«Святая надежда» Америки: Трумэн и атомная бомба (1945–1949)

Роберт Л. Мессер (Иллинойский ун-т, Чикаго)

Любая дискуссия, касающаяся роли президента Гарри Трумэна в проведении политики, связанной с использованием атомного оружия США с конца второй мировой войны до 1949 г., вызывает ассоциации с хорошо известной головоломкой о собаке, которая не лает ночью. Сказать иначе, это похоже на попытку написать биографию человека-невидимки. Конечно, увидеть Трумэна было нетрудно. Но, как та нелающая собака, он примечателен тем, что не обнаруживает своей прямой причастности к делам.

Историческая литература о Трумэне и атомной бомбе отражает эту неуловимость. Биографы и те, кого Трумэн интересует в основном как человек или президент, конечно, большую часть внимания уделяют проблеме, связанной с решением применять или не применять атомную бомбу в конце второй мировой войны.[1]

С рассекречиванием документов, проливающих свет на роль Трумэна в период согласования вопроса о создании водородной бомбы, эта тема стала центром внимания как исследователей, изучающих президентство Трумэна, так и тех, кто интересуется самими процессами принятия решений. Деятельность Трумэна, связанная с водородной бомбой, обычно датируется с момента взрыва первого советского атомного устройства в августе 1949 г. и до того дня, когда президент публично заявил в начале 1950 г., что будет создана «супербомба».[2]

Период с 1945 по 1949 г. в значительной степени был уделом ученых, интересующихся в основном взаимосвязью между политикой США в области ядерного оружия и более широкими проблемами внешней и военной политики после окончания войны. Они упоминают в своих работах о Трумэне или чтобы осудить его за чрезмерные надежды на атомное оружие как панацею от проблем, которые было не решить с помощью атомной дипломатии, или чтобы выразить сожаление по поводу того, что он недальновидно настоял на демобилизации и сокращении бюджетных расходов, ставших причиной частого проявления нерешительности и пассивности в военной политике Америки.[3]

Среди очень различных подходов, кажется, существует консенсус относительно неудачи попытки Трумэна реализовать себя в качестве проводника твердой последовательной и долгосрочной политики. Хотя не всегда это можно утверждать с полной уверенностью, но на большинство оценок повлияло яркое высказывание генерала Гровса, сравнившего Трумэна с «маленьким мальчиком на санках».[4]

В этом эссе попытаемся найти некоторые из причин такого кажущегося отсутствия у Трумэна влияния, которое обычно имеет лидер. Здесь я подхожу к проблеме как автор биографии, стремящийся понять и объяснить Трумэна скорее как человека и политического лидера, чем как мальчика, спускающегося на санках с помощью сил, от него не зависящих. Хотя важно подчеркнуть, что он может почти незаметным движением тела или полной неподвижностью повлиять на скорость и направление и, возможно, на исход спуска. Я не утверждаю, что Гарри Трумэн контролировал или лично направлял американскую ядерную политику после войны. Но, пытаясь понять и объяснить его роль, я надеюсь пролить свет как на личность политика, так и на саму его политику. Начнем размышлять: любые свидетельства могут быть чисто случайными, неполными или неубедительными. Но даже из них возникает некая концепция, хотя и далекая от того, чтобы быть вполне ясной, она дает основание предположить, что неучастие Трумэна в разработке ядерной политики было большим, чем просто невнимание к деталям. Это был случай преднамеренного невнимания, которое проистекало из его недавнего военного опыта, связанного с применением ядерного оружия. Когда же он действительно пытался влиять на ядерную политику, это часто сдерживало или тормозило действия тех, кто хотел придать ей направление, которое Трумэн считал неблагоразумным или слишком опасным. Позже, точнее, в период после берлинского кризиса 1948–1949 гг., он отпустил этот тормоз, но продолжал настаивать на том, что он единственный, кто должен держать руку на тормозе, если не на рычагах управления.

Такое разделение и распределение президентом ответственности могло показаться оправданным и даже мудрым руководством в стиле «руки прочь». Однако после драматических событий, связанных с появлением ядерного оружия в конце войны, в результате которого была установлена американская ядерная монополия и бомба стала играть важную — часто преувеличенную — роль в жизни, политике и дипломатии послевоенной Америки, отсутствие интереса, иногда даже отвращение у Трумэна к ядерному оружию более всего удивляет. Трумэн был, помимо прочего, президентом, который гордо провозгласил, что все дела сосредоточиваются на его столе. Когда первый из назначенных им государственных секретарей Джеймс Ф. Бирнс попытался взять на себя слишком много в его личных контактах с русскими, Трумэн публично и в частной беседе дал понять, что контроль над американской внешней политикой — это прерогатива, которую он не будет перепоручать даже самым надежным подчиненным.[5]

Откуда же это отсутствие личного внимания Трумэна к ядерной политике, которую большинство внешних и многие внутренние наблюдатели считали новой революционной силой в мировых делах и основным элементом американского послевоенного внешнеполитического курса?

Стремясь ответить на вопрос, почему после войны Трумэн отошел от политики в области ядерных вооружений, я сначала попытался понять его собственное, часто субъективное отношение к самой бомбе. Но его отношение претерпевало изменения. Оно не всегда было логичным и полностью ясным. Оно ни в коей мере не было таким простым и прямолинейным, как заявлял Трумэн — государственный деятель и историк. Сложная смесь из невежества, самонадеянности, смирения, надежды, страха и вины — вот что представляло собой его отношение к бомбе. Если нам удастся разобраться в этом сложном сочетании эмоций и мыслей о бомбе, то, возможно, мы поймем, влиял или не влиял Трумэн на послевоенную ядерную политику США.

В «устной биографии» Трумэна, которая стала бестселлером, Мерль Миллер кратко замечает по поводу широко распространенного мнения о внушавших всем любовь открытости и прямоте Трумэна: «Вы никогда не сможете представить, до какой степени Гарри соответствовал этим характеристикам, он сам говорил, что умел быть таким».[6] В начале 60-х годов во время пространных интервью, которые брали у Трумэна в связи с созданием телевизионного документального фильма, Миллер с некоторой тревогой счел необходимым спросить о том, что оставалось незаживающей раной в душе бывшего президента. Глава, посвященная бомбе, которая использует материалы этих интервью, очень короткая. В ней Миллер рассказывает эпизод, связанный с реакцией Трумэна на предложение создателей программы нанести в Хиросиму визит, долженствующий продемонстрировать, что старые раны залечены. Быстрый ответ Трумэна обнаруживает его характер: «Я бы отправился в Японию, если бы этот визит означал то, что вы говорите. Но пресмыкаться перед ними я не буду».[7] Неуступчивость старого человека, выраженная в грубоватой и непримиримой форме, покончила не только с интервью, но и с любой мыслью о миссии доброй воли в Японию. Этот его неподражаемый, широко цитируемый ответ в сущности — повторение того, о чем Трумэн уже не раз говорил и писал (правда, в несколько более дипломатичной форме) после 1945 г. Ему не давало покоя решения о применении атомной бомбы. В 1945 г. бомба была, по его словам, «просто другим видом артиллерии». Ее должны были использовать для того, чтобы как можно быстрее и бескровнее покончить с войной, но это явилось следствием самоубийственного японского фанатизма. Атомная бомбардировка сократила период войны на «несколько лет» и спасла тысячи и тысячи жизней американцев. Не оставлявшее иного выбора невмешательство Трумэна в разработку планов относительно бомбардировок, оказалось оправданным с военной и моральной точек зрения. Если бы те же обстоятельства повторились, то он без колебаний повторил бы все снова. Те из участников принятия решений, кто засомневался, например ученые-атомщики, имевшие антиядерные настроения, которым, по словам Трумэна, казалось, что у них «руки испачканы кровью Хиросимы», были «плаксами».[8] Не будучи таким плаксой, Трумэн отверг подобные сомнения.

Большинство биографов, главным образом историков, не сомневалось в искренности трумэновского объяснения «того, к чему он стремился», когда впервые столкнулся с проблемой ядерного оружия. Критики решения о применении бомбы указывают в основном на пробелы в логике Трумэна, недостаточность его знаний, излишнюю веру в советников, но не на преднамеренное искажение им или маскировку того, что он чувствовал в действительности, когда дело касалось вопроса о бомбе и ее использовании в конце войны, а также в критический период после Нагасаки.

В данном очерке я пытаюсь обосновать, что, воспринимая Трумэна через его слова, а не дела, мы рискуем впасть в заблуждение не только по поводу его решения о бомбе в военный период, но также в отношении его послевоенной ядерной политики. Если мы примем на веру самооценку Трумэна как уверенного в себе, не испытывавшего колебаний творца военных решений, то, скорее всего, не поймем его размышлений и поведения, касающихся проблем в отношении ядерного оружия в послевоенные годы. Ключом к лучшему пониманию этого является тщательный пересмотр всего, что касается событий, связанных с применением ядерного оружия на завершающем этапе войны.

Трумэн и Хиросима-Нагасаки

Ставшие известными недавно документы ясно говорят, что Трумэн еще до того как дал «добро» на атомную бомбардировку, понимал, что оружие, которое он собирается пустить в ход не было просто «другим видом артиллерии». Еще до первого испытательного взрыва в Нью-Мексико в середине июля новый президент неоднократно увлекался теми перспективами, которые рисовались воображению таких энтузиастов, как Бирнс и военный министр Генри Стимсон, рассчитывавших на потенциальную способность бомбы преобразить международные отношения, изменить послевоенный баланс сил, и, по словам Бирнса, «разрушить мир».[9] Очевидно, что Трумэн держал при себе свое мнение и рассматривал предстоявшее ему как дипломату первое испытание в Потсдаме с большой долей сомнений по поводу своих способностей быть на должном уровне с «господином Россия» и «господином Великобритания», а вовсе не нацеливаясь на то, чтобы выложить все карты.[10] Когда во время конференции он получил данные о результатах испытания бомбы «Троица», то заметил в личной беседе, что озабочен тем, что «развитие техники опережает мораль на несколько веков». Как он выразился, этот «ужасный» новый механизм мог действительно покончить с планетой и повлечь за собой расплату в виде библейского «огненного потопа».[11]

Боязнь такого апокалиптического конца в сочетании с мужской бравадой, не удержала Трумэна от поддержки планов атомной бомбардировки. Могло быть, как он утверждал после, что его дезинформировали о численности гражданского населения и размерах городов, выбранных в качестве целей бомбежки. Главные советники, включая экспертов из Временного комитета, которые рекомендовали использовать мощь бомбы в чисто военных целях, сильно недооценили реальные потери убитыми от налетов. Такая дезинформация и просчеты могли бы объяснить иное с трудом понимаемое замечание в дневнике Трумэна о том, что целью бомбардировок были только солдаты и моряки, а не женщины и дети.[12]

Если Трумэн действительно верил в это перед тем, как бомбы разорвались над Хиросимой и Нагасаки, то, очевидно, сразу после этого события он осознал, что раньше ошибался. На следующий день после бомбардировки Нагасаки Трумэн сказал членам правительства, что подобных налетов больше быть не должно. Это было сказано до того, как японцы ответили на условия безоговорочной капитуляции. Согласно одному неподтвержденному, но современному источнику, причина, по которой президент высказался за прекращение атомных бомбардировок состояла в том, что «мысль об уничтожении еще одной сотни тысяч людей была слишком ужасной». Ему не нравилась идея убийства, как он высказался, «всех этих детей».[13]

В отличие от членов его кабинета в 1945 г. мы сейчас знаем, что компоненты третьей атомной бомбы еще не были собраны, чтобы можно было использовать ее против Японии. Поэтому, вероятно, не существовало и такого президентского приказа, на основании которого запрещалось ее применение.[14] К чему тогда это признание по поводу угрызений совести и фальшивое заявление, что лишь личное вмешательство предотвратило дальнейшую гибель невинных людей?

Ответ на этот вопрос, объясняющий столь озадачивающее и не характерное для Трумэна поведение после Нагасаки, содержат недавно обнаруженные фрагменты его размышлений до Хиросимы, которые хранят Потсдамский дневник и письма к жене, написанные во время его путешествия туда. Полный анализ этих новых свидетельств находится за рамками данного очерка.[15] Здесь же попробуем показать, как уникальный интимный материал дает возможность по-новому посмотреть на попытку Трумэна интегрировать внезапно возникшую, ошеломляющую реальность существования бомбы в путаницу проблем внешней политики.

Конечно, Трумэн в качестве верховного главнокомандующего хотел покончить с войной. В начале конференции в Потсдаме он приветствовал советское участие в войне против Японии как вклад в окончание войны. И в дневнике, и в письмах к жене от отмечал, что удовлетворен тем, насколько быстро удалось добиться того, ради чего он отправился на конференцию, — обязательства Сталина вступить в войну в середине августа. Вступление Советского Союза в войну, писал он жене, приведет к ее окончанию на год раньше, чем ожидалось, и добавлял: «Думаю о малышах, которые не будут убиты». В дневнике об этом более краткая запись: «конец япошкам, когда это произойдет».[16]

Но как только к Трумэну поступил полный, подробный отчет об испытании бомбы, он начал пересматривать свое мнение о времени окончания войны. Теперь, он полагал, что «Манхэттен» (так он называл бомбу) может покончить с войной даже раньше, чем русские вступят в нее. Несмотря на успешные результаты испытания, никто не мог быть уверен, что бомба сработает в условиях войны. Даже после того как он был всесторонне информирован о взрыве испытательного устройства в состоянии неподвижности в Нью-Мексико, Трумэн записал в дневнике: «Мы “думаем”, что нашли способ расщепить атом». Тем не менее Трумэн и его ближайшие советники ясно осознавали важность бомбы для дипломатии. То, о чем Стимсон говорил как о главной «козырной карте» Америки в делах с русскими после войны, заядлый и способный игрок в покер Трумэн назвал «очком в лунке» в соперничестве со Сталиным. Бирнс выразился ярче, в терминах теории Дарвина. Цель теперь состояла в том, чтобы применить бомбу ради быстрого окончания войны до того момента, пока Советы «начнут активно действовать против противника».[17]

Трумэн преднамеренно не раскрыл свою главную карту в Потсдаме. Не исключалось, что уничтожение сил противника закончится до того, как русские смогут эффективно вмешаться и потребовать львиную долю трофеев. Но масштабы и характер этой ликвидации сделали очевидным для большинства самых бессердечных наблюдателей, что это была не просто игра. Ставкой в ней оказались десятки тысяч человеческих существ, в основном как раз те женщины и дети, которых Трумэн собирался пощадить. В результате в массовую бойню были вовлечены те, кто до появления доктрины тотальной войны считались невинными гражданами.

Как и большинство американцев, Трумэн радовался, узнав новость о Хиросиме. Возвращаясь домой из Потсдама на борту крейсера «Августа», он сказал Бирнсу, улучив момент среди шума одобрительных возгласов моряков, что успешная атака была «величайшим событием в истории». Критикам этого приподнятого настроения он напоминал о трусливом нападении на Пирл-Харбор и о жестокости японцев в отношении пленных союзников. Лично он оправдывал свои действия следующим замечанием: «“Когда вы имеете дело со зверем, вы должны обращаться с ним как со зверем”».[18] Вместе с тем сторонникам жесткой линии, которые требовали использовать больше бомб, чтобы сильнее наказать Японию, Трумэн отвечал: «Я не могу заставить себя поверить, что из-за того, что они звери, мы должны сами действовать также».[19]

Его публичные высказывания сразу после бомбардировки делают уязвимым оправдание необходимости атак моральными и военными соображениям. Например, назвав Хиросиму «военной базой», «важной базой японской армии», он сказал, что эта цель была выбрана для того, «чтобы избежать, насколько возможно, гибели гражданского населения». Только если бы японское правительство отказалось реагировать на это нападение на сугубо военный объект, то тогда пришлось бы бомбить «промышленные города» и терять, «к несчастью», тысячи мирного населения.[20]

«Святая надежда» Америки

Такое искажение цели бомбардировок и такое их обоснование едва ли были необходимы в августе 1945 г. Но, кроме нескольких критических редакционных статей, осуждавших «атомную жестокость Америки»,[21] которые выражали в основном взгляды тех, кто раньше был против стратегических бомбардировок обычными вооружениями, американская публика и пресса не обнаружили угрызений совести относительно Хиросимы и Нагасаки. По крайней мере, один опрос общественного мнения сразу после войны показал, что на каждого американца, который считал, что бомба не должна была быть использована (5%), приходилось более четырех (22%) разочарованных тем, что до капитуляции Японии не было сброшено большего числа бомб.[22] Когда при подготовке прогноза американцев спрашивали, как они относятся к «нашему» использованию бомбы, большинство из них одобряло эту акцию. В целом в первые послевоенные годы американцы были на удивление свободны от всякого чувства вины в связи с применением бомбы.[23]

Можно предположить, что Трумэн как обыкновенный человек из Белого дома, был частицей этого национального консенсуса относительно моральности применения бомбы и благого последствия этой акции. Конечно, в публичных заявлениях он не оставлял сомнений, что атомная бомба была «священной надеждой» Америки, дарованной Всемогущим своему избранному народу. Отголоски публичной риторики Трумэна нашли отражение в настроениях автора стихотворения, опубликованного в детройтской газете «Фри пресс» сразу же после бомбардировок: «Мощь, с помощью которой все можно превратить в пыль, Бог даровал тем, кому он доверяет».[24]

Это всеобщее представление о божественном одобрении права на исключительное владение столь, очевидно, «победоносным оружием» трансформировалось затем в политику, провозглашавшую право на длительную атомную монополию Америки и сохранение ею «атомных секретов». Было широко распространено мнение, что американский ядерный арсенал в сочетании с самыми крупными и лучшими стратегическими воздушными силами послужит безопасности нации в обозримом будущем.

Мы сейчас знаем правду о том, что в 1945 г. было одним из наиболее тщательно охраняемых секретов правительства. Общий ядерный запас насчитывал небольшое количество оружия типа примененного в Нагасаки, которое не было собрано, находилось на складе, а не в руках военных. Это оружие можно было доставить к цели на борту ограниченного числа специально модифицированных бомбардировщиков Б-29, управляемых едва ли достаточно подготовленными экипажами.[25]

В ноябре 1945 г. эти скромные и все еще не использованные атомные возможности включали компоненты для двух ядерных бомб, тогда как первый план атомной войны Пентагона требовал как минимум пятидесяти бомб. Даже этого количества желаемого оружия было недостаточно, чтобы выиграть войну с Советским Союзом. В период, когда разрыв между желаемым и реальным положением дел был самым большим, главнокомандующий предпочитал не знать о величине атомного запаса. Те, кто планировали американскую стратегию, были обеспокоены отсутствием достаточного числа бомб. Трумэн требовал, чтобы они составили альтернативный военный план, который исключал бы любое использование ядерного оружия. Почему существовала пропасть между американской военной стратегией и личной позицией главнокомандующего?

Часть ответа может быть такова: Трумэн раньше, чем большинство американцев, пришел к выводу, что использование атомного оружия немыслимо. В первые послевоенные годы, когда отношение с русскими испортились, один из советников Трумэна, пытаясь его утешить, заметил, что в любом случае президент «все еще имеет атомную бомбу в кармане».[26] На это Трумэн ответил: «Я знаю, знаю… но, я не думаю, что я когда-нибудь смогу воспользоваться ею».[27] Позже, объясняя военному министру Кеннету Ройялу необходимость планирования войны без применения атомного оружия, Трумэн аргументировал свое мнение тем, что это оружие убивает невинных женщин и детей.

Каждый мог бы удивиться, услышав это запоздалое признание, что бомба не делает различий между военными целями и мирным населением, от человека, который приказал разрушить Хиросиму и Нагасаки. Однако надо вспомнить о позиции Трумэна до того, как приказ было отдан. Он считал тогда, что война будет окончена либо когда Советский Союз объявит войну, либо когда атомные бомбы взорвутся над «военными базами», например, такой, как Хиросима. Бомба должна была ускорить завершавшийся процесс и покончить с войной на условиях, благоприятных для Америки. Но применение бомбы при таких условиях не спасало «тысячи и тысячи американских жизней», как он публично заявлял. В свете его позиции относительно сроков окончания войны запланированное нападение на Японские острова не могло служить военным и моральным оправданием бомбардировок. Версия о спасении жизней американских солдат предназначалась лишь в качестве официальной линии, которой Трумэн и другие защитники решения придерживались в целях борьбы с любыми сомнениями или с критикой бомбардировок. Но нам сейчас известно то, что Трумэн уже тогда знал лучше: он знал, что то, что он сделал, невозможно оправдать фразами, которые ему приходилось публично произносить.

После войны он узнал о бомбе еще нечто такое, чего, видимо, раньше не знал и даже не представлял. Последствия воздействия атомной радиации на человека были известны экспертам до бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Но не было представления о влиянии столь огромной дозы на целый город. Даже после случившегося в американской прессе появилась искаженная информация о странных, уникальных последствиях нового оружия. Один из бывших служащих, работавших над проектом бомбы, открыто предсказал, что район цели будет необитаем в течение 75 лет. Он вскоре отказался от этой преувеличенной оценки. Другие, предположительно специалисты из персонала проекта, по-видимому, были информированы не лучше. Военный руководитель проекта генерал Лесли Гровс через средства массовой информации ответил контрнаступлением на появившееся сообщение о широко распространившейся через несколько недель после бомбардировки лучевой болезни, которое он воспринял как японскую пропаганду. Его приватные разговоры с врачами-консультантами о возможном отличии формулы крови японцев от таковой жителей западных стран показывают, что генерал не предполагал, что радиация обладает смертельным воздействием даже после окончания бомбардировки. Трумэн, очевидно, знал еще меньше, чем Гровс, об этом аспекте ядерного оружия. Ни в одной из очень подробных справок, которые ему представлялись для изучения до отдачи приказа о сбросе бомбы, нет упоминания о радиации как источнике потерь. Обе бомбы, которые были применены против Японии, взорвались над поверхностью земли. Такие воздушные взрывы свели к минимуму остаточную радиацию или выпадение радиоактивных осадков. Очевидно, те, кто составлял эти справки, присоединялись к ужасному предположению, что любой, находящийся достаточно близко, чтобы получить летальную дозу радиации, сразу погибнет от силы и температуры взрыва.[28]

Даже после взрыва бомбы президент не стремился узнать больше о воздействии атомной радиации на жертвы Хиросимы и Нагасаки. Когда его спросили, читал ли он широко обсуждавшееся интервью Джона Герси с шестью людьми, оставшимися в живых после Хиросимы, опубликованное в специальном выпуске «Нью-Йоркера», президент ответил, что не прочел этот номер. Тогда издатели «Нью-Йоркера» послали несколько дополнительных экземпляров журнала в Белый дом. Помощники, выполняя свои служебные обязанности, доставили журнал президенту. Но нет данных, что Трумэн прочел его. Сомнительно, чтобы он пожелал прочесть то, что было единственным всеми читаемым сообщением о том, каково это пережить атомное нападение. Возможно, он почувствовал, что нет необходимости читать это. К тому времени о бомбе как «абсолютном оружии» было так много написано и рассказано, что ни один американец не мог избежать чувства пресыщения к средствам массовой информации. За несколько месяцев Голливуд запустил в производство первый из многих фильмов о бомбе. Продюсеры фильма «Начало или конец» обратились в Белый дом с предложением, чтобы президент сыграл главную роль. Хотя сотрудники его аппарата оказали содействие, обеспечив основополагающей информацией, Трумэн от участия в фильме отказался.[29]

После всех появившихся в прессе преувеличений относительно воздействия атомной бомбы и ее потенциала, способного разрушить Землю, представители средств массовой информации, оказавшиеся в числе наблюдателей первого послевоенного испытания на Бикини, были, как и затем читатели, несколько разочарованы. Море не превратилось в кипящий радиоактивный ад. Небеса не рухнули. Но эти испытания не были направлены против живых целей. Никто не умер. Их нельзя было сравнивать с опытом единственных в истории атомных атак, направленных против людей. Трумэн знал это лучше, чем кто-либо другой. Он не мог забыть бомбардировки. Он также знал, что сам отдал приказ об атомных ударах. И наконец, в глубине души он должен был сознавать, что то, что он сделал, невозможно примирить с его представлениями о нравственности.

Трумэн и уроки Хиросимы-Нагасаки

Как он понимал мораль? Как этические и религиозные чувства Трумэна влияли на его отношение к бомбе до и после Хиросимы и Нагасаки? В попытках найти краткий ответ, сталкиваешься с искушением перефразировать слова Франклина Д. Рузвельта, сказавшего о своей философии жизни: «Я — христианин и демократ». Трумэн мог бы еще добавить, что он американец. Его национализм или патриотизм сильно повлияли на его отношение к бомбе. По пути в Потсдам он признавался в дневнике, что его исключительная забота — защита интересов Соединенных Штатов. Скептически относясь к таким утопическим планам создания мирового правительства, как Лига наций Вильсона или Организация объединенных наций Рузвельта, Трумэн смотрел на мир сквозь призму формулы, что хорошо для Америки — хорошо для всех. Таким образом, он мог размышлять об аморальности технического прогресса и идущей в разрез с божественным предназначением человека его саморазрушающей способности к изобретениям и в то же время оправдывать использование тех самых аморальных средств ради цели, которая служила интересам Соединенных Штатов. Праведная Америка одобрила применение того, что называлось ее «священной надеждой», но что по сути явилось аморальным актом.

Трумэн никогда не объяснял свои действия с помощью таких понятий. Он, возможно, был бы озадачен, если бы кто-то охарактеризовал подобным образом его мысли и поступки. В отличие от других президентов, он не выставлял свои религиозные взгляды напоказ. В то же время в отличие от своего предшественника, который расцвечивал собственные выступления выражениями типа «божественный характер», или преемника, который в конце жизни должен был решить, какой церкви ему отдать предпочтение, Трумэн серьезно относился к религиозной вере. Соблюдение внешней стороны религии он предоставил жене. Когда его спрашивали, какой конфессии он принадлежит, то он отвечал: «Я грешный баптист», имея в виду, возможно, свою склонность к игре в карты и хорошей выпивке. Но как верующий христианин он должен был быть заинтересован во встрече с Создателем и оправдании своей жизни.

Его христианство не соответствовало ни духу Нагорной проповеди, ни пацифизму типа «подставь другую щеку, если ударили по одной». Из всех своих деяний он, вероятно, более всего гордился тем, что командовал в бою. Служба в чине капитана артиллерийской батареи во Франции в годы первой мировой войне познакомила Трумэна, тогда молодого человека, с ужасами современной войны и с ее законом — убивать или быть убитым. Хотя его подразделение и принимало участие в военных действиях, но это было на некотором расстоянии от врага. Максимально близкое расстояние, которое отделяло его в боях от немцев, была дистанция, обычно занимаемая артиллерийским корректировщиком, он наблюдал за маленькими серыми фигурками через полевой бинокль. Никто из находившихся под его командованием не был убит или серьезно ранен. Но он участвовал в убийстве других, хотя и на расстоянии. Тогда же он познакомился с одним видом дьявольского оружия первой мировой войны — с отравляющим газом. Не раз его батарея обстреливала германские окопы снарядами, содержавшими газ. Конечно, он и его солдаты тоже были мишенью для неприятельских газовых атак.

По-видимому, у капитана Трумэна не было проблем во время военной службы. Наоборот, его пребывание на службе способствовало приобретению положительного жизненного опыта. Спустя годы он говорил, что ему доставляла больше радости стрельба из артиллерийских орудий, нежели обязанности президента.

В 1945 г. президент Трумэн оказался в обстоятельствах и похожих и непохожих. В целом моральные проблемы были ясны. Враг, японское правительство, был агрессором. Совершенные им преступления оправдывали расплату и возмездие. Это возмездие по законам морали могло быть направлено против представителей агрессивного правительства, т. е. японских солдат, моряков и летчиков. Но Трумэн, как и большинство американцев во время войны, разделял миф о «прицельном» бомбометании американской стратегической авиации. Растущие потери среди гражданского населения из-за союзнических бомбардировок объяснялись или как несчастные случаи, побочные следствия современного воздушного боя, или в конце концов как неизбежное, но меньшее зло по сравнению с большим злом — необходимостью продолжать войну, если не пускать в ход любое возможное средство, чтобы окончить ее.[30]

Однако, как мы уже видели, Трумэн пришел к выводу, что война могла быть окончена раньше и без жестокого смертельного удара — без атомных бомбардировок. Приказав осуществить эти бомбардировки, он стремился получить прежде всего политические дивиденты для своей страны и, возможно, в значительной меньшей степени для себя и демократической партии. Исполняя в сенате роль «сторожевого пса при миллиарде долларов», Трумэн сделал себе имя на том, что строго следил за расходами и непроизводительностью в оборонной промышленности. Как партийный политик он слишком хорошо знал, что может сделать оппозиция с проектом самого дорогого военного оружия, если он не оправдает огромных затрат. Тот факт, что Трумэн подсчитал точную стоимость каждого фунта плутониевой начинки бомбы, сброшенной на Нагасаки, говорит о его осведомленности относительно этих беспрецедентных расходов. Но политическая выгода и во внешней и во внутренней политике не могла быть основным фактором, опираясь на который он мог бы открыто защищать свою позицию в отношении бомбы. Трумэн столкнулся с необходимостью как морального оправдания бомбардировок, так и необходимостью нести в первые послевоенные годы бремя личной вины.

Понимание того, как Трумэн относился к бомбе после Нагасаки, помогает объяснить отсутствие ясности в его представлении о послевоенной ядерной политике и непоследовательность в ее проведении. Первое, что ему предстояло решить, был вопрос о том, кто будет определять ядерную политику — военные или гражданские лица. Первоначально, одобрив план контроля со стороны военных, он пересмотрел свою позицию в пользу создания нового гражданского управления. Он дал также понять, что, в свою очередь, Комиссия по атомной энергии будет находиться под президентским контролем и любые важные решения будут исходить от него. Военным было отказано в фактическом обладании атомным оружием. Трумэн выразил эта так: «Я не желал, чтобы некий доблестный полковник сбросил бомбу».[31]

Такие ограничения в распределении ответственности и контроле над ядерным оружием продолжались до начала войны в Корее. Даже во время самого потенциально опасного международного кризиса в первые послевоенные годы — советской блокады Берлина — Трумэн высказывался осторожно, если речь заходила о ядерном оружии. Он неохотно разрешил генералу Клею перелет эскадрильи Б-29 на базы в Англию. Он позаботился о том, чтобы общественности эта демонстрация стратегической воздушной мощи была представлена как обычные тренировочные полеты.

Сам он был убежден, что любой полет хорошо виден в воздушном пространстве над Германией и легко может быть наблюдаем Советами. Хотя пресса сильно постаралась, чтобы изобразить эти самолеты «способными нести атомные бомбы», на деле они не были частью специально подготовленной и оборудованной эскадрильи с атомным оружием на борту. Те остались безоружными на Американском континенте. Поддерживая этот блеф, Трумэн был уверен, что нити игры будут в его руках.

Не что иное, как блеф с Б-29, показал неэффективность такой тактики. Он почти не повлиял на советскую блокаду, которая длилась около года и окончилась только тогда, когда ее удалось постепенно преодолеть с помощью героических усилий обычной транспортной авиации, которая не несла смерти. В начале «холодной войны» атомная бомба не оказала решающего влияния на исход ни «берлинского», ни какого другого кризиса. Несмотря на более поздние утверждения Трумэна, бомба не играла никакой роли в споре 1946 г. относительно вывода советских войск из Северного Ирана. Попытки Бирнса использовать бомбу в качестве пряника или кнута в своей дипломатии, распространявшей американские интересы на весь мир, не заставили русских быть более покладистыми ни в Восточной Европе, ни за столом переговоров. То, что американцы считали своим великодушным предложением — план Баруха в усилиях по продвижению к международному контролю над атомной энергией, было отвергнуто Советами в пользу собственного плана; он же был полностью неприемлем для американцев. Если сразу после войны бомба была для Америки «оружием победы», то в начале «холодной войны» едва ли можно найти политические результаты, связанные с ее наличием. Она не смогла предотвратить оккупацию Восточной Европы советскими войсками, переворот в Чехо-Словакии, победу коммунистов в Китае.

Одним из объяснений очевидного «бессилия» бомбы является тот факт, что на американских складах атомного оружия было слишком мало бомб. Конечно, скромный размер арсенала был секретом для всех, кроме небольшого числа ответственных правительственных чиновников, но, возможно, не от советских шпионов типа Клауса Фукса. Медленный рост запасов атомного оружия был той проблемой ядерной политики, на решение которой Трумэн снова в негативном плане оказал влияние. Когда в 1947 г. его наконец информировали о точном количестве компонентов бомбы, годных, если возникнет необходимость, для использования, то президент, по слухам, был шокирован.[32] Если это и было так, то он не принял немедленных мер с целью изменить темп производства бомб. Действительно, от мощности реактора и других технических факторов зависел рост атомного арсенала в тот период. Но правда и то, что выделение больших ресурсов для терпящей бедствие программы помогло бы разрешить эти производственные проблемы. Я считаю, что до 1949 г. у Трумэна отсутствовала политическая воля начать такие действия по ускорению темпа производства. Трумэн не подталкивал к увеличению большего числа бомб, так как у него не было желания применить их где-либо еще, кроме как в целях чисто символической демонстрации технического и морального превосходства Америки. Бомбу можно было использовать в качестве блефа или на крайний случай как оружие самообороны, но в военном отношении она была бесполезной.

В военных планах оценки необходимого числа бомб начались с нескольких дюжин, затем увеличились до сотен и наконец до тысяч. Хотя Трумэн однажды признался советнику, что достаточно иметь более шести бомб, чтобы победить русских. На вопрос, когда русские будут иметь собственную бомбу, Трумэн ответил: «Никогда».[33] Откуда взялась излишняя вера в эффективность нескольких бомб и высокомерная самоуверенность в постоянном американском превосходстве? Опять ответ на эти и многие другие вопросы, возникающие при рассмотрении отношения Трумэна к ядерному оружию и его действий, кажется, коренится в его первоначальных переживаниях в годы войны. Применив бомбу, он никогда уже более не хотел воспользоваться ею. Если бы русские не создали своей бомбы, то вопрос о ядерных запасах не форсировался бы. Тогда Америке было бы достаточно иметь несколько бомб под строгим контролем.

В конце концов Трумэн пришел к пересмотру своего первоначального подхода к ядерной политике. Уже перед взрывом бомбы «Джо-один» в Сибири производство американских бомб начало ускоряться в соответствии со стратегическими планами распространения ядерного оружия. Как только русские добились успеха, «украв» американскую «святую надежду», потребовалось немного аргументов, чтобы убедить Трумэна в необходимости удержать превосходство в гонке ядерных вооружений путем создания водородной бомбы. Столкнувшись с возражениями опытных экспертов относительно создания того, что некоторые откровенно осуждали как аморальное оружие геноцида, Трумэн задал только один вопрос: «Могут ли русские создать бомбу?».[34] Снова морали пришлось посторониться, уступив дорогу новой машине разрушения и представлениям о национальных интересах. В течение определенного времени личный опыт Трумэна, связанный с принятием решения относительно Хиросимы-Нагасаки, влиял на его послевоенную ядерную политику. В конце концов эти личные уроки военного времени уступили место другим урокам, которые извлекались из начавшейся «холодной войны».