Происхождение американского конституционализма*

Джек П. Грин (Ун-т Джонса Гопкинса, Балтимор)

*Доклад прочитан автором на Международной конференции историков-американистов (Москва, 19–21 марта 1991 г.), подготовлен на основе его книги «Peripheries and Center: Constitutional Development in the Extended Politics of the British Empire and the United States» (Athens, 1986).

Представление о том, что в английском политическом обществе существует конституция, складывалось в англоязычном мире постепенно — на протяжении конца средневековья и начала современной эпохи. Даже в столь поздние времена, как период Американской революции, английские политические мыслители и законоведы все еще затруднялись определить, что такое английская конституция. Этот термин они толковали широко, включая в него несколько разнородных, если вообще связанных между собой понятий. Словосочетание «британская конституция» впервые употребил автор политических трактатов Роберт Робинсон в начале 1780-х годов, тогда оно означало, «во-первых, констатацию естественных прав, изначально присущих всем жителям королевства и всему человечеству; во-вторых, собрание законов, действующих в королевстве и декларирующих указанные естественные права; и форму создания и исполнения этих законов»[1].

Разумеется, многие из этих фундаментальных принципов, связанных с идеей английской конституции, вошли в ряд важнейших государственных документов, включая Великую хартию вольностей (1215 г.), Петицию о правах (1625 г.), а также Декларацию прав (1689 г.). Однако конституция, отвечавшая последующим британским представлениям, никогда не мыслилась в современных, т.е. в более поздних американских терминах, а именно как единый, всеобъемлющий документ. Ее можно рассматривать скорее как совокупность обычаев и практики, устоявшихся юридических процедур и принципов, а также совокупность основных прав личности, которые постепенно формировались на протяжении столетий не только в судах и законодательных палатах столицы, но и в местных административных и судебных органах. Эта совокупность теории и практики воплощала основные правила, по которым «строилось» государство и согласно которым оно действовало. В свою очередь, эффективность самих правил зависела как от обязательности их соблюдения, так и от их признания местным населением достаточными и справедливыми.

Основой формировавшейся английской конституционной мысли являлась концепция ограничения. При неограниченной власти воля монарха абсолютна. В противоположность ей конституционная форма правления представляет собой такую систему власти, при которой ограничены как воля суверена, так и функции тех главных политических институтов, через которые исполняются его распоряжения. Наиболее существенные конституционные ограничения для монарха были основаны на двух принципах — законности и согласии. В соответствии с принципом законности все люди, в том числе монарх, в равной степени подчиняются законам королевства и находятся под их защитой, что предусмотрено соответствующими правовыми нормами. В свою очередь, с понятием закона связано не только само законотворчество, но и многие судебные решения и юридическая практика (как общегосударственная, так и местная), что в совокупности и составляет обычное английское право.

Принцип согласия заключает в себе ту идею, что граждане не обязаны исполнять какой-либо закон или платить налог, если они предварительно ими самими не одобрены — длительным молчаливым ли согласием или через посредство их выборных представителей в Палате общин. Хотя этот принцип Палата общин декларировала как часть «древней конституции» королевства, он наряду с другими важными конституционными правами английских граждан был окончательно утвержден лишь после многократных и жарких дебатов, происходивших в течение XVII столетия.

В XVI в. английские монархи обладали неограниченной властью: один историк охарактеризовал правление Генриха VIII как «королевскую диктатуру». До 80-х годов XVII в. парламент без особого успеха пытался ограничить власть короны, апеллируя к основному закону и обычаям. Как показала К.К. Уэстон, радикальные сторонники расширения власти парламента еще в начале 1640-х годов ввели в процесс законотворчества принцип согласия с тем, чтобы попытаться перестроить «отношения между королем и палатами парламента путем их возвышения за счет власти короля». Будучи «теорией разделения суверенитета, по которой обе палаты становились основными партнерами в выработке законодательных решений», эта доктрина утверждала, что носителем суверенитета является не один король, а король совместно с парламентом[2].

Процесс ослабления королевской власти в Англии значительно ускорился в результате Славной революции 1688 г., когда принцип согласия был освящен в качестве новой незыблемой основы конституции. Дж. Картер отмечает, что Англия «получила монарха», титул которого подтверждал парламент, а также конституцию, основанную на [парламентских] законах». Характерными чертами последней были следующие: изначальную монархию «божественного права» сменила, хотя и в замаскированном виде, парламентарная монархия, и после 1689 г. короли как-то научились сосуществовать с парламентом. Дж. Картер, однако, подчеркивает, что подобное развитие событий во время Славной революции отнюдь не было предопределено. Лишь постепенно, на протяжении почти полустолетия, парламент превратился, по выражению Эдмунда Берка, из «простого представителя народа и хранителя народных привилегий своих избирателей…» в «могучего суверена», т.е. он уже не просто «контролировал от своего лица корону», а «усилил королевскую власть». Но, как отметили несколько историков, «концепция суверенного парламента» не могла быть «рационально разработана в 1689 году», да она и была развита главным образом в середине XVIII в., став «сложившейся концептуальной системой» только в 1760-х годах, накануне Американской революции[3].

До Славной революции английская конституция представляла собой в основном обычную конституцию. Это означает, что она опиралась не на писаные парламентские статуты или другие документы, а главным образом на обычаи, т.е. неписаные, но повсеместно признанные законы, а также на постепенно складывавшуюся практику прецедентов, утверждавших права граждан. Между тем за 50 лет, прошедших после Славной революции, англичане стали расценивать роль парламента как всемогущего, а британскую конституцию (в пределах Британии) — практически как единое целое с парламентом. В результате парламентские законы начали рассматриваться как дополнение к обычаям и прецедентам, а конституция становилась в основном такой, какой ее создавал парламент. Ко времени Американской революции там превалировало такое понимание британской конституции.

До Американской революции эти крупнейшие конституционные перемены в Британии практически не влияли на положение ее ирландских и американских колоний. Еще с начала их колонизации, в первые годы XVII в., не было никакой определенности относительно того, каков же конституционный статус этих колоний. К тому времени Англия уже имела солидный опыт управления территориями, которые, являлись частью владений короны, тяготели к английской державе. Среди них было и несколько бывших французских владений, которые к 1600 г. уже давно вышли из-под контроля этой монархии — о-ва Гернси и Джерси в проливе Ла-Манш, а также Уэльс, Ирландия и о-в Мэн.

Большинство доминионов этой средневековой империи вошли в нее по праву наследования, но два — Уэльс и Шотландия — были завоеваны. Они примыкали или были близки к Англии, заселены неанглийским населением и имели собственные социально-экономические и политико-правовые традиции, либо отличные от английских, либо не зависевшие от них. Из упомянутых территорий только Уэльс был полностью интегрирован в Англию, но и это произошло не ранее 1535 г. Остальные представляли собой группу мелких государств-сателлитов, связанных одно с другим благодаря их двусторонним отношениям с монархией, а также тому, что их представители входили в состав средневековых совещательных парламентов или же в Тайный совет эпохи Тюдоров. Хотя до Акта об унии 1707 г. Шотландия была целиком и полностью независима от английского государства (как бывшая в оппозиции ее монархам), с вступлением на престол в 1603 г. Якова І она также вступила в эту рыхлую ассоциацию[4].

От старых доминионов американские колонии отличались многим. Во-первых, они находились на расстоянии 3 тыс. миль от метрополии. Во-вторых, там, за исключением одной или двух островных колоний, к началу освоения их европейцами проживало значительное по численности население, хотя его плотность была ниже, чем в большинстве полностью заселенных европейских стран. Много земли не обрабатывалось, и, согласно европейским представлениям того времени, она являлась «свободной» для колонизации. Туземцев считали язычниками, стоявшими, по английским представлениям, на более низкой ступени культурного развития, чем большинство европейцев. Почти не проявляя заинтересованности в ассимиляции с ними, англичане предпочитали или вытеснять их силой, или покупать их земли, либо сочетать и то и другое. Таким образом, в отличие от королевских владений на восточном побережье Атлантики американские колонии заселялись преимущественно выходцами с Британских островов и их потомками, т.е. новым, пришлым населением тех мест, коренные обитатели которых были изгнаны или подлежали скорому изгнанию. Исключительная новизна этих обществ, отсутствие в них традиций, институтов и социальных отношений, свойственных метрополии, — это и есть их третье отличие от тех или иных частей средневековой империи английских монархов.

Новые поселения англичан и шотландцев, обосновавшихся в Ирландии в правление двух первых монархов династии Стюартов, были кое в чем схожи с поселениями американских колоний. Но и они отличались двумя важными аспектами. Во-первых, в Ирландии колонии основывались на территориях, отвоеванных у народа, который был многочисленным, христианским и, по европейским меркам, цивилизованным. Во-вторых, английские и шотландские иммигранты далеко не везде составляли большинство жителей и им приходилось быть в окружении численно превосходящего и подчас враждебно настроенного местного населения[5]. Если быть точным, то лишь малая часть американских колоний была завоевана, наподобие Ирландии. Например, Ямайка, первоначально заселенная колонистами из враждовавших между собой европейских стран, была отнята Англией у Испании в 1655 г., Нью-Йорк — у Голландии в 1664 г., а Новая Шотландия и половина Сент-Кристофера — у Франции в 1713 г. Кроме Ямайки, покинутой всеми испанскими поселенцами после британского завоевания, многие из прежних обитателей этих колоний предпочли оставаться под властью Англии. В противоположность тому, как это произошло в Ирландии, приток иммигрантов с Британских островов быстро составил большинство жителей и утвердил его политическое и культурное господство над коренным населением.

Если американские колонии во многом отличались от более ранних владений английской короны на Британских островах и в Европе, то не походили они и на большинство других колоний того времени. Разумеется, колонизация была известна еще в античные времена. По представлениям европейцев, живших в начале нового времени, первые греческие колонии представляли собой автономные поселения на ранее незанятых землях, основанные избыточным населением Древней Греции. Римляне же, как писал один из публицистов XVIII в., «селились среди побежденных ими народов, дабы внушать им чрезмерный страх и держать их в повиновении»[6]. Колонизация Ирландии некоторыми своими чертами напоминала римский прототип — так многие англичане расценивали в те времена испанскую колонизацию Мексики, Перу и других государств в Латинской Америке. Устройство некоторых англо-американских колоний было аналогично задумано, они представляли собой укрепленные поселения на границах английских владений, а также в Ирландии[7].

Современники рано поняли, что американские колонии не похожи на древние прототипы: в отличие от греческих у них не было никакой автономии де-юре; в отличие от римских они не заботились прежде всего о том, чтобы «держать завоеванные страны в повиновении». Как большинство других ранних европейских колоний в Америке, они представляли собой поселения людей, осевших с разрешения своего монарха на свободных или слабо заселенных землях для их освоения и развития торговли «к своей выгоде и пользе государства, подданными которого они были». Итак, «имея целью приумножение богатства и мощи родного королевства», эти, как их со временем стали называть, «торговые колонии», были совершенно «новыми видами колонизации, появившимися в новое время, и весьма отличными от всех других, известных ее видов»[8].

Есть некоторые свидетельства того, что на ранней стадии колонизации чиновники из метрополии надеялись, что колонии можно будет постепенно инкорпорировать в состав королевства, как это произошло с Уэльсом[9]. Скоро, однако, они осознали, что расстояние делает эту задачу невыполнимой. В результате американские колонии, подобно более старым неанглийским коронным территориям, стали рассматриваться не как «часть английского королевства», а как «отдельные и обособленные доминионы». В соответствии с этой концепцией каждая колония являлась отдельным корпоративным образованием, чья политика направлялась короной и чья юрисдикция распространялась на четко очерченную территорию с собственными». Гораздо меньше определенности содержали другие конституционные Все эти реалии отражают особые «обстоятельства… в отношении земель, местоположения, жителей и торговли»[10].

Конечно же, обособленность не означала независимости. Колонии могли быть «обособленными доминионами», не составляющими фактически часть королевства. Тем не менее почти все английские официальные лица были согласны с тем, что они являлись также «зависимыми доминионами». Гораздо меньше определенности содержали другие конституционные постулаты — например, в чем и в каких пределах колонии зависимы, какой автономией или самостоятельностью могут пользоваться такие зависимые образования[11].

Цели, преследуемые Англией при основании колоний, обусловили трудность решения этих проблем. Американские колонии учреждались прежде всего «в коммерческих целях», их «первейшей заботой» являлись торговля и прибыль. Чтобы выполнить эти задачи с минимальными издержками и для себя, и для нации, монархия поощряла частное предпринимательство — как компаний, так и лордов-собственников. Для содействия развитию колоний им даровались исключительные права на обширные земельные площади, а также «разнообразные и значительные иммунитеты и привилегии», включая широкие права на самоуправление и особые экономические льготы. Подобная политика была аналогична той, что ранее практиковалась Англией на кельтских окраинах: в таких районах, как Честер и Дархэм, монархия предоставляла местным магнатам обширную автономию в обмен на их лояльность короне. Испытывая недостаток в средствах, которые позволили бы ей осуществлять территориальную экспансию, она не имела других возможностей утвердить законность своих притязаний как на новые территории, так и на верность жителей этих земель[12].

Однако колонии отличались от граничащих с Англией территорий в трех важных аспектах. Во-первых, они находились на значительном расстоянии. Во-вторых, там отсутствовало оседлое местное население, которое можно было бы легко привлечь к осуществлению целей колонизаторов. И в-третьих, новые в массе своей английские поселенцы принесли с собой английские традиции, в том числе касавшиеся законности и управления. Они высоко ценили индивидуальные и местные корпоративные свободы и автономию и особенно конституционные принципы ограниченного правления и согласия. Англия эпохи Тюдоров была, по выражению Кеннета Р. Эндрюса, «главным образом самоуправляющимся обществом, но под властью короны». Представляется, что «рост уровня управляемости», происходивший на протяжении столетия после вступления на престол Елизаветы путем создания многочисленных «новых местных институтов, теснее связавших графства с центром», не смог значительно ослабить «неистовый и откровенный локализм» тех, кто поддерживал и поощрял стремление к местному самоуправлению.

Одним из важных последствий этой глубоко укоренившейся «характерной черты раннего этапа модернизации английского общества» была сильная «тенденция к самоуправлению в рамках развивающейся империи». В то же время покровители некоторых колониальных предприятий, неизменно проявлявшие «особую чувствительность» к покушениям на свою «автономию» и стремившиеся «ограничить вмешательство королевской власти», скоро поняли, что не смогут привлечь достаточно поселенцев для реализации своих замыслов, если не гарантируют им самоуправление, доступ к земле и временное освобождение от налогов и прочих общественных обязательств[13].

Основанные главным образом в период великих конституционных битв XVII в., колонии Англии в Ирландии и Америке унаследовали и английские конституционные традиции того времени, выражавшиеся идеями ограниченной верховной власти, согласия и местного управления. Задолго до того как Джон Локк изящно сформулировал в «Двух трактатах об управлении» теорию эмиграции, правители колоний уже разработали свою концепцию, согласно которой английский народ имел право на переселение в новую страну, на утверждение там — в новых политических образованиях за океаном — своих национальных конституционных прав, на создание местных органов власти и собственных средств защиты этих прав для себя и потомства.

С точки зрения колонистов, корона признала законность этой теории тем, что даровала им королевские хартии, которые не только наделяли их полномочиями управлять определенной территорией, но и подтверждали все традиционные права, привилегии и свободы англичан. В тех немногих случаях, когда группы людей переселялись без таких хартий (самый ранний пример — колония Плимут), они часто заключали письменные «договоры о поселении», в которых обязывались сотрудничать друг с другом в установлении той формы правления, которая копировала оставшуюся в старой Англии.

В США историки, изучающие конституцию, отмечают, что на этапе раннего развития общества роль этих хартий и договоров была главной; они также выявили истоки и связь с ними последующей приверженности американцев к писаным конституциям. Представляется, однако, что ранние поселенцы отнюдь не заботились о том, чтобы их колониальные конституции полностью или в основном отражали бы эти документы. Напротив, они считали свои хартии не главными компонентами конституций, а, как и в случае с Великой хартией вольностей, просто законным подтверждением английской короной их прав, которыми они обладали в силу своего рождения и принадлежности к английскому народу. Так или иначе, но королевское правительство впоследствии взяло назад, аннулировало, купило или пересмотрело хартии большинства колоний. К 1750 г. хартии сохраняли только Мэриленд, Коннектикут, Род-Айленд, Пенсильвания и Массачусетс. В самом деле, как и английская конституция до Славной революции, некоторые колониальные конституции с самого начала являлись в основном неписаными обычными конституциями, которые медленно развивались на основе серии прецедентов, защищавших и расширявших унаследованные права колонистов как англичан.

Вопреки положениям ранних хартий английские должностные лица никогда не изъявляли желания признать в полном объеме претензии колонистов на все права, содержащиеся в английской конституции. По этой причине сама природа этих конституций быстро стала объектом спора между королевским правительством и колониями, наподобие того как природа английской конституции была главным пунктом борьбы между короной и парламентом в Англии XVII в. Многие споры, которые породила повсюду эта проблема, вращались вокруг двух принципиальных вопросов: обладают ли колонисты всеми преимуществами, положенными им по английским законам, и могут ли ассамблеи представителей, созданные в начале существования каждой колонии, издавать для их населения законы, имеющие по колониальным конституциям такой же статус, какой по английской конституции имеют законы Палаты общин.

Королевская администрация никогда не разделяла притязаний колонистов на твердые гарантии их прав в соответствии с английскими законами. Тем не менее посредством широкого использования юридических прецедентов и статутов колониальным судьям удалось постепенно обеспечить колонистам эти права через обычаи и практику судопроизводства. Хотя большую часть эмпирических исследований, необходимых для подкрепления этого тезиса и показа истинного масштаба и характера заимствования английских законов в колониях еще только предстоит выполнить, факт ослабления в первой трети XVIII в. требования гарантий действия английских законов в колониях убедительно свидетельствует о том, что к тому времени провинциальные и местные суды уже повсеместно утвердили в этом обширном регионе основанные на обычаях права колонистов.

Действуя аналогично, колониальные ассамблеи выдвигали свои жесткие и зачастую повторные требования к конституционным властям. Они формулировали их согласно своей юрисдикции, приравниваемой к юрисдикции Палаты общин в Британии. Хотя королевская администрация признавала право ассамблей принимать законы она тем не менее всегда настаивала на подчиненности этих институтов, подобно органам управления английских корпораций, которые не имели всех парламентских прав и привилегий. Однако благодаря тому, что ассамблеи контролировали финансы колоний, и без их согласия королевские губернаторы не могли должным образом управлять, колониальным законодательным органам постепенно удалось получить на деле такую власть, в которой королевская администрация им теоретически отказывала.

Как и английской Палате общин в XVII в., колониальным ассамблеям удалось к середние XVIII столетия добиться посредством прецедентов и обычного права власти и статуса местных парламентов. В этом качестве они представляли собой наиболее важный инструмент колониальных конституций и являлись основными гарантами наследственных прав колонистов как англичан, в особенности права не подвергаться налогообложению или действию законов, касавшихся их внутренних дел без согласия их же полномочных представителей в ассамблее.

Обычай в английской конституционной традиции имеет огромную силу. Сама британская конституция в равной степени основана и на обычаях и на писаных законах. Как обычное право, так и сам парламент черпают свои полномочия в силе обычая. Как, однако, отметил Дж. Г.А. Покок, по мере оформления доктрины верховенства парламента на протяжении 70–80 лет после Славной революции «концепция обычая и английских общественных институтов, основанных на обычае», все более и более теряла свое значение — до тех пор, пока она не была окончательно пересмотрена Эдмундом Берком в последней четверти XVIII столетия. Однако даже в Британии обычай продолжал играть немалую роль в судах, в местных правовых и общественных делах. Большое значение придавали ему некоторые политики и законоведы, особенно кембриджский теоретик юриспруденции Томас Рутерфорт. Большинство представителей британских властей отрицали тот факт, что колонии существовали достаточно долго, чтобы требовать свобод и привилегий согласно обычаю. Тем не менее колонисты с самого начала защищали свои права путем согласия, достигаемого на основе не только английских, но и собственных обычаев[14].

По крайней мере на провинциальном уровне конституционное развитие колоний в тот период происходило главным образом путем расширения соответствующих английских традиций XVII в. Не менее ревниво, чем их британские коллеги, колониальные законодатели, судьи, юристы и простые граждане следили за соблюдением своих законных прав, особенно тех, которые были связаны с принципом согласия и соблюдением юридических процедур. Конституции колоний, как и английская конституция XVII в., были в основном обычными. Разумеется, многочисленные аналогии, вытекающие из общеанглийских корней их складывающихся конституционных традиций, уже давали повод говорить о колониальных (но не без добавления анахронизма «американских» колониальных), а также о специфических виргинских, южнокаролинских, нью-йоркских или ямайских конституционных традициях. Специфические же ситуации в отдельных областях, их законодательный опыт и традиции приводили на раннем этапе современной колониальной эпохи ко многим существенным различиям между конституциями отдельных провинций. Но сам диапазон этих различий крайне затрудняет поиск общей колониальной конституционной традиции, которую можно легко привязать к более поздней американской национальной конституционной истории.

В последние годы среди ученых распространилось мнение, что, сопротивляясь парламентской власти в 1760–1770 гг., американские колонисты «отвергали результаты» Славной революции и тем самым поставили себя вне рамок британской конституционной традиции. Однако этот аргумент вызывает большие сомнения. Возвышение парламента в Британии и последующий триумф доктрины его всемогущества в середине XVIII в., возможно, были самым важным итогом Славной революции, но не единственным. Дж. Картер отмечает другое последствие революции в пределах Британии, а именно: «вполне очевидное, хотя и не полное, отстранение центральной власти от местных дел».

В начале XVII в. Карл І предпринял огромные усилия по распространению власти центрального правительства на всю страну, в том числе на местах, как в гражданских, так и в религиозных делах. И хотя его усилия были прерваны гражданской войной, позднее Стюарты возобновили их после Реставрации. По мнению Дж. Картера, «ничто из того, что удалось сделать Карлу II и Якову II в 1680-х годах, не вызвало против них столь острую реакцию, как их попытки ущемить местные привилегии и сложившуюся иерархическую систему в графствах, корпорациях или в университетских колледжах». По крайней мере на короткое время революция положила конец этим попыткам, создав тем самым условия для возникновения «типичной ситуации XVIII в., при которой и джентри и аристократия были независимы на местах»[15]. Тогда и провинции в пределах Британии, и те, кто ими управлял, испытывали намного меньший гнет центрального правительства, чем в любое другое время правления династии Стюартов. В течение 80 лет после Славной революции в Британии происходило заметное перераспределение власти в пользу составляющих ее областей. Таким образом, английские, уэльские и (после 1707 г.) шотландские графства стали тем, что Эдвард Шилс охарактеризовал как «анклавы относительной независимости»[16].

Увлеченность историков темой возвышения парламента и становления его конституционного верховенства вследствие Славной революции отвлекла их внимание от столь важного ее аспекта, как усиление власти местных магистратов, юрисдикция которых на многие элементы английской государственной машины никогда не влияла на них сильнее, чем в XVIII столетии. Сейчас историки начинают все более осознавать, что, несмотря на якобы имевшее место верховенство парламента в британской конституции XVIII в., местные магистраты продолжали ведать широким кругом конституционных вопросов, включавших, в частности, отправление правосудия. Истоки же полномочий магистратов, как и властные функции самого парламента до Славной революции основывались главным образом на обычаях, практике и неписаных законах, принятых с общего согласия на местах и проводимых в жизнь многочисленной группой граждан, выступавших в качестве присяжных, административных и судебных чиновников. Эти особенности и придали английской системе местного самоуправления тот вид «соучастия», который так часто удивлял иностранцев.

Те же процессы происходили и в более отдаленных периферийных областях Британии, т.е. в Ирландии и в Америке. По мере развития в каждой из этих заморских территорий собственных конституционных традиций местные органы власти стимулировали их становление и упрочение. Конституционный порядок в некоторых колониях (очевидно, даже в большей степени, чем в Британии того времени) на протяжении всего колониального периода формировался под одновременным воздействием местных условий и обычаев, согласия и участия жителей и был при этом светским. В противоположность континентальным монархиям подобная диффузия и локализация власти привели к тому, что британская национальная экспансия и в самом государстве, и в его заморских владениях не могла происходить на основе централизации и абсолютизма.

Как в Ирландии, так и в американских колониях усиление парламентской власти в XVIII в. отражало тот же процесс. До Славной революции ирландский парламент созывался лишь эпизодически. Начиная же с 1692 г. он, заседая регулярно, развил в себе сильный «дух независимости»[17]. То же самое произошло и в американских колониях. Таким образом, оценивая конституционное развитие Британской империи в целом, можно сказать, что наиболее существенным итогом Славной революции на протяжении последующих 80 лет была локализация власти и рост влияния парламентских институтов не только в самой Британии, но и в ее заморских владениях. Подобно тому как усиление власти парламента после 1688 г. коренным образом изменило конституцию Британии, в Ирландии и колониях оно способствовало изменению их конституций.

По всей Британской империи конституции были в основном обычными, т.е. являлись продуктами эволюции существующих обычаев. К началу 1760-х годов в воздухе витал следующий вопрос: могут ли изменения в конституциях соответствующих политических систем, а также в некоторых законодательных и судебных органах империи привести к изменениям в общей для всех конституции? Не имея четкого и ясного понимания того, что есть империя, британская нация не выработала до 1760 г. никакого представления и об имперской конституции, хотя тенденция к ее слиянию с британской явно существовала. Но отсутствие концепции не означало, что имперской конституции не было вообще или что не происходило ее постепенного формирования благодаря тому же эволюционному процессу, который создавал и видоизменял конституции некоторых политических образований, составлявших Британскую империю.

Как впоследствии заметит Э. Берк, в XVIII в. имперская конституция формировалась «в силу простого ее игнорирования. Возможно, что это — следствие естественного хода событий, которые, будучи предоставлены сами себе, постепенно вернулись к тому, чего и следовало ожидать». 60 лет назад старейший историк американской конституции Эндрю К. Мак-Лофлин сказал, что в соответствии с имперской конституцией правительство метрополии осуществляло верховную власть, а колониальные правительства Ирландии и Америки имели практически полную юрисдикцию во всех чисто местных делах[18].

В рамках расширившейся Британской империи в течение 75 лет после Славной революции существовали три разновидности конституции. Во-первых, британская конституция для основного государства и непосредственно подчиненных ему областей, включая Корнуэлл, Уэльс и после 1707 г. Шотландию. Во-вторых, отдельные провинциальные конституции для Ирландии и каждой из колоний в Америке. И в-третьих, точно не определенная и даже не признанная официально имперская конституция, т.е. конституция Британской империи. В соответствии с нею власть распределялась между центром и периферией по не вполне ясным и не сформулированным принципам, когда парламент ведал делами общего характера, а законодательные органы на местах занимались местными вопросами в пределах своей юрисдикции.

То, что американские колонисты не испытывали особого желания поддерживать британскую доктрину верховной власти парламента, легко прослеживается по развитию их конституционных представлений в 1660–1760 гг. Их точка зрения эволюционировала следующим образом: они видели, что их собственные конституции и в этой связи — имперская, развиваются в том же направлении, что и британская конституция после Славной революции, т.е. в сторону ограничения властных функций и обеспечения больших гарантий личных и корпоративных прав под надежной защитой законов. В соответствии с этим можно было добиваться еще больших ограничений власти и дополнительных правовых гарантий, ибо уже раз полученные права — по конституции — не могли быть утрачены. С этих позиций любая попытка провести в жизнь принцип неограниченной власти парламента над колониями обязательно была бы воспринята колонистами как реакционная и неприемлемая. Так как они весьма продолжительное время пользовались исключительными полномочиями в своих внутренних делах, а британский парламент в то же время ограничивал свое вмешательство в право колоний регулировать торговлю и заниматься другой внешнеэкономической деятельностью, в том числе заботиться о благосостоянии империи, законодательные органы колоний решительно протестовали против попыток парламента обложить их налогом согласно Акту о гребовом сборе от 1765 г. По их мнению, это было нарушением их неотъемлемого и освященного обычаем конституционного права — не облагаться налогом без решения их собственных представителей.

В последующем десятилетии колонисты неоднократно пытались добиться от британских властей твердых гарантий своих конституционных прав. Их аргументы сводились к тому, что за предшествующие 150 лет в Британской империи сложилась неписаная обычная конституция, которая сильно отличалась как от британской, так и от конституций отдельных колоний. Как они утверждали, согласно этой развивавшейся имперской конституции, империя организована на федеративной основе, причем законодательные функции распределены между местными законодательными органами, следовательно, британский парламент обладает неограниченными полномочиями только в вопросах, входящих в компетенцию самой Великобритании и империи в целом. Они доказывали, что эти основанные на обычае положения конституции и ограничивали полномочия британского парламента по отношению к колониям. По их мнению, парламент не мог поступать иначе, как подчиняться неписаной имперской конституции.

Однако широко распространенная в Британии приверженность доктрине верховенства парламента привела к тому, что лишь немногие могли подумать о каком-либо ограничении его власти. Возникшая в этой связи тупиковая ситуация и привела 13 колоний к тому, что в 1776 г. они потребовали независимости. В колониальную эпоху их конституции почти полностью зиждились на неписаных обычаях и традициях. Будучи глубоко разочарованными в 1765–1775 г. неудачными попытками склонить британское правительство к признанию неписаных конституций, колонисты в 1776 г. немедленно приступили к облечению их в исчерпывающую и конкретную письменную форму. Две колонии, Коннектикут и Род-Айленд, просто использовали в этих целях свои колониальные хартии. Между 1776 и 1781 г. 11 остальных мятежных колоний приняли новые письменные конституции. К концу Войны за независимость традиция писаных конституций твердо укоренилась в американской политической жизни, что представляло собой полный отход как от их английского наследия, так и от своего раннеколониального опыта.

Вопреки мнению многих теперешних историков, данный анализ конституционного развития Британии и Америки до создания американского государства предполагает, не претендуя на исчерпывающий характер, что в начале современной эпохи решения, принимавшиеся в центрах мировой политики, одним из которых была в то время Британская империя, приобретали силу закона только вследствие их полной или частичной ратификации на периферии. Если бы Британия обладала необходимыми средствами принуждения (которых у нее в то время не было), то она могла бы, вероятно, и на имперской периферии реализовать все решения центра. Однако подчинение периферии центру означало бы признание отсутствия или крушения власти, что, как прекрасно понимало большинство англо-американских политических мыслителей, всегда зависело лишь от точки зрения.

На практике же все политические и конституционные мероприятия в рамках государственного устройства Британской империи в начале современной эпохи зависели от согласованности многих ее компонентов, т.е. чтобы санкция с места придавала конституционную силу любой позиции центра, и наоборот. Конституционные обычаи и доктрины могли исходить либо из центра, либо с периферии, но они не должны были получать законную силу вне того места, откуда они исходили, — будь то империя в целом — до тех пор, пока не одобрялись всеми заинтересованными сторонами.

Как истоки, так и результаты Американской революции дают классическое подтверждение справедливости такого положения. Между 1765 и 1775 гг. метрополия была не в состоянии, не прибегая к силе, обеспечить согласие колоний с ее взглядами на конституционную структуру империи. И лишь после почти восьми лет войны выяснилось, что для выполнения этой задачи ей не хватает воли и ресурсов, что не осталось другой альтернативы, кроме как позволить бывшим колониям идти собственным, независимым путем. Имея за плечами такой опыт, политические лидеры Соединенных Штатов в 1770–1780 гг. сразу поняли, что без формального и вполне определенного согласия нескольких составляющих союз политических образований никакого нового центра для американского альянса создать невозможно.

В заключение замечу, что приверженность современных историков к концепции нации как наиболее существенного элемента исторического процесса, их сосредоточенность почти исключительно на изучении общества на стадии формирования наций, а также развития и функционирования национальных институтов, нельзя признать полностью оправданной. Напротив, одним из важных следствий новой оценки местных аспектов конституционного развития Британии в XVIII в. явилась бы разработка более обширной и содержательной концепции не только колониальной, но и последующей американской конституционной истории. В этом смысле нет никаких оснований полагать, что поток разнообразных местных направлений конституционного развития немедленно воплотился бы в факте создания Соединенных Штатов путем некоего повсеместного введения конституционной системы в последнем десятилетии XVIII в. Нет также оснований считать, что послужившие основой конституционного процесса местные обычаи немедленно исчезли с введением в действие всеобщей писаной конституции. Представляется вероятным, что большее внимание к местному аспекту конституционного развития после становления американской нации (определение «местный» применяется как к штатам, так и к их частям) выявило бы существенную преемственность в истории конституционного развития колониального и постколониального общества. Это значительно обогатило бы наше знание всех аспектов данного вопроса и помогло бы полнее определить взаимосвязь колониальной и национальной истории.