудившею правительство республики на предпринятую им меру, являются домогательства пользующихся исключительным влиянием в Америке евреев…»[53]

Таким образом, очевидно, что в условиях авторитарного правления решение национального, в том числе еврейского, вопроса произойти не могло. Движение демократических сил США вне страны было обречено на неудачу, но было весьма эффективным, когда дело касалось защиты прав и свобод внутри страны, что, по всей видимости, следует отнести к положительным результатам русско-американского «паспортного конфликта».