Ни мертвым, ни красным: становление ядерной стратегии США и новое мышление

А.И. Шаскольский

Мы должны мыслить по-новому
и действовать по-новому.

Авраам Линкольн

Вынесенный в эпиграф завет Линкольна, освободителя рабов, располагает к тому, чтобы напомнить: было время, когда рабство казалось неизбывным, вечным предначертанием роду человеческому; и ныне ядерное оружие многим представляется злом неизбежным…

Исследователь, вознамерившийся выяснить историю формирования нового политического мышления, обнаружит среди источников множество общечеловеческих, «библейских» заповедей, этических норм и ценностей. Но не только это: часть представителей нового мышления ранее других сумели понять очевидную беспрецедентность ядерного оружия и заявить о его невместимости в каноны внешнеполитической этиологии доядерной эпохи. И обнародованы эти прозрения были впервые — к чему лукавить – не Генеральным секретарем ЦК КПСС, а учеными и политиками на Западе. Причем все основные антиядерные идеи были высказаны тремя послевоенными президентами США – Трумэном, Эйзенхауэром, Кеннеди. Никаких принципиально новых постулатов в последовавшую четверть века ни на Востоке, ни на Западе выдвинуто не было.

Разумеется, речь идет не о том, чтобы провозгласить американских президентов «отцами-основателями» нового политического мышления – президентам (или, скорее, их советникам) в заслугу может быть поставлена лишь способность воспринимать провидческие идеи, генерировавшиеся преимущественно учеными. Более того, те же самые президенты, из уст которых некогда прозвучали гуманистические заповеди ядерного века, не раз противореча себе, возвращали американскую политику в мир доядерных нравов и принципов.

После второй мировой войны считалось, что национальной безопасности США угрожает, во-первых, распространение международного коммунизма, во-вторых, вероятность третьей мировой войны. Исходя из этого, правительство ставило сверхзадачу американской внешней политики – сдерживание/отбрасывание, а в идеале – ликвидация обеих угроз. Отчаянный лозунг «Лучше мертвым, чем красным» отражал, доводя ее до крайности, главную внешнеполитическую установку – ни мертвым, ни красным.

Заметим, что основное внимание за редким исключением отечественные американисты – политологи, публицисты уделяли разоблачению агрессивно-милитаристских концепций американских аналитиков по проблемам войны, мира и американо-советских отношений. Ныне мы все больше сознаем мир не только как борьбу противоположностей (борьбу, как это подразумевалось в прошлом, на уничтожение – неудачная хрущевская реплика «мы вас закопаем» стала памятником крайностей этого мироощущения). «Звериный оскал американского империализма», подобно улыбке Чеширского Кота, долго не таял в воздухе, которым дышала наша американистика и командовавшая ею идеология.

Попытаюсь показать, как на почве реализма вызревали идейные предпосылки столь необходимого перехода от конфронтации к сотрудничеству в обеспечении национальной и международной безопасности. Очевидно, что для подобного анализа существенны такие компоненты нового политического мышления, как понимание неизбежности гибели цивилизации в случае ядерной войны; признание необходимости обращения вспять гонки вооружений вплоть до достижения предельно низкого уровня военного баланса, из которого исключаются ядерное и другие виды оружия массового уничтожения; приоритет силы политики, а не политики силы в качестве гаранта безопасности; осознание взаимозависимости как основы для международного сотрудничества в области безопасности и других глобальных проблем.

Каковы же материальные предпосылки становления нового мышления в США, т.е. каковы фундаментальные национальные интересы, предопределяющие перспективное направление американской политики в области национальной безопасности? На мой взгляд, они следующие.

1. Преобладающая часть представителей делового мира США, не связанная с военно-промышленным комплексом, заинтересована в международной стабильности, благоприятной для развития бизнеса, производящего основную массу товаров и услуг.

2. Бремя милитаризма становится все более тяжким грузом для национальных экономик в то время, когда резко обостряется международная рыночная конкуренция, углубляются сырьевые, энергетические, экологические проблемы.

3. Весьма чувствительный к научным прогнозам, «большой бизнес» не может игнорировать предупреждения ученых о самоубийственном характере современного ядерного оружия. С известной долей условности это можно назвать инстинктом самосохранения капитала.

4. Капитал предрасположен к росту, экспансии; в современных условиях мирная экспансия для него, безусловно, предпочтительней военной[1]. В ХХ веке практически все военные авантюры потерпели поражение (исключения последних лет – Гренада или Панама – говорят сами за себя) и, наоборот, экономическая экспансия приносит наиболее весомые плоды (потеснившая большинство великих держав Япония – наиболее яркий пример).

5. На ядерные арсеналы ассигнуется 15–20% бюджета Пентагона, но эта часть национальных расходов «омертвлена», ведь использование ядерного оружия «не практично», самоубийственно. Рационалистическое американское сознание все больше задается вопросом: насколько разумны эти затраты? К тому же усиливающаяся вероятность достижения соглашений о сокращении ядерных арсеналов повышает риск капиталовложений в ядерную «триаду»…

6. Острая конкуренция за рынки, рост интернационализации производства повышают заитересованность капитала в освоении богатейшего рынка стран бывшего социалистического лагеря. Экономическое сотрудничество с ними – неоспоримый аргумент в пользу мирного сосуществования как для предпринимателей, так и для лиц наемного труда (физического и умственного), когда для значительной части их занятость и доходы будут обеспечиваться не военными заказами, а взаимовыгодными контрактами с этими странами.

7. Наконец, политика перестройки и гласности в Российской Федерации (а также подобные процессы в КНР и других прежде «социалистических» странах), ведущая к размыванию «образа врага», «очеловечивающая» облик традиционного противника в глазах американцев, лишающая политику конфронтации массовой поддержки.

Новое мышление как наиболее адекватное отражение и переосмысление главных противоречий современного мирового развития, будучи, как любое научное знание, интернациональным, зародилось не в наши дни и первоначально развивалось преимущественно не в нашей стране. Известно, что еще в начале века, до первой мировой войны, поразительное предчувствие ядерной дилеммы обнаружил английский фантаст Г. Уэллс. Он предрек появление в середине столетия атомного оружия, из-за которого «война станет невозможной». Он же пророчески указал тогда на критическое противоречие ядерного века: невозможность военной силой обеспечить национальную безопасность и трагическое отставание мышления, политики и дипломатии от катастрофического прогресса военной техники, неспособность беспечного человечества, установить приоритет силы политики над политикой силы[2]. По сути, главные идеи нового мышления прозвучали более 80 лет назад, но тогда они оказались лишь «преждевременными истинами» (термин Ламартина). Заметим, что в доядерную эпоху элементы нового мышления возникали умозрительно – на основе предчувствия, интуиции; научная обоснованность их стала возможной уже после трагической увертюры ядерного века.

Еще до испытания первой атомной бомбы Нильс Бор писал президенту Рузвельту о том, что создано оружие «беспримерной мощи», которое «полностью изменит будущие условия войны», и предупреждал: бесконтрольное приумножение этого нового оружия лишает смысла любые временные преимущества, «которые могут быть перевешены постоянной угрозой человеческой безопасности»[3].

Первый призыв к новому мышлению уже на основе неопровержимых научных данных прозвучал вскоре после Хиросимы. Передовым умам человечества открылась необходимость изменения мышления, приведения его в соответствие с беспрецедентными реалиями ядерного века.

Р. Оппенгеймер, директор Лос-Аламосской лаборатории, через несколько дней после Хиросимы писал военному министру США Г. Стимсону о невозможности обеспечения национальной безопасности путем совершенствования военной технологии. Безопасность, писал «отец атомной бомбы», «может основываться только на том, чтобы сделать будущие войны невозможными»[4]. Выдающийся физик ясно представлял себе гибельность ядерной войны. В 1953 г. он сравнивал противостоящие ядерные колоссы «с двумя скорпионами в бутылке, каждый из которых способен убить другого, но только рискуя собственной жизнью»[5].

Наиболее известным призывом к новому мышлению стала фраза А. Эйнштейна, бессчетное число раз цитировавшаяся и воспроизводившаяся во многих вариантах: «Спущенная с цепи мощь атома изменила все, кроме нашего образа мышления, и поэтому мы дрейфуем в направлении беспрецедентной катастрофы»[6]. Великий физик до своих последних дней выступал за безъядерный и ненасильственный мир, став предтечей нового политического мышления.

Существует одна примечательная особенность американской ядерной стратегии, о которой писал ныне покойный патриарх этой области исследований Б. Броди: «Фактически все основные идеи и концепции о ядерном оружии и его использовании были рождены гражданскими специалистами, работавшими вполне независимо от военных»[7]. Заметим, что у нас голос невоенных исследователей этих проблем традиционно заглушался, а ведь еще в доядерные времена было сказано: «Война — слишком сложная штука, чтобы доверять ее генералам».

В 1946 г. была опубликована коллективная монография сотрудников Института международных исследований Йельского университета под редакцией Б. Броди «Абсолютное оружие. Атомная энергия и мировой порядок». В ней бесстрастно доказывалось, что в ядерной войне победа невозможна. В книге прозвучал ставший впоследствии знаменитым вывод: «До сих пор главной задачей нашей военной машины был выигрыш войн. Отныне ее главной задачей стало их предотвращение»[8]. Так обосновывалась необходимость достижения советско-американских соглашений по взаимной безопасности. «Какая разница, — вопрошал политолог Дж. Винер, — если города страны А будут разрушены в 9 утра, а страны Б – в 12 дня или наоборот?»[9].

Автор первого в США обобщающего труда «Изучение войны» (Чикаго, 1942) К. Райт в 1951 г. сделал следующий шаг в осмыслении «ядерной революции». Он показал, что сочетание обостряющейся конфронтационности международных отношений с прогрессирующим гипертрофированием ядерных арсеналов угрожает не только безопасности двух противостоящих лагерей, но и цивилизации в целом. Причем если в прошлом, как заметил А. Тойнби в своем капитальном труде «Изучение истории», критическое положение, аналогичное нынешнему, приводило к гибели локальную цивилизацию, то современная цивилизация сама по себе глобальна и не содержит на своей периферии, как это было в прошлом, зародыша новой, а это значит, что перспективы человечества могут быть зловещи, предупреждал К. Райт[10].

К величайшему прискорбию заинтересованных кругов США, в 1949 г. атомное устройство было испытано в СССР, и советский ядерный фактор из гипотетического стал реальным исходным компонентом в формулировании ядерной стратегии США. «Абсолютное оружие» в руках «абсолютного врага» стало источником апокалиптических фобий американских политиков и военных, неизменным оправданием гонки вооружений.

В свою очередь, все годы «холодной войны» ответственность за ее развязывание и периодическое обострение мы безоговорочно возлагали на США, причем вина нашего соперника выводилась уже из его «классовой природы» (наша же «классовая природа» по тому же принципу обеспечивала нам алиби на все случаи жизни). На самом деле не все было так просто.

В вульгарно-классовой системе координат сталинской международной политики напряженность и конфликт рассматривались как естественное состояние отношений между государствами с различными социальными системами, сотрудничество «пролетарского» государства с «буржуазным» – как эпизодическое исключение из общего правила, война — как неизбежное следствие обострения международных противоречий, разоружение — лишь как ритуальная тема во внешнеполитической пропаганде, ибо реализация такового в капиталистическом мире не возможна, а осуществима только после всеобщей победы социализма. «Для Сталина, – писал А. Даллин, профессор Стэнфордского университета, президент международного комитета по изучению СССР и Восточной Европы, – безопасность СССР была по сути производной от небезопасности всех остальных»[11]. За четверть века, с 1928 по 1953 г., Сталин произнес термин «мирное сосуществование» только в трех случаях и только в «экспортном исполнении» – в интервью корреспонденту Р. Говарду в 1936 г., в ответном письме кандидату в президенты США Г. Уоллесу в 1948 г. и в ответе на вопросы группы американских газетных редакторов в 1952 г. Ни в одном официальном документе Сталина за все эти годы термин не употреблялся[12].

Заокеанские «поджигатели войны» при всем их упоении новыми невероятными возможностями стратегического авиационного командования США не считали «хиросимизацию СССР» единственным вариантом разрешения американо-советских противоречий. Оценка военного и политического значения атомного оружия американским руководством не была изначально однозначной, Трумэн и некоторые деятели его администрации (прежде всего Г. Уоллес) отдавали себе отчет в беспрецедентной античеловечности ядерного монстра, желательности примирения с СССР. Однако последовательно уходят в отставку сторонники переговоров Уоллес, Бирнс, Кеннан, и конфронтационный курс, объявленный в доктрине Трумэна 12 марта 1947 г., превращается в доминирующую тенденцию политики США по отношению к СССР.

Примечательны ремарки Трумэна в частных беседах, когда давление «политиканских» соображений ослабевало, например такие: ядерная бомба «не является орудием войны», а служит «для уничтожения женщин, детей и безоружных людей»; но после восклицания Р. Оппенгеймера на приеме в Белом доме «На моих руках кровь!» – госсекретарю Д. Ачесону: «Никогда больше не приводите сюда этого человека»[13].

В прощальном обращении к нации покидавший пост президент Трумэн, уволивший в отставку за пропаганду идеи превентивной ядерной войны против СССР военно-морского министра Ф. Мэтьюза и начальника Военно-воздушного колледжа генерал-майора О. Андерсона, заявил: «Начать ядерную войну совершенно немыслимо для здравомыслящих людей». Однако это трезвое суждение прозвучало в то время, когда Пентагон с благословения того же Трумэна усилил подготовку к ядерной агрессии, а Комитет начальников штабов счел, что достаточным основанием для ядерного удара по СССР станет обретение Советским Союзом способности «напасть на Соединенные Штаты или обеспечить оборону против нашего нападения»[14] (выделено мною. – А.Ш.).

«Советский фактор» подвергся значительным изменениям в середине 50-х годов, и перемены эти затронули как военно-технические возможности, так и политические ориентации советского руководства. Во-первых, в СССР впервые появились бомбардировщики, способные нанести удар по США; во-вторых, правительство начало постепенно отказываться от догматов, господствовавших при «вожде всех времен и народов» и непоколебленных при нем никакими чудовищными реалиями наступившего ядерного века.

В середине 50-х годов, особенно после ХХ съезда КПСС, все очевиднее проявлялось стремление СССР покончить с гонкой вооружений и «холодной войной». Вариант «ограниченной холодной войны» в противовес ее «неограниченному варианту» (Ачесон-Даллес) начал обретать сторонников в правящих кругах США. Даже Даллес незадолго до смерти стал отходить от жесткого «ачесоновского» курса[15]. Но сколь-нибудь решительных изменений в ядерной стратегии США не произошло – эйзенхауэровская политика, несмотря на изобилие миролюбивой риторики, была даже концептуально агрессивнее трумэновской (от «сдерживания коммунизма» к «отбрасыванию» его), и попытки СССР утвердить принцип мирного сосуществования как основы американо-советских отношений, стремление Н.С. Хрущева в 1959–1960 гг. ограничить «холодную войну» не встретили понимания в США.

Так, уже в мае 1955 г. СССР выдвигает далеко идущие предложения по контролю в интересах разоружения; вместо поддержки этого беспрецедентного шага Эйзенхауэр в июле того же года выдвигает план «открытого неба», явно неприемлемый для СССР как направленный на получение разведданных и не включавший мер по разоружению. Причем президент знал, что независимо от советской реакции «открытое небо» он получит: менее чем через год начались полеты У-2 над СССР, а в августе 1960 г. со спутника ЦРУ «Дискаверер» советская территория была впервые сфотографирована из космоса[16].

Президент Эйзенхауэр неоднократно высказывался в духе нового мышления; он мог заявлять, что после испытаний термоядерного оружия невозможность победы в войне стала окончательно очевидной, мог выдвигать программу мирного использования атомной энергии и т.п. Так, в апреле 1953 г. (речь «Шанс для мира») будущий «крестный отец» военно-промышленного комплекса США говорил, что гонка вооружений ведет к «разграблению плодов труда каждого народа и каждой страны», грозит ядерной войной, а разоружение обеспечит «все полезное и необходимое для достойной жизни». Но если Эйзенхауэр время от времени рассуждал о мире и невозможности победы в ядерной войне, то его госсекретарь Дж. Ф. Даллес по словам либерального политолога Р. Барнета, «искренне верил, что даже разговоры о мире были опасными», а на совещании в Париже за закрытыми дверями в апреле 1954 г. озадачил союзников по НАТО следующим заявлением: «Соединенные Штаты считают, что способность использовать атомное оружие как обычное оружие является важным элементом обороны зоны НАТО перед лицом существующей угрозы…»[17] Не прошло и года, как эту тему – уже в открытую – обсуждал с журналистами Эйзенхауэр: если возникает необходимость использования ядерного оружия «по исключительно военным целям и для решения исключительно военных задач, я не вижу причин, почему его нельзя использовать точно так же, как вы использовали бы пулю или любое другое». Правда, впоследствии Эйзенхауэр оправдывался, что сказано это было для того, чтобы повлиять на китайцев (ответ на вопрос журналиста был дан во время вооруженного конфликта у тайваньских островов Кэмой и Мацу, на которые посягнула КНР)[18].

Способность Эйзенхауэра практически одновременно ставить Богу свечку, а черту кочергу заставляет не столько ломать голову над вопросом – в каком случае президент был искренним, сколько оценить его реальную политику в области ядерных вооружений. Таковая заслужила однозначную оценку: «… какие бы злые вещи ни говорили о нем, его (Эйзенхауэра) никак нельзя обвинить в действительных попытках сократить ядерный арсенал, на котором строилась вся его оборонительная стратегия»[19].

С исчезновением ядерной неуязвимости США в середине 50-х годов стало очевидным: любая победа в современной войне окажется пирровой, традиционный смысл победы утрачивался. Но ни военные, ни гражданские специалисты по стратегии в США не желали смириться с наступлением «ядерного пата», и вторая половина 50-х – начало 60-х годов ознаменовались попытками придать научную респектабельность концепциям ограниченной, в том числе ядерной, войны.

В предисловии к первому бестселлеру литературы по военной стратегии – книге Г. Киссинджера «Ядерное оружие и внешняя политика» – Г. Дин, бывший председатель государственной Комиссии по атомной энергии, писал о наступившем ядерном паритете – не точном равенстве сил, а «способности уничтожить друг друга». Сам Г. Киссинджер (заимствуя – без ссылки на источник – в основном идеи Б. Броди) писал, что всеобщая ядерная война перестала быть инструментом политики, ибо она лишает победу исторического смысла, так как такой катаклизм приведет к «социальному краху обоих соперников». Однако предотвратить катастрофу, считал Киссинджер, может только готовность к полномасштабной ядерной войне (что будет сдерживающим фактором для противника) и способность вести ограниченную ядерную войну[20].

Однако американская политология тех лет не только доказывала «разумность действительного».

В 1959 г. вышла книга Дж. Херца «Международная политика в ядерный век». В ней говорилось о достижении новой беспрецедентной стадии в развитии военной техники, когда итогом ее применения станет гибель цивилизации; об утверждении «планетарного мышления» (идее, выдвинутой в знаменитом «Манифесте» Рассела-Эйнштейна 1955 г.), мирном сосуществовании, принятии обязательства о неприменении первым ядерного оружия[21].

В ставшем классическим исследовании места и роли контроля над вооружениями в обеспечении национальной и международной безопасности – книге Т. Шеллинга и М. Халперина «Стратегия и контроль над вооружениями», впервые опубликованной в 1960 г., диалектически отмечается наличие не только борьбы, но и определенного единства противоположностей в военных отношениях с потенциальным противником. Это касается взаимной заинтересованности в недопущении развязывания войны, которая нежелательна обеим сторонам, в сокращении до минимума затрат и риска, порождаемыми военным противостоянием[22].

Долгое время среди военных аналитиков США популярна была модель «игры с нулевым результатом» – размер выигрыша одной стороны равен размеру проигрыша другой. Концепцию «игры с нулевым результатом» развивал Т. Шеллинг: «… сумма выигрышей участников не постоянна – больше для одного не означает меньше для другого. Существует общая заинтересованность в достижении взаимовыгодных результатов… Стратегия… исходит из возможности, что определенные результаты хуже (или лучше) для обоих претендентов»[23].

Эта простая, возрожденная из забвения истина достигла Белого дома лишь через пару лет после «шоковой терапии» Карибского кризиса; наиболее полно идеи взаимозависимости, взаимной заинтересованности США и СССР в обеспечении безопасности прозвучали в речи Дж. Кеннеди в Американском университете 10 июня 1963 г. Жить президенту оставалось менее полугода…

«Обратную зависимость» укрепления безопасности от усиления военной мощи констатировал ветеран-атомщик Г. Йорк в выступлении перед сенатской комиссией по иностранным делам конгресса США в 1963 г.: «Со времени окончания второй мировой войны военная мощь Соединенных Штатов неуклонно возрастала; параллельно с этим национальная безопасность Соединенных Штатов быстро и неудержимо уменьшалась… Я оптимист в том смысле, что это противоречие разрешимо; я пессимист лишь постольку, поскольку считаю, что в рамках науки и техники решение найти нельзя»[24].

Один из наиболее известных исследователей проблем войны и мира, У. Миллис, в 1961 г. расставил точки над і: «… продолжение нынешнего состояния международных отношений обречено рано или поздно породить катастрофу, в которой погибнут большинство ценностей цивилизации и все нынешние противостоящие военные лагеря… никакие стратегические изобретения, никакая новая политика „национальной безопасности“, никакое жонглирование системами вооружений не смогут изменить это предвидение… Проблема „справедливого и прочного мира“ просто не может рассматриваться и решаться классическими понятиями военной силы — понятиями „обороны“, „нападения“, „победы“, „поражения“, „свободы“, „порабощения“ или „мирового господства“, которыми мы продолжаем оперировать»[25].

Итак, уже в первые полтора десятилетия ядерной эры американскими учеными были высказаны основополагающие тезисы нового политического мышления. Но идеи эти оставались на периферии внешнеполитической мысли, считались либо наивно-нереалистическими, либо просто крамольными. Официальный Вашингтон продолжал уповать на американское военное превосходство и политику силы, пентагоновские стратеги разрабатывали планы применения ядерного оружия. Сторонники отхода от конфронтационного курса клеймились «умиротворителями» (термин явно отрицательного оттенка, скорее «потакатели»), приравнивались к сторонникам «умиротворения» Гитлера в конце 30-х годов (ролью «тоталитарного агрессора» наделялся Советский Союз).

Наиболее благоприятные возможности для американо-советского сближения появились в конце 50-х – начале 60-х годов. Прежде всего это ясная ориентация Н.С. Хрущева на ограничение «холодной войны», прекращение гонки вооружений, широкое экономическое и культурное сотрудничество с США. «У советского и американского народов – один общий враг: угроза войны и… победить этого врага можно лишь совместными усилиями, — утверждал советский руководитель и заверял: — Я… глубоко убежден, что все слои американского народа не хотят войны», за исключением «небольшой оголтелой группы в Пентагоне и поддерживающих ее милитаристских кругов»[26]. Сказано это было вскоре после инцидента с У-2 и несмотря на недружественную, негибкую позицию, занятую президентом Эйзенхауэром после провала шпионской миссии Пауэрса.

Неоднократно отмечался реализм выступлений президента Дж. Кеннеди по проблемам американо-советских отношений и предотвращения ядерной войны. Вступая на пост президента, он обратился «к тем странам, которые могли бы стать противником США», с предложением «заново начать поиски мира, прежде чем темные силы разрушения, выпущенные на волю наукой, поглотят все человечество в результате преднамеренного или случайно возникшего самоуничтожения… Пусть обе стороны выяснят, по каким проблемам мы сходимся, а не обостряют проблемы, по которым мы расходимся»[27].

В целом ряде выступлений президента звучали мотивы, которые мы вправе соотнести с новым политическим мышлением: гибельность гонки ядерных вооружений, необходимость международного сотрудничества ради ликвидации термоядерных арсеналов, невозможность обеспечить безопасность силовыми мерами и т.д. «Человечество должно покончить с войной – или война покончит с человечеством»; «риск, связанный с разоружением, бледнеет в сравнении с риском, связанным с неограниченной гонкой вооружений», — говорил Кеннеди осенью 1961 г., когда в ООН обсуждалась программа всеобщего и полного разоружения[28]. Хотя в 1961 г. Кеннеди публично заявлял о том, что американское оружие никогда не будет использовано для нанесения первого удара, де Голлю он конфиденциально сообщил о готовности США нанести первый ядерный удар, а его министр обороны Р. Макнамара внедрял в Пентагон новую, «контрсиловую» стратегию, исходившую из целесообразности первого удара и ограниченной ядерной войны[29].

Разложение партитуры политической риторики «на два голоса» – феномен американской политической машины (хотя популярен и в других странах). Согласно этому раскладу, президент и госдепартамент во главе с госсекретарем нередко на публике отдают дань миролюбивым заверениям, а Пентагон «знает свое дело»…

Наиболее полно в эти годы элементы нового мышления проявились в первом официальном советско-американском документе, включавшем ясные установки на всеобщее и полное разоружение. Это было «Совместное заявление о согласованных принципах для переговоров по разоружению», известное в США как соглашение Макклоя-Зорина. Оно было стимулировано советской Декларацией о всеобщем и полном разоружении, внесенной на рассмотрение сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 1959 г. и единодушно одобренной 20 ноября того года.

В «Совместном заявлении» провозглашались такие беспрецедентные задачи, как роспуск воруженных сил; ликвидация военных баз; прекращение производства вооружений, ликвидация их или переоборудование для использования в мирных целях; ликвидация всех запасов ядерного, химического, бактериологического и других видов оружия массового уничтожения и всех средств доставки этого оружия к цели; закрытие всех военных учреждений и ведомств, прекращение всех видов военной подготовки; прекращение военных ассигнований[30].

Практическое значение этого соглашения было невелико, хотя СССР подкреплял свои мирные инициативы прекращением испытаний атомного и водородного оружия (март 1958 г.), крупномасштабными сокращениями вооруженных сил, численность которых лишь за 1955—1958 гг. была сокращена с 5 млн 763 тыс. до 3 млн 623 тыс. человек решением Верховного Совета СССР от 15 января 1960 г. о новом сокращении на треть численности армии и т.п. Советское правительство заявило о своей готовности «принять любые предложения западных держав по контролю за разоружением, если эти державы примут советские предложения о всеобщем и полном разоружении»[31].

Победами здравого смысла в эти годы стали и предотвращение ядерного конфликта во время Карибского кризиса в октябре 1962 г., и заключение Договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах (1963 г.).

В начале 60-х годов закончился так называемый «золотой век» стратегических исследований в США (Броди, Кан, Шеллинг, Уолстеттер, Киссинджер, Осгуд), и с увязанием Соединенных Штатов во Вьетнаме это направление военно-политической науки зачахло. Попытки гальванизировать подобные изыскания в последнее десятилетие встречают своего рода «сопротивление материала»: растущая очевидность неплодотворности любой активной военной стратегии, осознание самоубийственности применения ядерного оружия, усиление влияния политической стратегии – все это умножает «здоровый скептицизм» в отношении планирования «следующей войны» (это проявилось, например, в реакции научной общественности на статью Е. Грэя и К. Пэйна «Победа возможна», опубликованную в летнем номере журнала “Форин полиси” за 1980 г.).

Авантюра во Вьетнаме усилила сомнения в эффективности военно-силовых методов решения внешнеполитических проблем. Автор капитального труда по американской военной истории и теории Р. Уигли заключает свои изыскания выводом: «… история допустимости военных действий, видимо, наконец приближается к концу »[32].

Большой вклад в «отрезвление» внешнеполитического мышления внесли Дж. Кеннан, У. Фулбрайт, М. Банди, Р. Макнамара, Дж. Визнер, М. Шульман, Дж. Гэлбрейт, Р. Барнет, А. Рапопорт, М. Раскин, М. Халперин, У. Кауфман, Н. Хомски и другие либералы.

Особенно благоприятный период для утверждения в американо-советских отношениях основополагающих принципов нового мышления настал на рубеже 70-х годов, когда новое американское руководство сочло целесообразным отказаться от преимущественно конфронтационного курса в отношении СССР. Изменение тона официальных заявлений американских руководителей отразилось и в названиях ежегодных внешнеполитических докладов президента конгрессу: «Новая стратегия ради мира» (1970); «Занимаясь строительством мира» (1971); «Складывающаяся структура мира» (1972); «Формируя прочный и долговременный мир» (1973).

Договоры и соглашения начала 70-х годов впервые закрепили признание США и СССР принципа равной безопасности и «общей убежденности в том, что в ядерный век не существует иной основы для поддержания отношений между ними, кроме мирного сосуществования»[33].

Отдали привычную дань миролюбивой риторике и последующие главы вашингтонской администрации. В частности, президент Картер в своей инаугурационной речи говорил о необходимости полной ликцидации ядерного оружия, а в прощальном обращении к нации в начале 1981 г., предостерегал, перефразируя Н.С. Хрущева и Дж. Кеннеди, что после ядерной войны «уцелевшие, если таковые останутся, будут жить в отчаянии среди отравленных руин цивилизации, совершившей самоубийство»[34]. Его преемник Р. Рейган начал с заявления типа «можно спорить, если такой спор вообще возникает, лишь о том, какое оружие нам нужно – какое нет, а вовсе не о том, должны ли мы отказаться от оружия ради договоров и соглашений». Напуганная воинственными заявлениями президента общественность заставила его несколько умерить боевой пыл, а после показа телефильма «На следующий день» представители администрации перестали заявлять, что в ядерной войне можно победить или просто выжить. Даже Рейган заявил, что ядерная война не может быть выиграна и не должна быть допущена (что впоследствии, в 1985 г., подтвердил в Женеве), а летом 1983 г. произнес: «Я молюсь за тот день, когда ядерное оружие исчезнет с лица земли»[35]. Веру в то, что когда-нибудь этот день настанет, он подтвердил в своей инаугурационной речи[36].

Настоятельной потребности в новом образе мышления, отвечающем новым реальностям, посвятил свое выступление перед комиссией Сената по иностранным делам 31 января 1985 г. тогдашний госсекретарь США Дж. Шульц. Примечательно, что речь эта прозвучала тогда, когда у нас аналогичные призывы только зарождались. Начав с классической фразы А. Эйнштейна о необходимости нового мышления в ядерный век, госсекретарь заявил: «Мир, свободный от ядерного оружия, — высшая цель, с которой мы, Советский Союз и все остальные страны, можем согласиться»[37].

«Весь мой семилетний опыт работы на посту министра обороны свидетельствует, – пишет в опубликованной в 1986 г. книге Р. Макнамара, – что мы не можем избежать серьезного и неприемлемого риска ядерной войны до тех пор, пока не признаем, что ядерное оружие совершенно не способно служить военным целям… Ядерное оружие совершенно бесполезно, наличие его лишь позволяет сдерживать стремление противника им воспользоваться»[38]. Р. Макнамара, бывший шефом Пентагона в администрациях Дж.Ф. Кеннеди и Л.Б. Джонсона, в последние годы очень активно выступает с позиций, созвучных новому политическому мышлению.

Важную роль в демилитаризации общественного сознания играет разоблачение «русской угрозы», легенды о «советском стратегическом превосходстве», названном Т. Джервази, автором наиболее глубоко исследования этого мифа, «ложью из величайших когда-либо произнесенных»[39].

Не будем обольщаться: ветераны «холодной войны» не считают свое «дело» проигранным, пентагоновские компьютеры не испытывают недостатка в программах, включающих использование ядерной «триады». Даже сторонники разоружения часто сохраняют скептицизм в отношении полной ликвидации ядерных арсеналов и необратимости этого процесса. Типичное рассуждение звучит так: научное открытие (ядерной энергии) нельзя «закрыть», поэтому в обозримой перспективе можно перейти лишь от нынешнего балансирования в получасе от ядерного удара к положению, в котором потребуется — в случае конфронтации — несколько месяцев для воссоздания ядерного оружия или несколько часов для приведения в боеготовность утаенных запасов[40]. Опасность реальна, но лишь подчеркивает важность всеобъемлющего контроля в процессе разоружения, усиления невоенных факторов международной безопасности, последовательной демилитаризации межгосударственных отношений и демистификации «политики силы».

Процесс дискредитации ядерного оружия набирает силу; в научном, политическом и общественном мышлении США антиядерность уже не «ересь» (хотя и проядерность пока не предрассудок). Есть основания считать, что разворачивается процесс маргинализации «ядерного энтузиазма». Примечательны результаты опроса общественного мнения. На вопрос, что представляет большую угрозу национальной безопасности, 31% американцев ответили «военные противники», 59% – «экономические конкуренты»[41].

Заклинание «ни мертвым, ни красным», отражающее главные фобии «холодной войны», связано с двумя важнейшими событиями середины века: появлением ядерного оружия (вскоре освоенным Советским Союзом) и распространением «красного» социализма в Европе и Азии.

Панические страхи, вызванные как подъемом революционного антиимпериалистического движения в мире (и нескрываемым стремлением СССР возглавить этот процесс), так и ростом военного могущества Советского Союза (с хрущевским двусмысленным «мы вас закопаем»), – все это служило оправданием силовой политики, гонки ядерных вооружений. Со сталинским лагерно-казарменным «коммунизмом» и постсталинским недемократическим и, следовательно, непредсказуемым режимом надежное примирение и сокращение силового противостояния были невозможны.

«Очеловечивание» мирового социализма создает совершенно иную ситуацию; к тому же изменились и другие составляющие американской безопасности. Экономическая экспансия Японии и Западной Европы, угроза экологического кризиса, нестабильность в странах «третьего мира», не говоря уже о признанной катастрофичности ядерной (да и любой масштабной) войны, — все это заставляет пересмотреть привычную иерархию приоритетов в американской внешнеполитической стратегии. Причем американским ядерно-стратегическим концептуалистам не придется заново открывать Америку – просто потребуется проявить больше внимания тем пророкам в своем Отечестве, которые предчувствовали и предвосхитили категорический императив ядерного века.