Черчилль, Эйзенхауэр и разрядка, 1953–1955

Питер Г. Бойл

(Ноттингемский ун-т, Англия)

Перевод В.А. Коленеко, М.М. Сиротинской.

Главной целью Уинстона Черчилля как главы правительства Великобритании в период с октября 1951 г. по апрель 1955 г. стало проведение встречи в верхах с Советским Союзом, который, как он полагал, стремился к разрядке в отношениях между Востоком и Западом. Будучи одним из признанных военных лидеров, Черчилль хотел послужить и делу мира. Однако ему пришлось встретиться с сопротивлением как чиновников британского Министерства иностранных дел, так и своего боевого товарища Дуайта Д. Эйзенхауэра. Стремление Черчилля достичь разрядки в общих чертах было давно известно, но открытие доступа к переписке между Черчиллем и Эйзенхауэром, содержащейся в бумагах премьер-министра в Национальном архиве Великобритании в Лондоне и Библиотеке Эйзенхауэра в г. Абилен (штат Канзас), позволяет полнее и детальнее исследовать этот вопрос.

Во время революции в России Черчилль был твердым сторонником интервенции в нее союзников и впоследствии не принес должных извинений по этому поводу. «Если бы меня как следует поддержали в 1919 г., – заявил он, выступая в Вашингтонском пресс-клубе в июне 1954 г., – я думаю, нам удалось бы задушить большевизм в колыбели, но все только разводили руками, восклицая: “Какой ужас!”»[[1]] После прихода к власти Гитлера Черчилль благоприятствовал политике сближения России с западными странами и до и после вторжения гитлеровской Германии в СССР в июне 1941 г., видя в последнем естественного союзника в борьбе против нацизма. «Если Гитлер вторгся в ад, — образно говорил он, — то у меня по крайней мере есть основания благосклонно относиться к дьяволу»[[2]]. В течение войны он несколько раз встречался со Сталиным – дважды в Москве и Тегеране, в Ялте и Потсдаме – и рассчитывал продолжить и в мирный период такие контакты. Однако “триумф и трагедия” советской политики в конце войны, описанные Черчиллем в последнем томе его труда «История второй мировой войны», привели к тому, что за победой последовала “холодная война”. Мартовская (1946 г.) речь Черчилля в г. Фултоне (штат Миссури) о железном занавесе создала ему в России известность самого антисоветского политического деятеля Запада. В ней он призывал западные страны к единству и стойкости перед лицом советской угрозы. После создания НАТО, реализации плана Маршалла и перевооружения стран Запада замысел Черчилля приобрел двойственный характер: с одной стороны, политика силы, с другой – поиск приспособления. Судя по его письму министру иностранных дел Энтони Идену, он не считал, что “стремление к установлению дружественных отношений с Россией противоречит плану создания сильной коалиции против возможной советской агрессии». Напротив, это представлялось ему делом очень своевременным, ибо русские, по его мнению, “могли быть друзьями и жить в мире только с теми, кто силен, как они, или еще сильнее, чем они»[[3]].

Черчилль прервал переговоры со Сталиным посреди Потсдамской конференции в 1945 г., как только стали известны результаты выборов в Великобритании. После ошеломившей всех победы Лейбористской партии Черчилля в Потсдаме сменил Клемент Эттли – по иронии судьбы именно в тот момент, когда Черчилль пытался убедить Сталина в необходимости проведения свободных выборов в Восточной Европе. (После возвращения в 1951 г. к власти Черчилль телеграфировал Сталину: «Теперь, когда я снова на службе в правительстве Ее Величества, позвольте мне ответить на Вашу прощальную телеграмму из Потсдама в августе 1945 г.: С уважением! Уинстон Черчилль”[[4]].) Он добивался встречи со Сталиным в 1951–1952 гг., однако в последний год администрации Трумэна это оказалось невозможным, следовало возобновить попытку лишь после президентских выборов в США в 1952 г. В июне 1952 г. в беседе с личным секретарем Джоном Колвиллом Черчилль заметил, что “в случае избрания Эйзенхауэра президентом США опять представится возможность мирного урегулирования отношений с СССР совместными усилиями Большой тройки. Уже только ради этого стоило остаться главой правительства». Учитывая свои хорошие деловые контакты с Трумэном, Черчилль воздерживался от каких-либо высказываний о замене последнего Эйзенхауэром и республиканцами. С другой стороны, тесное военное сотрудничество и личная дружба Черчилля с Эйзенхауэром вселяли надежду, что и тот поддержит его планы, особенно идею организовать встречу с руководством Советского Союза[[5]].

Однако отношение Эйзенхауэра к СССР в послевоенные годы существенно изменилось. В 1945 г. он весьма охотно сотрудничал с советским военным руководством в Берлине, в частности с командующим маршалом Жуковым. В августе того года Эйзенхауэр посетил Москву, появление их с Жуковым на трибуне стадиона “Динамо” приветствовалось дружелюбной публикой (это была последняя демонстрация советско-американского военного сотрудничества). Некоторые советские акции первых послевоенных лет президент США квалифицировал как измену бывших союзников, его отношение к России стало особенно враждебным после блокады в 1948 г. Берлина[[6]]. Очевидно, что Эйзенхауэр был не готов принять предложение Черчилля. К тому же Джон Фостер Даллес и Государственный департамент в целом были против реализации подобной идеи[[7]]. Британский посол в Соединенных Штатах Роджер Мейкинс отмечал по этому поводу, что “американцы опасаются международных конференций. Заблуждение, что простодушные американцы не ровня ловким и беспринципным иностранцам, что их представителей легко обмануть, преодолевается с большим трудом. Они боятся попасть в западню русских или что им придется идти по тропе, проложенной союзниками, а скорее, того и другого”[[8]]. В период между выборами и инаугурацией Эйзенхауэра (5–7 января 1953 г.) Черчилль, будучи в Нью-Йорке, предложил ему как можно скорее организовать встречу со Сталиным и принять в ней участие, в случае отказа он был готов поехать на встречу один. Эйзенхауэр не связал себя ни обещанием, ни поддержкой[[9]].

5 марта 1953 г. в связи со смертью Сталина обстановка коренным образом изменилась. В одном из ранних писем президента к премьер-министру (их переписка продолжалась вплоть до отставки Черчилля) последний упорно настаивал на реализации своего замысла – скорейшей встрече с новыми советскими лидерами. «Я чувствую, — писал Черчилль, — что мы оба и каждый в отдельности должны отдавать себе отчет: а была ли сделана какая-либо попытка перевернуть лист, чтобы новая страница началась с чего-то более связного, чем серия случайных и опасных инцидентов в контактах между двумя частями мира»[[10]]. Это не убедило Эйзенхауэра. “Я сомневаюсь, — отвечал он, – в целесообразности официальной многосторонней встречи, поскольку таковая предоставит нашему оппоненту, как часто случалось в прошлом, возможность использовать ее для создания препятствий любому справедливому усилию с нашей стороны, направленному против фабрикуемой Советами пропаганды”[[11]]. Взамен президент решил сделать такой подход главной темой своего выступления перед членами Американского общества газетных издателей, намеченного на 16 апреля. Черчилль не советовал выступать с подобной речью, в особенности если доказательства хорошего поведения Советов рассматриваются в ней как условие для разрядки. “Мир возлагает большие надежды, — писал Черчилль Эйзенхауэру 11 апреля, — на то, что умонастроение многомиллионных масс России меняется, что может привести к скорым и далеко идущим последствиям, а возможно, и к революции… Мы не можем быть сторонними наблюдателями того, что Вы теряете в ожидании, пока характер и цели изменений в СССР будут определены в полной мере»[[12]]. Эйзенхауэр решил все же выступить с запланированной речью, но заверил Черчилля, что “постарается построить ее таким образом, чтобы не заморозить в зародыше нежные ростки благопристойности, если они наконец действительно появятся»[[13]].

После того как речь Эйзенхауэра, произнесенная 16 апреля, вызвала чрезвычайно благоприятные отклики в Великобритании и во всем мире, включая Соединенные Штаты, Черчилль написал ему 21 апреля, что теперь, вероятно, произойдет изменение общественного мнения в поддержку проведения встречи в верхах. “Какова Ваша позиция на этот счет? — спрашивал он. – По-моему, для трех держав-победительниц, расставшихся в Потсдаме в 1945 г., лучше всего было бы встретиться снова вместе»[[14]]. Эйзенхауэр несколько охладил пыл Черчилля: «Мы не должны торопить ход событий, — отвечал он, – рискуя породить несбыточные надежды продвижения на пути к примирению, которое было бы неоправданным. Это не значит, конечно, что я отрицаю возможность и желательность встречи трех западных держав в соответствующее время»[[15]]. После этого Черчилль решил отправиться в Москву один. 4 мая он послал Эйзенхауэру проект предполагаемого послания В.М. Молотову, в котором предлагал последнему следующее: “Хотелось бы знать Ваше мнение относительно моего приезда в Москву с целью возобновления наших отношений, сложившихся в годы войны, и встретиться с Маленковым и другими лидерами Вашей страны. Я вовсе не считаю, что нам удастся решить какую-либо из серьезных проблем, от которых зависит ближайшее будущее мира, и все-таки, мне кажется полезным продолжить наше дружеское знакомство вместо безличной дипломатии и пропаганды»[[16]]. В ответном письме Эйзенхауэр, резко возражая против предложения Черчилля, отмечал, что переговоры по перемирию в Корее идут плохо, а он рассматривал это как первое испытание серьезности коммунистических намерений. Он писал далее, что если Черчилль поедет в Москву один, то “влияние этого демарша на конгресс, который приступает к обсуждению Программы совместной обороны и вопроса о продлении закона о взаимной торговле, может быть непредсказуемым». Черчилль был глубоко разочарован. “Я с трудом верю в то, что мы сможем добиться чего-либо путем полного отрицания, — отвечал он, — и Ваше послание ко мне, конечно же, не прибавляет надежды»[[17]].

11 мая, выступая в Палате общин с пространной речью, Черчилль высказал свое пожелание встречи в верхах. Премьер-министр Франции Рене Майер тотчас отреагировал на это заявление. Опасаясь англо-американского сговора и изоляции Франции, он предложил 20 мая Эйзенхауэру провести совещание глав правительств Великобритании, Франции и Соединенных Штатов и обсудить возможность встречи в верхах четырех держав. Черчилль не хотел участия Франции, но после телефонного разговора 20 мая с Эйзенхауэром уступил, учтя ту роль, которую играла Франция в Индокитае и НАТО[[18]]. Подготовленная встреча трех держав на Бермудских островах, к великому сожалению Черчилля, несколько раз откладывалась по причине отставки французского правительства и невозможности сформировать новый кабинет. Наконец удалось назначить точную дату встречи – 8 июля, но 23 июня у Черчилля случился апоплексический удар, и она опять была отложена. Сложилось мнение, что Черчилль при смерти и уж во всяком случае уйдет в отставку, но он стал выздоравливать и, хотя сообщил Эйзенхауэру о характере его заболевания, в официальном же заявлении было сказано лишь, что премьер-министр занемог от переутомления[[19]]. На протяжении двух последующих лет самочувствие Черчилля то улучшалось, то ухудшалось изо дня в день, тем не менее он вполне успешно справлялся со своими обязанностями. Вот почему на него не оказывалось общественного давления с целью подать в отставку, хотя Иден и другие члены правительства, как и Эйзенхауэр, считали, что Черчиллю пора уйти в отставку, ибо семьдесят восемь лет – это возраст, когда политику такого ранга следовало уступить место более молодому человеку[[20]].

На совещании министров иностранных дел трех держав, состоявшемся в июле в Вашингтоне (а не на Бермудах, как планировалось ранее), лорд Солсбери, временно исполнявший обязанности министра иностранных дел из-за болезни Идена, отстаивал точку зрения Черчилля, полагая, что целесообразнее провести сначала встречу глав правительств с советскими лидерами, а затем уже совещание министров иностранных дел, а не наоборот[[21]]. Черчилль особо выделил этот момент в письме Эйзенхауэру от 17 июля и настаивал на “предварительном обсуждении главами правительств всех проблем в неформальном духе. Я уверен, — писал он, — это даст гораздо больше шансов, чем если мы встретимся лишь после того, как министры иностранных дел проработают все детали данного вопроса»[[22]]. Однако Даллес и французский министр иностранных дел Жорж Бидо предпочитали вначале провести совещание министров иностранных дел, и Эйзенхауэр разделял их точку зрения. «Согласие на встречу с русскими лишь для беседы на общие темы таит для нас определенную опасность, – писал он Черчиллю. – Мне нравится встречаться на неформальной основе только с теми, кому я могу доверять как друзьям… Но совсем другое дело пойти на такую встречу с теми, кто может использовать ее для создания препятствий. Я предпочел бы начать с совещания наших министров иностранных дел, на котором можно обсудить ограниченный и специфический круг вопросов»[[23]].

Черчилль чувствовал себя очень подавленно: с одной стороны, взрыв советского термоядерного устройства 12 августа 1953 г. означал, что война стала менее вероятной из-за огромной разрушительной силы атомной бомбы, с другой – были очевидны последствия такой войны, если она все же начнется, для столь небольшой страны, как Англия[[24]]. И хотя эти размышления усилили его решимость провести встречу с Советами, он был одинок в достижении этой цели.

Эйзенхауэр, по свидетельству Солсбери, являлся “неистовым русофобом»[[25]]. К тому же американцам было известно, что Иден, Солсбери и такие специалисты по Советскому Союзу из британского министерства иностранных дел, как Фрэнк Робертс, Уильям Хейтер, Пол Мейсон и Томас Браймлоу скорее разделяли позицию Эйзенхауэра, нежели Черчилля. «Новое советское правительство… говорит о сосуществовании, — сообщал британский посол в СССР Хейтер, — но, похоже, представляет себе это как сосуществование змеи и кролика. Единственно реальными представляются изменения в методах. Маленков, судя по всему, пришел к заключению, что методы Сталина были слишком грубы… Отныне будут, вероятно, приняты другие, более изощренные способы ослабления Запада»[[26]]. Члены Атлантического комитета британского кабинета пришли к выводу, что новые шаги советского руководства к примирению, “возможно, представляют большую опасность для единства западных стран и поддержания их военной и экономической мощи, чем дубовая ксенофобия, продемонстрированная Сталиным… Мы не должны успокаиваться, полагаясь на мнимую безопасность»[[27]].

Черчилль пытался встретиться с Эйзенхауэром в октябре 1953 г. Но безуспешно. После отказа СССР от проведения совещания министров иностранных дел из-за неприятия Западом таких условий, как включение в число его участников коммунистического Китая, британский премьер-министр предложил, чтобы отложенная встреча глав правительств состоялась на Бермудах в начале декабря, и его просьба была удовлетворена[[28]]. Черчилль прибыл на Бермудские острова в лучшем настроении. Ему пришлась по душе книга, взятая в поездку, — историческая новелла С. Форестера «Смерть французам»[[29]]. Главное, он был доволен тем, что наконец ему представился случай изложить свои доводы непосредственно Эйзенхауэру. На первом пленарном заседании, 4 декабря, Черчилль заявил: “Принятие нами решений по ряду вопросов зависит от того… какова будет новая политика Советского Союза, произошли ли серьезные изменения в этом могучем организме после смерти Сталина?..» У него было предчувствие, что напрашивается положительный ответ. Поэтому, доказывал он, “ради благих целей мы не должны отвергать ни одно предложение, способствующее нормализации отношений. Не следует вызывать недоверие, истолковывая превратно каждое предложение Советов… Наш курс – проведение двойственной политики: с одной стороны, с позиции силы, с другой – мы в любой момент должны быть готовы к изменению ситуации к лучшему, даже если придется пойти на незначительный умозрительный риск»[[30]]. В свою очередь, Эйзенхауэр ни в малейшей степени не хотел рисковать. По словам личного секретаря Черчилля Джона Колвилла, Эйзенхауэр выступил с «короткой, страстной речью, выдержанной в грубейших тонах. Он заявил, что не разделяет убежденности премьер-министра в том, будто бы в советской политике наметились новые подходы. Россия – уличная девка, и не важно, какое на ней платье – новое или всего лишь заштопанное старое, по сути она все равно остается проституткой. У Эйзенхауэра было намерение вытеснить ее с тех позиций, которые она тогда занимала, на задворки. Я сомневаюсь, говорил ли кто-нибудь на международной конференции в таком тоне. Все испытывали большую неловкость”[[31]]. Эйзенхауэр решил проводить новый политический курс, а именно: атом – для мира; в речи, произнесенной на заседании ООН, он предложил сотрудничество в области использования атомной эрнергии в мирных целях, считая, что таким способом можно проверить истинные намерения Советов[[32]]. Более того, поскольку Советское правительство в ноте от 26 ноября 1953 г. отказалось от тех заведомо неприемлемых для Запада оговорок, которыми оно обусловливало свое участие в совещании министров иностранных дел, внешнеполитические ведомства Франции и Британии (вопреки плану Черчилля) настояли на его проведении – до встречи глав правительств – с целью обсуждения немецкой и австрийской проблем. Черчилль был подавлен. Он обратил внимание Идена на текст принятого 7 декабря конференцией на Бермудах заключительного коммюнике, заметив, что оно не отражает ни малейшего желания участников конференции способствовать улучшению отношений с Россией. «Мы все объединились против русских… Многие люди могут подумать, что мы умышленно движемся к гибели»[[33]].

На Берлинской конференции (январь-февраль 1954 г.) по германской и австрийской проблемам, как и следовало ожидать, между участниками возникли разногласия, не обошлось без взаимных упреков. Атмосфера конференции, а также то, что советская делегация решительно отвергла его предложение об использовании атомной энергии в мирных целях, убедили Эйзенхауэра в правильности его позиции в отношении советского правительства. Он писал Черчиллю о выпадах Молотова в Берлине: “Когда обвинения становятся такими грубыми, что сродни оскорблениям, когда прибегают к наглой лжи и прямой клевете, то порой я начинаю сомневаться, не наносим ли мы себе вреда, позволяя всему миру думать, будто готовы все это смиренно переносить и ничего не предпринимать»[[34]].

В свою очередь, Черчилль в марте 1954 г. вернулся к прежней теме. Он писал Эйзенхауэру: “Я снова предлагаю организовать встречу трех глав правительств. Люди должны иметь возможность достигать соглашения друг с другом, невзирая на то, какие глобальные – подчас недоступные их пониманию – проблемы, порой у них не возникали. Я даже допускаю, что несколько простых слов, внушающих страх, могут настолько поразить присутствующих, что они способны навсегда избавить мир от ядерного монстра”. Эйзенхауэр ответил, что встреча глав правительств скорее осложнит, нежели улучшит ситуацию, особенно если учитывать намеченную на начало апреля Женевскую конференцию по Индокитаю[[35]]. Однако он одобрил идею Черчилля посетить Вашингтон в июне 1954 г.

Находясь с визитом в Белом доме с 25 по 29 июня, Черчилль был тепло встречен президентом, лидерами конгресса и восхищенной американской публикой. Но ему мало чего удалось добиться у Эйзенхауэра в отношении встречи на высшем уровне. Поэтому 4 июля, не ставя в известность Эйзенхауэра, он послал ноту Молотову, в которой предлагал “дружественную встречу лидеров двух государств, без определенной повестки дня, с единственной целью – найти приемлемый способ сосуществования друг с другом, при условии роста взаимного доверия, смягчения напряженности, и общего благосостояния…” “Эти переговоры, — писал он далее, — стали бы первым шагом на пути к более широким контактам, где можно ожидать решения многих вопросов. Однако пока это всего лишь личное пожелание, а не официальная точка зрения». 7 июля Молотов ответил принципиальным согласием. Узнавший вскоре о контактах Черчилля с Молотовым Эйзенхауэр был возмущен. Он писал Черчиллю: «Тот факт, что Ваше послание Москве было отправлено сразу же после Вашего отъезда из США, похоже, производит более сильное впечатление, нежели Ваши осторожные высказывания о том, что на нашей встрече (т.е. Эйзенхауэра и Черчилля в США. – Примеч. переводчиков) Ваш план был более или менее одобрен»[[36]]. Эйзенхауэр поручил Даллесу проследить, чтобы его ответ (по сути протест) пошел по дипломатическим каналам и Иден смог с ним ознакомиться[[37]]. Затем Черчилль столкнулся с противодействием членов собственного правительства, возмущенных тем, что нота от 4 июля не была с ними согласована; они потребовали обсуждения возникшей проблемы полным составом кабинета до того, как Советскому правительству будет отправлено новое послание[[38]]. И хотя 20 июля Эйзенхауэр прислал примирительное письмо, в котором писал: “Я так и не смог заставить себя полностью поверить в успех данной авантюры, но искренне желаю, чтобы Вы извлекли из нее что-нибудь стоящее, невзирая на мрачные прогнозы”[[39]], – тучи, по мере приближения дня заседания кабинета 27 июля, сгущались: Солсбери угрожал отставкой, Иден был взбешен. 24 июля Молотов в ответе на послание британского министра иностранных дел от 7 мая выдвинул требование — созвать совещание 32 государств для обсуждения советских предложений, касающихся создания системы коллективной безопасности в Европе. Черчилль написал Молотову 27 июля, что он предполагал обсудить с членами кабинета возможность встречи с Маленковым в начале августа в надежде подготовить почву для будущего совещания трех или четырех государств, но предложение Молотова о созыве конференции по европейской безопасности свело вероятность такой встречи к нулю[[40]].

Эйзенхауэр пытался привлечь внимание Черчилля предложениями иного характера, в частности предусмотреть публичные выступления на такую тему, как права народов на самоуправление и подготовленность к нему колониальных народов. Как и следовало ожидать, предложение это не вызвало энтузиазма у убежденного империалиста. Вот что он ответил: “Те чувства и идеи, которые отражает Ваше письмо, полностью согласуются с политикой, проводимой всеми колониями Британской империи. В этой связи я должен признать, что, будучи ретроградом, весьма скептически отношусь к возможности предоставления избирательного права дикарям»[[41]]. Далее Черчилль обратился к своей излюбленной теме; и хотя Молотов окончательно лишил его надежды на совещание на высшем уровне, он с большим воодушевлением писал Эйзенхауэру о важности такой встречи. “Будущие поколения, — доказывал он, — не поймут, почему в столь серьезный момент главы государств не сумели достичь согласия путем взаимоприемлемых решений по основным, кардинальным проблемам… Представьте себе, что Вы и Маленков никогда не встречались или что он никогда не выезжал из России и что в обеих странах лишь нагнеталась атмосфера вражды в целях взаимного уничтожения». Явно отдавая предпочтение идее созыва совещания на правительственном уровне, а не на уровне министров иностранных дел, Черчилль с иронией писал: “Может быть, главы правительств вообще не должны встречаться. Возможно, гуманитарные проблемы слишком сложны для того, чтобы их решали сами люди. Наверное, с этими проблемами могут справиться только министерства иностранных дел, а мы подождем и посмотрим, как будут обстоять дела через год или два, когда все мы приблизимся к краю бездны. Настоящий момент, я думаю, самое благоприятное время для переговоров на высшем уровне. Весь мир хочет этого»[[42]].

Противники переговоров на высшем уровне в 1953–1954 гг. в качестве одной из причин невозможности таковых ссылались на необходимость прежде всего завершения создания Европейского Оборонительного Сообщества, что позволило бы Западной Германии перевооружиться как части объединенных вооруженных сил. Вопрос о ратификации плана создания Европейского Оборонительного Сообщества вызвал разногласия в палате депутатов французского парламента. 30 августа 1954 г. депутаты высказались против создания ЕОС. Кроме того, после заключительных лондонских и парижских соглашений развернулась кипучая дипломатическая активность по включению на взаимоприемлемых условиях Западной Германии в НАТО. Черчилль понял, что, пока данный процесс не завершится, совещание на высшем уровне не состоится. Он, однако, ожидал, что лондонские и парижские соглашения будут ратифицированы в начале октября 1955 г., и тогда можно будет провести встречу на высшем уровне. 7 декабря 1954 г. он с уверенностью сообщал Эйзенхауэру: «Мы сможем добиться созыва совещания на высшем уровне с участием представителей нового режима в России и мы оба – Вы и я – будем присутствовать на нем…” “Именно в надежде на такую встречу, — писал он далее, — я продолжаю оставаться на своем посту дольше, чем желал бы или планировал. Я надеюсь, что Вы также будете се добиваться – это та цель, достигнув которой мы не только ничего не потеряем, а, напротив, создадим условия для более безопасного сосуществования». Эйзенхауэр дал обескураживающий ответ: «Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем мы узнаем, чего мы добились благодаря лондонским и парижским соглашениям; все указывает на то, что, если они будут одобрены, русские, скорее всего, начнут играть по “жестоким правилам», во всяком случае в течение какого-то непродолжительного периода… С учетом всего этого я просто вынужден признать, что совещание на высшем уровне не то мероприятие, которое следует планировать на ближайшее время»[[43]].

Тогда Черчилль уже окончательно решил подать в отставку – он неоднократно после 1951 г. обещал это сделать, но всякий раз передумывал. На этот раз он не колебался и оставался на посту только в связи с предполагавшейся поездкой Эйзенхауэра на переговоры в Париж, приуроченные к 10-й годовщине Дня победы, 8 мая 1955 г. Черчилль считал, что эта поездка могла бы предшествовать переговорам с Советами. Но визит Эйзенхауэра в Париж не состоялся, и 22 марта Черчилль известил президента об уходе в отставку, что произошло 8 апреля[[44]].

После ратификации парижских и лондонских соглашений и подписания договора с Австрией в мае 1955 г. согласие о проведении совещания на высшем уровне, которого так добивался Черчилль, было достигнуто – оно состоялось в Женеве в июле 1955 г. Накануне встречи Эйзенхауэр писал Черчиллю: “Как Вы знаете, я уверен в том, что до этого момента западные страны не могли, не утратив достоинства, решиться на проведение совещания глав правительств четырех держав. В то же время я испытываю определенное сожаление по поводу того, что его отсрочка, вызванная постоянным враждебным отношением Советского Союза к НАТО, помешала Вашему в нем участию». Черчилль выразил радость по поводу того, что “встреча на высшем уровне наконец-то состоится…» “Я никогда, – писал он, — не льстил себя тщетной надеждой на то, что отношения между народами коренным образом трансформируются, но я уверен, что до тех пор, пока мы не ослабим узы нашего союза или не откажемся от скоординированных действий против Советского Союза, нам не удастся убедить Советы и русский народ в целом, что мирное сосуществование отвечает и их интересам»[[45]].

Конференция способствовала зарождению так называемого духа Женевы, с присущими ему дружественными отношениями между советскими и западными лидерами и общей атмосферой доброжелательства. Но она не дала конкретных результатов; следующая же встреча министров иностранных дел в октябре 1955 г. вновь выявила глубокие противоречия между ее участниками; гонка вооружений не была приостановлена, а Венгерская революция 1956 г. в полной мере возвратила мир к «холодной войне».

Имела ли принципиальное значение отсрочка в проведении совещания на высшем уровне — с момента смерти Сталина до лета 1955 г., когда прошло уже несколько месяцев после отставки Черчилля? Ответ на этот вопрос потребовал бы всестороннего анализа целей внешней политики Советского Союза при преемниках Сталина и серьезного изучения проблем, касавшихся Германии, Австрии, Восточной Европы, Кореи, торговли между Западом и Востоком, разоружения и других политических факторов, таких, как маккартизм и влияние военно-промышленного комплекса. Однако в целом можно утверждать, что в начале 50-х годов разрядка международной напряженности имела мало шансов на успех. Что же касается Запада, то «холодная война» и гонка вооружений там прочно вошли в обиход в конце 40-х годов и особенно в связи с началом перевооружения в 1950 г. Правительства Британии и США вынуждены были постоянно добиваться поддержки общественностью высокого уровня военных расходов, и для них всякие заигрывания с разрядкой являлись неприемлемым риском. К тому же влиятельные внеправительственные круги были заинтересованы в ужесточении подобного курса. Поэтому западные страны провозгласили политику “устрашения”, которая, с их точки зрения, представляла собой наиболее верный путь к миру. Черчилль, последовательный сторонник политики “устрашения», утверждал, что она совместима с разрядкой. Его двойственный подход – применение силы, с одной стороны, поиски компромиссов — с другой, – был призван не только обеспечить Западу безопасность, но и дать надежду на ослабление “холодной войны» и гонки вооружений. Он пытался разорвать порочный круг, когда любой шаг Советского Союза к примирению трактовался как мирное наступление с целью подрыва поддержки общественностью на Западе гонки вооружений или рассматривался с опаской, что исключило бы даже перспективу разрядки напряженности. Черчилль, по словам его друга Бернарда Баруха, хотел “нарушить психологическую цепь времен” и смягчить идеологический конфликт путем личных контактов[[46]]. Его неудачу можно объяснить тем, что в 1953–1955 гг. не существовало реальных условий для разрядки. Однако, возможно, неудача этого великого человека, убежденного антикоммуниста, – свидетельство того, что институты и отношения “холодной войны» так глубоко укоренились, что независимо от реакции Советского Союза на западные предложения, успешная реализация разрядки представлялась сложнейшей проблемой для любого государственного деятеля в последующие десятилетия.