Американский период в творчестве Жака Маритена (размышления французского философа о США середины ХХ в.)

В. А. Коленеко

Подлинно демократическое правление настолько опасно, что даже в Америке были вынуждены принять множество мер предосторожности против заблуждений и страстей демократии: учреждение двух палат, вето губернаторов и в особенности введение института судей.

Государство для человека, а не человек для государства…

Америка издавна привлекла внимание французских ученых и писателей, которые видели в ней если не конкретный исторический идеал, то по крайней мере желательный пример подлинно свободного развития. Многие из них неоднократно путешествовали и подолгу жили в США, оставив удивительные по своей яркости и непредубежденности свидетельства очевидцев становления и развития американской демократии. Для российского читателя имена многих из них практически неизвестны, во всяком случае американский аспект их творчества, а потому, прежде чем непосредственно перейти к теме статьи, небезынтересно хотя бы вкратце показать вклад этих просвещенных деятелей науки и культуры своего времени, под влиянием которых формировалось не только европейское, но во многом и русское общественное мнение об этой великой стране.

Начало знакомству с США было положено еще в конце XVIII в. тогда неизвестным, а в будущем крупным французским писателем и общественным деятелем первой половины XIX в. Франсуа Рене де Шатобрианом. В написанных им на американскую тематику романах «Атала» (1801), «Рене» (1805), «Натчезы» (1826) в художественной форме воссоздан романтический облик Америки, более интересный скорее с литературной, чем с исторической точки зрения. Менее известно для нас его реалистическое описание Америки конца XVIII в., осуществленное им в период пятимесячного путешествия по США с июля по декабрь 1791 г. Путевой дневник двадцатитрехлетнего гардемарина, содержащий подробные записи встреч и бесед с американцами, в частности с президентом Дж. Вашингтоном, интересные наблюдения, впечатления и размышления о молодой стране, является важным и до сих пор не использованным у нас источником того времени[1].

Сорок лет спустя его не менее известный соотечественник Шарль Алексис Клерель де Токвиль, знакомый нашим американистам лишь по устаревшему русскому переводу его капитального политического труда «О демократии в Америке» (1835—1840), тоже совершил девятимесячное путешествие по Северной Америке с целью изучения исправительно-трудовых учреждений в США, оставив в своем дневнике уникальные наблюдения нравов и обычаев американского народа, дословные записи бесед со многими политическими и общественными деятелями США, свежие впечатления об Америке того времени[2]. Этот ценный источник также до последнего времени не введен в научный оборот в нашей американистике (автор статьи наглядно убедился в этом, разрезая листы соответствующего тома Полного собрания сочинений Токвиля, где дневник был впервые опубликован).

Во второй половине XIX в. во Франции больше всего способствовали привлечению внимания к США и изучению американской истории два человека: архивариус военно-морского архива Франции Пьер Маргри и адвокат по образованию и историк по призванию с двадцатилетним опытом жизни в США Анри Аррис. Благодаря усилиям и энтузиазму первого из них делались тогда рукописные копии с хранившихся во Франции многочисленных оригинальных документов по колониальной истории Северной Америки, в результате чего впоследствии в США были изданы различные сборники источников по периоду XVII—XVIII вв. Самому Маргри удалось издать шеститомный труд источников о французских исследованиях и колонизации на западе и юге Северной Америки. Эта ценная до сих пор публикация стала возможной при финансовой поддержке США благодаря содействию видного американского историка Фрэнсиса Паркмэна, что подтверждается в интенсивной дружеской переписке между ними[3]. А. Аррис пользовался широкой известностью как историк-американист с мировым именем в интеллектуальных кругах Парижа, в частности в элитарном кругу лиц, собиравшихся в салоне французской писательницы Жорж Санд. Его многочисленные книги, издавшиеся как в Старом, так и в Новом Свете, были по существу первыми научными исследованиями по наиболее трудному раннему периоду истории Северной Америки. Исторические, источниковедческие и картографические работы Арриса имеются и в российских библиотеках, в частности в Музее книги при Российской государственной библиотеке; они ничуть не устарели, о чем свидетельствует сравнительно недавнее переиздание в Чикаго на французском языке его классического труда о путешествиях в Америку итальянских мореплавателей отца и сына Каботов, почти 90 лет спустя после первой публикации в Париже[4].

В ХХ в. знакомство французской публики с США продолжил известный географ и социолог Андре Зигфрид. Его книга «Современные Соединенные Штаты», выдержавшая на протяжении второй четверти ХХ в. 16 изданий, — результат прямых наблюдений автора в течение многих поездок в США с 1898 по 1925 г. Помимо превосходной панорамы американской политической жизни в первой четверти ХХ в., Зигфрид, подчеркнув важность этнического и религиозного факторов, особенно выделил то обстоятельство, что именно в отдельных штатах принимается большинство законов, регулирующих социальную жизнь этой страны[5].

Своеобразным связующим звеном двух культур стал известный французский писатель-католик американского происхождения Жюльен Грин: во время первой мировой войны он служил в американской (1917) и французской (1918) армиях, затем учился в США, где закончил университет в Виргинии; в 1939 г. после долгого пребывания во Франции он снова возвращается в США, где выступает с лекциями во многих южных штатах; в годы второй мировой войны он находился в США, в 1942 г. был мобилизован, работал на американском радио, о чем вспоминает в 3—4-м томах своего знаменитого дневника, который он постоянно вел с 1926 по 1979 г.; там же была издана его единственная книга на английском языке «Счастливых дней воспоминанья» (1942), получившая премию «Харпер». Помимо многочисленных романов и литературных эссе, дневник и эпистолярное наследие Грина являются ценным свидетельством интеллектуальных контактов обеих стран[6].

Малоизвестен в России и американский период творчества такого всемирно знаменитого французского писателя, автора многочисленных романов и романизированных биографий, как Андре Моруа, а между тем его вклад в изучение и знакомство французской публики с американской культурой, равно как и знакомство американцев с богатейшей культурой Франции, поистине неоценим. Это прежде всего изданные в США книги: «Трагедия во Франции» (1940) — яркое свидетельство очевидца о начальном этапе второй мировой войны, «Мемуары» в 2 томах (1942), «История Соединенных Штатов» в 2 томах (1943), «Американские исследования» (1945), где, в частности, помещена его рецензия на одно из лучших научных изданий классического труда Токвиля «О демократии в Америке» на языке оригинала (1945); затем, после возвращения на родину, изданные уже во Франции: «Американский дневник» (1946), где подробно описано его пребывание в США с января по середину июля 1946 г., содержатся интересные наблюдения об американской общественной и политической жизни того времени, в частности подробная оценка исследования профессора Гарвардского университета П. Сорокина «Кризис нашего времени» (1946), до сих пор не издававшегося на родине этого талантливого русского ученого; «История американского народа» в 2 томах (1955—1956); написанная совместно с Луи Арагоном «Параллельная история США и СССР, 1917—1960» в 4 томах (1962), где Моруа, помимо собственно истории США (т. 1), основанной на тщательном изучении многочисленных источников, опубликовал записи бесед с видными американскими политическими и общественными деятелями (т. 4) — подробный анализ всего этого требует, конечно, специального исследования[7].

И наконец, в середине ХХ в. это такая широко известная как в Европе, так и в Америке личность, как крупнейший католический мыслитель ХХ в., философ-неотомист Жак Маритен. Он родился в 1882 г. в Париже в протестантской семье; в студенческие годы в Сорбонне встретился со своей будущей женой, русской студенткой еврейского происхождения Раисой Уманцевой; в 1906 г. они оба приняли католичество. Судьба Маритена сложилась так, что значительная часть его преподавательской и научной деятельности была связана с США. Свои первые лекции в Новом Свете он начал читать в 1933 г. в Институте средневековых исследований в Торонто (Канада), затем преподавал в различных университетах США: Колумбийском, Чикагском, Принстонском, Нотр-Дам; с 1945 по 1948 г. был послом Франции в Ватикане, затем на протяжении 12 лет вплоть до 1960 г. постоянно жил в Соединенных Штатах, работая в Принстонском университете; последние годы его жизни прошли в Тулузе, где он и умер в 1973 г.

Маритену принадлежит несколько десятков оригинальных философских трудов, почти все они переведены на английский (некоторые из них были написаны на английском языке), а отдельные книги — на испанский, итальянский, немецкий и другие европейские языки. В России Маритен долгое время был практически неизвестен, лишь недавно на русском языке опубликованы некоторые его трактаты по теоретической философии и эстетике, написанные в 1947 и 1960 гг.[8]

Особенно интересен так называемый американский период в творчестве Маритена (1940—1945 и 1948—1960 гг.), когда он на протяжении 17 лет постоянно находился в США, что не могло не отразиться в его произведениях. Начало этому периоду было положено в середине 1940 г., когда Маритен выступал с лекциями в США и намеревался возвратиться в Париж в конце июня, но трагические события того месяца и оккупация Франции немцами надолго разлучили его с родиной: опасаясь преследований гестапо, он был вынужден прожить пять лет в изгнании в США, поселившись вместе с женой Раисой и ее сестрой Верой в квартире на Пятой авеню в Нью-Йорке[9]. Это были годы его вынужденной эмиграции в США. Находясь в расцвете творческих сил, хотя и в отрыве от родины, Маритен преподавал философию сначала в Колумбийском, затем в Принстонском университетах, в промежутках читая лекции в Торонтском институте средневековых исследований. В эти годы им было написано много интересных трудов по проблемам морали и этики, относившихся уже, по его мнению, к области не теоретической — умозрительной, а практической философии, т.е. способной влиять на общественное мнение и политических деятелей. Это такие книги, как «Через катастрофу» (1941), «Схоластика и политика» (1940), «Искупление временем» (1941), «Права человека и естественный закон» (1942), «Христианство и демократия» (1943), «Принципы гуманной политики» (1944), «Исповедование веры» (1944) и другие.

Помимо успешной научной и преподавательской деятельности, Маритен в тот трагический для своей родины и всей европейской цивилизации период активно участвовал в общественной жизни США. В его страстных выступлениях на коротких волнах радиостанции Би-би-си, Эн-би-си и «Голос Америки», опубликованных в 1945 г. в специальном сборнике, убедительно развенчивалась изощренная пропаганда германского рейха о причинах второй мировой войны, вскрывалась антихристианская, антигуманная суть национал-социализма. В то тревожное для судеб всех народов, в том числе и американского время он много публиковался в американских журналах и газетах различного направления, выступал на собраниях комитетов и обществ помощи и содействия жертвам и беженцам войны, делая доступными для широкой американской общественности самые сложные животрепещущие философские проблемы, касающиеся человека, общества и государства, подкрепляя свою аргументацию многочисленными конкретными фактами. Даже неполный перечень организаций, где выступал Маритен, и органов периодической печати, где он публиковался, позволяет судить о масштабе его антифашистской деятельности[10]. Упомянем лишь некоторые из этих выступлений и статей, объединенных впоследствии в сборнике «За справедливость! Статьи и речи» (1940—1945), изданном в Нью-Йорке в 1945 г.; «Суть человека» (ст. в журн. «Форчун», апрель 1942), «Кризис цивилизации» (речь на Латино-американском семинаре по социальным исследованиям в Вашингтоне, 23 августа 1943), «Роль Америки в Новой Европе» (ст. в журн. «Коммонуил», 26 февр. 1943), «Испытание Мира: его значение для будущего» (речь на открытии 38-го Совета Союза американских еврейских конгрегаций, 3 апр. 1943), «Христианство и демократия» (ст. в журн. «Коммонуил», 7 мая 1943), «Религия и мир» (выступление в Ин-те по послевоенным проблемам Бостонского ун-та, 12 марта 1944), «Прощай Белла!» (речь на похоронах Б. Шагал, 6 сент. 1944), «Основы демократии» (ст. в «Нейшн», 21 апр. 1945), «Покидая Америку» (речь на приеме во Франко-американском клубе, 15 марта 1945)[11].

Маритен с самого начала охарактеризовал вторую мировую войну как борьбу за сохранение общечеловеческой цивилизации, исход которой во многом зависит от позиций США и СССР. Вступление России в войну, заявил он в выступлении по радио 9 июля 1941 г., имеет важное историческое значение, ибо, каким бы ни был результат русско-германского конфликта, Россия теперь делает поворот к западному сообществу, так как она включилась в борьбу за сохранение своего национального наследия, которое намного превосходит существующий в ней режим, последнему суждено неизбежно преобразоваться в ходе этой войны[12]. В данном контексте мысль Маритена прямо перекликается с пророческим выводом, сделанным столетием раньше А. де Токвилем: «На земле теперь есть два великих народа, которые, несмотря на различное происхождение, кажется, устремлены к одной цели. Это русские и англо-американцы. Пути их различны, но каждый из них, возможно, призван тайным замыслом Проведения взять однажды в свои руки судьбы половины мира»[13].

История ХХ в. блестяще доказала справедливость такого предвидения. В своих статьях и выступлениях военного времени Маритен неоднократно высказывал весьма иллюзорную по тем временам догадку о грядущей эволюции России и по существу стал первым на Западе предвестником перестройки в СССР, в своих рассуждениях о возможности духовной трансформации русского народа в ходе войны, возвращающей его в западное сообщество, способствующей обновлению и перспективам свободы и объединяющей его судьбу с судьбой свободных народов[14].

«Основная черта любой подлинной цивилизации, — писал Маритен в самый разгар войны, — это осознание и уважение личности»[15]. На собственном опыте он убедился, что это реально существует в США: «это не классовая цивилизация, а цивилизация простого человека»[16]. Именно под влиянием жизни в США Маритен в своей книге о правах человека подробно рассмотрел общечеловеческие, политические и социальные права личности, опубликовав в приложении к книге Международную декларацию прав человека, принятую Институтом международного права на его заседании в Нью-Йорке 12 октября 1929 г. Этот простой, состоящий всего из шести статей документ, почти неизвестный в нашей стране, явился, конечно, важным предшественником будущей Всеобщей декларации прав человека, принятой в ООН 10 декабря 1948 г.[17]

В статье «Роль Америки в новой Европе», опубликованной в американском католическом журнале «Коммонуил» в феврале 1943 г., Маритен прямо приводит пример США как образец для Европы, стремящейся к новой цивилизации. Европейские народы, подчеркнул он, всегда смотрели на Америку как на благословенную землю, им нужны от американцев не только продукты питания, экономическая помощь и технические средства, но еще и их доверие для строительства новой христианской цивилизации. Американская реалия «common man» имеет положительное значение, в ней воплощено достоинство человеческого существования, это «ценность каждого человека в коллективном сознании» Именно достоинство человека и является, по мнению Маритена, стимулом к развитию американской цивилизации[18]. В прощальной речи на завтраке во Франко-американском клубе 15 марта 1945 г. Маритен еще раз вернулся к этой теме, выразив свое восхищение к царящим в США «глубокому чувству человеческой свободы, достоинства простого человека и общности с народом»[19].

Так закончился первый этап его жизни в США (1940—1945) — период вынужденной эмиграции. Маритен многое почерпнул в США за эти годы. Благодаря американской финансовой помощи в Нью-Йорке была создана в феврале 1942 г. Свободная школа высших исследований, президентом которой стал Маритен, издательство «Мэзон франсез» публиковало много книг и брошюр на французском языке, в том числе и работы самого Маритена. Таким образом благодаря помощи частных лиц и общественных организаций США многие французские ученые и беженцы из других европейских стран нашли в Америке не только политическое убежище, но и возможность заниматься активной творческой и исследовательской деятельностью.

Второй, более значительный по времени период добровольной эмиграции в США (1948—1960) позволил Маритену еще лучше понять эту страну и существенно повлиял на его возраставший интерес к практической философии. Среди основных научных трудов, опубликованных за это время, следует выделить, прежде всего, такие книги, как «Личность и общественное благо» (1947), «О существовании и существующем» (1947, рус. перев. 1988), «Человек и государство» (1951), «Пределы разума» (1952), «Творческая интуиция в искусстве и поэзии» (1953), «О философии истории» (1957), «Размышления об Америке» (1957), «О философии образования» (1960), «Ответственность художника» (1960, рус. перев. 1991), «Моральная философия: Историко-культурное обозрение крупнейших систем» (1960). Тогда же были переведены, или осуществлены новые переводы на английский язык более ранних работ Маритена: «Искусство и схоластика» (1947), «Искусство и вера» (1948), «Философия природы» (1951), «Эссе по христианской философии» (1955). Таким образом американская публика получила возможность ознакомиться с достаточно широким спектром работ Маритена, от чисто теоретических философских книг по эстетике и христианской этике до популярных политико-социологических исследований, рассчитанных на широкую аудиторию. Большая часть из них возникла из курсов читаемых Маритеном в США лекций и во многом впитала в себя его американский опыт.

Особенно привлекали его внимание такие проблемы, как сущность человека, общества и государства, понятия об общественном благе и личности, демократии, политической этике и правах человека. Как и многие его видные современники, такие, например, как Н.А. Бердяев, Маритен верил в практическое приложение своих идей и их политическую ценность, отсюда его острый интерес к, казалось бы, чисто политическим вопросам, весьма злободневным в послевоенном мире. Наиболее полно политические взгляды Маритена нашли свое отражение в книге «Человек и государство», возникшей как и многие другие его работы из цикла лекций, прочитанных им в 1949 г. в Чикагском университете. Тщательно анализируя привычную политическую терминологию, Маритен дает ей свою оригинальную интерпретацию, выделяя пять ключевых понятий: Community, Society, Nation, Body Politic (or Political Society), State[20]. «Общность», по его мнению, это создание природы и относится скорее к биологическому, чем к политическому порядку, тогда как «общество» — плод человеческого разума и потому возможно только среди людей. «Нация» — отнюдь не синоним страны, а реалия, существующая на основе общности происхождения, языка и культурного наследия. Термин «политический корпус» (или «политическое общество», как уточняет сам Маритен) определяет собой более сложную совокупность, включающую в себя в качестве неотъемлемых частей и общность, и общество, и нацию, и государство, и народ.

Весьма необычно его определение «государства» как части «политического корпуса», которая призвана поддерживать законы, содействовать общественному порядку и благосостоянию, управлять всеми общими делами «политического общества», т.е. государство — это всего-навсего набор законодательных, исполнительных и судебных институтов, объединенных в строгую иерархическую систему снизу доверху.

Таким образом, согласно Маритену, «политический корпус» представляет собой «целое», государство же является только частью этого целого, не целью, а только средством для ее достижения. Государство — ни целое, ни субъект права, а только часть «политического общества», и в качестве таковой ниже последнего, подчинено ему как целому и служит его общественному благу. Народ — это тоже часть целого, но в отличие от государства, это живая субстанция «политического корпуса» и потому он выше государства. «Не народ существует для государства, а государство для народа» – таков центральный тезис оригинальной концепции Маритена, которую можно охарактеризовать как инструментальную теорию государства, поскольку последнее является лишь инструментом на службе у человека.

Центральное место в политической мысли Маритена занимает понятие об авторитете власти и роли которую тот играет среди людей. Политическое общество требует строго иерархического распределения своих властных органов, в соответствии с которым одни части должны располагать властью над другими[21]. И здесь нет ничего общего с классической теорией о «божественном происхождении власти». Маритен делает различие между силой (Power) и авторитетом (Authority), ибо сила без авторитета есть тирания[22]. По его мнению, разделять власть и авторитет — значит отделять силу от справедливости[23].

Все люди равны между собой, но несмотря на это равенство по существу, считал Маритен, определенное неравенство между ними не только неизбежно, но естественно и необходимо, именно в результате такого неравенства отдельные лица и наделены легитимной властью над другими. Поэтому истинная демократия — это «рациональная организация свобод, основанная на законе»[24]. Примат справедливости и закона должен быть базисом демократического общества. Подлинная демократия, считал Маритен, должна отдавать приоритет народу или политическому обществу над государством. Трагедия современных демократий состоит, по его мнению, в том, что демократию личности они подменили демократией индивидуума — индивидуализмом и тем самым позволили части общества развиваться за счет целого. Все это произошло из-за забвения неприходящих христианских ценностей, ибо «тот идеал совместной жизни, который мы называем демократией, возник в своей основе под вдохновлением Евангелия и не может существовать без него»[25].

В специальной работе, посвященной взаимоотношениям понятий личности и общественного блага, Маритен доказал, что последнее вовсе не является тоталитарной концепцией. С самого начала Маритен ставит вопрос: «общество существует для каждого из нас, или же каждый из нас существует для общества?» и показывает невозможность одностороннего ответа[26]. Необходимо делать различие между индивидом и личностью. Общество выше индивида, который должен быть подчинен ему как часть подчинена целому. Личность же сама является целым. Поэтому, если принять за основу, что человеческое общество состоит из личностей, следовательно, общество как целое само состоит из целых[27], то тогда соотношение меняется: теперь уже общество подчинено судьбе отдельной личности. Таким образом человек как индивид подчинен обществу, но общество в свою очередь подчинено человеку как личности, ибо «одна единственная человеческая душа гораздо ценнее чем весь материальный мир и нет ничего выше ее кроме Бога»[28]. Итак, человеческое общество — это объединение личностей, а потому социальная жизнь должна быть подчинена благу и свободе личности»[29]. В отличие от индивида, являющегося частью общества и естественно подчиненного общественному благу, личность как духовная целостность, относящаяся к трансцендентному Целому, превосходит все мирские преходящие общества и стоит над ними[30]. Так Маритен решает мнимую антиномию (неразрешимое противоречие) между отношением индивида к обществу, с одной стороны, и общества к личности, — с другой, поскольку общество — это только средство для выполнения главной цели человека — стать подлинной личностью, максимально похожей на образ своего Создателя.

Не менее оригинальна и попытка Маритена определить сущность таких кардинальных для любого общества понятий, как «культура» и «цивилизация». В отличие от своих именитых предшественников Освальда Шпенглера и Николая Бердяева, которые, несмотря на имеющиеся у них существенные различия, все же рассматривали эти два родственных понятия как антагонистические и даже переходящие в антиномию: там, где начало цивилизации, так конец культуры[31], Маритен пытался показать родственность и определенную преемственность этих категорий, по-своему определяя различия между ними.

Он самым тесным образом связывает эти понятия с религией. Проблема христианства — это проблема отношений между религией и цивилизацией, религией и культурой. Подчас оба эти термина кажутся синонимами, но это не так. «Культура» определяет больше рациональный и моральный аспекты, а «цивилизация» — социальный, а еще точнее политический и институционный аспекты конкретного этапа развития человека. По мысли Маритена, цивилизация, берущая свое название от латинского термина «civitas» (община-государство, равнозначно греческому понятию «polis»), демонстрирует процесс расцвета человека благодаря его жизни в организованном обществе, а культура же и есть этот самый расцвет. Именно культура способствовала развитию в человеке интеллектуальных и моральных добродетелей, тогда как цивилизация представляет собой органичную совокупность социальных ценностей, сообщающихся между собой. Эти проблемы нашли свое отражение в более ранних работах Маритена: «Примат духовного» (1927, получившей в американском издании символическое название «То, что не дано Кесарю»[32]), «Религия и культура» (1930), «Наука и мудрость» (1935) и наиболее полно воплотились в его знаменитой книге «Интегральный гуманизм. Мирские и духовные проблемы нового христианского строя» (1936), выдержавшую в США несколько изданий и переводов[33].

Не оспаривая справедливость вышеприведенных соображений Маритена о культуре и цивилизации, следует все же дополнить его концепцию, дабы лучше понять ее, некоторыми, вполне уместными в данном контексте соображениями нашего отечественного мыслителя Н.А. Бердяева. «Культура и цивилизация — не одно и то же, — считал он. — Культура родилась из культа. Истоки ее — сакральны. Вокруг храма зачалась она и в органический свой период была связана с жизнью религиозной… Ей передался иерархический характер культа. Культура имеет религиозные основы. Это нужно считать установленным с самой позитивно-научной точки зрения. Культура символична по своей природе. Символизм свой она получила от культовой символики. В культуре не реалистически, а символически выражена духовная жизнь. Все достижения культуры по природе своей символичны. В ней даны не последние достижения бытия, а лишь символические его знаки… Культура связана с культом предков, с преданием и традицией. Она полна священной символики, в ней даны знаки и подобия иной, духовной действительности. Всякая культура (даже материальная культура) есть культура духа; всякая культура имеет духовную основу — она есть продукт творческой работы духа над природными стихиями»[34].

В отличие от А. Тойнби, различавшего в истории человечества 27 цивилизаций, из которых к ХХ в. сохранилось только пять, Маритен признает лишь три: языческую, христианскую и секулярную или мирскую цивилизации. Достигнув своего расцвета в классической культуре античной Греции и Рима, языческая цивилизация, не признававшая ни свободы человека, ни достоинства личности, неизбежно пришла в упадок, уступив место христианской цивилизации средневековья, которую, по мнению Маритена, можно по праву назвать сакральной или священной цивилизацией, ибо вся мирская жизнь общества того периода была всецело посвящена единой цели — строительству Царства Божия на земле. Это была конечно же утопическая цель, но она воплощала собой конкретный исторический идеал: с одной стороны, идею «силы на службе Бога», с другой — тот простой факт, что мирская цивилизация сама была тогда определенной функцией сакрального и настоятельно требовала единства религии. Гуманизм средних веков, согласно Маритену, был «теоцентричным», поскольку достоинство и величие человеческой природы нашло свое крайнее выражение в образе Бога-Человека Христа, в имитации которому люди средневековья видели средство для достижения своей конечной цели. Этот тип гуманизма знал истины, о которых современный мир почти забыл: достоинство личности, свобода и права человека, примат неписаного или естественного закона над законами, созданными людьми.

Достигнув своего расцвета в XII—XIII вв., эта сакральная цивилизация начала затем приходить в упадок. В эпоху Возрождения на смену «теоцентричному» гуманизму пришел иной тип, известный как классический, или «антропоцентричный» гуманизм, видевший свой идеал в самом человеке, а потому отделяющим человека от Бога. По мнению Маритена такой гуманизм уже нельзя было считать христианским. С XVI по ХХ в. христианский мир перестал существовать, осталось лишь кажущееся или декоративное христианство, ибо распад сакральных форм породил новую на этот раз секулярную или мирскую цивилизацию. Он подробно описывает этот процесс в 4—5-й главах книги «Интегральный гуманизм», а позднее в работе «Человек и государство» сжато суммирует свои рассуждения на этот счет в специальном разделе «Исторический климат цивилизации нового времени»[35].

Развитие секулярной цивилизации сопровождалось ростом атеизма и постепенным отходом от непреходящих моральных ценностей христианского порядка, неизбежно вело к упадку всего западного мира, наиболее зримо проявившемуся непосредственно перед второй мировой войной. Выступая в Париже в феврале 1939 г. с лекцией «Сумерки цивилизации», опубликованной впоследствии в Канаде и США отдельными брошюрами, Маритен развил свой основной тезис о том, что кризис, переживаемый тогда Западом, являлся продуктом четырех столетий развития рационализма и антропоцентричного гуманизма и выйти из него можно только путем возврата к христианскому порядку вещей[36]. Эта работа пользовалась большой популярностью в США, в частности видный американский журналист и политический обозреватель Уолтер Липпман в письме Маритену от 6 мая 1939 г. так охарактеризовал «Сумерки цивилизации»: «Я читаю ее, как и все, что Вы пишете, с глубоким интересом и чувством возрастающего просвещения»[37].

Выход из кризиса западной цивилизации Маритен видел не в возвращении к средневековью, а в поступательном движении по пути создания нового христианского строя, аналогичного средневековому времени лишь по своей духовной и философской ориентации. Он делал различие между христианством как религией, основанной на вечных истинах, открытых человеку Богом, и христианским порядком или строем как особой формой секулярной культуры, подверженной изменениям. Цивилизация сможет стать христианской только в том случае, полагал французский мыслитель, если основные принципы и ориентация ее развития станут вытекать из неизменных супратемпоральных (надвременных) доктрин христианства. Только тогда в институтах и политических структурах общества смогут реализоваться такие, имеющие христианский источник, демократические принципы, как уважение прав личности, свобода совести, равенство всех людей перед законом. Таков конкретный исторический идеал, считал Маритен. Путь к нему труден и долог, и начаться он должен в духовной сфере, ибо новая христианская цивилизация — это прежде всего «пульсация Духа Святого в общественной жизни»[38].

Конкретизируя свое видение этой новой христианской цивилизации, Маритен пришел к убеждению в конце 50-х годов, что США — это именно та страна, где, возможно, более чем в каком-либо другом месте на земле сложились условия для ее реализации[39]. Особенно ярко его видение США проявилось в книге «Размышления об Америке» (1957). Уже само ее название достаточно показательно, это ни философская, ни публицистическая работа, она сродни тургеневским «Литературным и житейским воспоминаниям» (1880), своего рода «Философские и житейские раздумья». И здесь, конечно же, важно мнение самого автора о том, что, кроме чисто научного систематического исследования, справедлив и совершенно иной личный подход к изучению страны, основанный на пережитом опыте. Наши мысли о стране и народе восходят к знанию индивидуума, единичного человека, важнейшей составной части такой громадной коллективной личности, как народ с его историей, обычаями, общим психическим складом, призванием, мечтами и иллюзиями[40].

Как ни поверхностны первые впечатления, а именно они подчас бывают самыми верными, неподверженными посторонним влияниям. Для Маритена, начавшего знакомство с США в 1933 г., таким впечатлением стало наблюдение острого контраста между духом американского народа и структурой или ритуалом промышленной цивилизации, импортированной в Америку из Европы. Ее внутренняя логика, основанная на плодовитости денег и примате индивидуальной прибыли, была повсюду бесчеловечной и материалистической. Но, странный парадокс, народ, живущий в этой структуре, сохранил свою душу вопреки ей: он любил свободу и человечность, верил в значение этических норм, был миролюбив, чистосердечен и наименее материалистичен из всех народов индустриального общества. И это был не просто контраст, а состояние напряженности, скрытый конфликт. Каков же будет результат такого конфликта, задавался вопросом французский философ и так отвечал на него: духу народа постепенно удалось сломать логику структуры, иными словами, совершенно бессистемное, прагматичное жизненное давление американского народа и его души на структуру современной индустриальной цивилизации привело к внутренней трансформации промышленного порядка, вышедшего таким образом за рамки капитализма. В результате, американский народ, почти не сознавая этого, реально способствовал созданию новой фазы в современной цивилизации[41].

Первый контакт европейца с Америкой вызывает чувство опьяненности свободой, как если бы старое историческое наследие перестало существовать. Быть свободным от истории, от груза прошлого — это всего лишь большая иллюзия, считал Маритен, но, тем не менее, Америка полностью обращена к будущему, а не к прошлому, что без сомнения является одним из важных показателей величия этой страны. В отличие от приверженцев марксистской философии, американцев интересует не будущая мессианская свобода человечества и не стремление стать хозяевами исторической необходимости, а современная свобода человека. «Со временем я все более понимал грандиозность человеческих усилий, употребленных для создания в течение двух веков нового мира… достойного свободных людей, и учреждения реальной и подлинно оригинальной цивилизации, способной удивлять, восхищать и соблазнять людские сердца» — таков важнейший вывод Маритена[42].

Правда, другой тезис философа о том, что американцы являются наименее материалистическим из всех современных народов, достигших индустриальной эры[43], выглядит несколько претенциозно и, во всяком случае, спорен. Так, например, его соотечественник Макс Леклерк на основе личных наблюдений в конце XIX в. пришел к совсем иному выводу: «к несчастью это общество основано на эгоизме, доведенном до пароксизма — богатство как увенчание всей карьеры. Этот дух наживы царит повсюду. У американского народа отсутствуют идеалы более возвышенные, нежели богатство и материальное благополучие»[44].

Более справедливы рассуждения Маритена о подлинных характеристиках американского народа: его великодушии, доброй воле и чувстве человеческого сотрудничества. Америка не эгоистична, хотя в ней есть эгоисты, есть там жадные и алчные индивидуумы, но нет скупости американского духа. По мнению Маритена, средний европеец также заботится о деньгах, как и средний американец, но первый привык ассоциировать деньги с жадностью, тогда как второй заботится о деньгах открыто, рассматривая их как средства, необходимые не для хранения, а для траты с целью увеличения личной свободы и улучшения условий своей жизни. Кроме того, американцы охотно тратят деньги с благотворительной целью, именно поэтому крупные американские фонды, порожденные частной инициативой, являются одним из самых почетных и плодотворных институтов современной цивилизации. Идея денежных пожертвований на общественные нужды, восходящая еще к античным Греции и Риму, играет, по мнению Маритена, важную роль в американском сознании. «Я никогда не забуду, — вспоминает он, — работу комитетов помощи европейским интеллигентам, свидетелем чему являлся во время войны, благодаря чему удалось спасти от гитлеровских преследований стольких людей и дать им возможность приехать в США»[45].

Среди других фундаментальных ценностей американской цивилизации Маритен выделяет такие черты, как склонность к свободной дискуссии, право иметь отличное от общепринятого мнение и жажда знаний, не только для практического приложения, но и как жизненная необходимость для духа, особенно среди молодежи[46]. Особое внимание он обращает на такие черты американцев, как сердечность, доброжелательность и вежливость. В Европе «быть добрым» означает «быть наивным», в Америке же, напротив, приоритет в шкале ценностей принадлежит доброте: быть человеком, на которого можно рассчитывать, иметь добрую волю, обладать способностью к преданности, оказанию помощи ближнему. Именно отсюда, по мнению философа, происходит эта вежливость, открытость американского сердца, что так поражает иностранных наблюдателей[47].

Желание сделать жизнь терпимой — еще одна из важных характеристик среднего американца и ничто не символизирует это лучше, считал Маритен, чем знаменитая американская улыбка. Вы постоянно видите на улицах городов улыбающиеся лица, фраза «take it easy» стала стереотипом Америки. Летом 1940 г. расстроенный только что полученными известиями об оккупации Франции немецкими войсками он зашел позавтракать в небольшой ресторан в Вашингтоне и незнакомая официантка одарила его самой сладкой анонимной улыбкой. «Я прекрасно понимал, — вспоминает философ, — что это чистая иллюзия, нечто ирреальное, подобно «улыбке исчезнувшего кота»… однако тут же почувствовал себя умиротворенным… внезапно осознал значение данного символа… был поражен элементарным и глубоко укоренившимся чувством… человеческого братства, которое существует в стране и скрыто за такой улыбкой… На заднем плане безымянной американской улыбки существует чувство евангельского происхождения — сочувствие к человеку, желание сделать для него жизнь более терпимой»[48]. Маритен особо подчеркивает фундаментальную роль иммиграции, благодаря которой милосердие, сострадание и чувство ответственности по отношению к несчастным укрепилось в коллективной психике американцев[49].

Популярный образ янки, имеющего самую большую машину, или руководящего самой большой компанией, полностью обманчив, считает Маритен, который, напротив, был поражен скромностью американцев и их уважением к мнениям экспертов. У типичного американца нет ответов на все вопросы и он способен искренне признать «я не знаю», существует даже антипатия к самоуверенным людям. Согласно Маритену, американская скромность — это не только большая моральная добродетель, но и динамичное качество значительной эффективности. Истоки ее коренятся в неосознанном чувстве сложности вещей, флюидности жизни, которая ускальзает от наших концепций, и многообразии аспектов реальности, делающим наши суждения ненадежными. Отсюда — особая американская осмотрительность перед тем, как принять решение или сформулировать заключение, что так поражает иностранцев; медлительность в процессе подготовки сочетается с крайней смелостью и быстротой в исполнении[50]. Поистине, долго думают, но быстро делают.

Маритен усматривает излишнюю скромность в отсутствии у американцев каких-либо идей о том, какое же общество те строят и его конечной цели. Наблюдающееся в США общее недоверие к идеологии проистекает, именно, из-за этой скромности, а не из чистого эмпиризма. Однако такое недоверие к идеологии способно подтолкнуть людей к эмпиризму, ко всеобщей боязни идей, что нанесло бы огромный ущерб интеллектуальной созидательности, в частности фундаментальной науке[51].

В течение первой половины ХХ в. экономический порядок в США, по мнению Маритена, претерпел изменения, позволившие ему выйти за рамки антитезы «капитализм — социализм» и воплотиться в новую оригинальную американскую «систему без системы». Правда его попытка охарактеризовать такую модель как «экономический гуманизм» — несколько идеалистична. Достаточно спорными выглядят и его утверждения о существовании в США общества без классов, или отсутствии там классового мышления, а особенно тезис о том, что Америка — это страна среднего класса, а не буржуазии[52].

Отвергая стереотип потрясающего долларом «Дяди Сэма» как символа американской цивилизации, философ, наоборот, считает, что в американской шкале ценностей господствует труд, а отнюдь не деньги. Американская цивилизация ставит акцент на достоинство и плодотворность труда, преобразующего материю и природу. Отсюда — примат труда и пренебрежение к отдыху[53]. Последнее, правда, спорно, ибо, по свидетельству уже упоминавшегося Леклерка, американцы конца ХІХ в. работали упорно и с большим напряжением по 6—8 часов в сутки в течение 8 месяцев в году, а летом много отдыхали, путешествовали и, вообще, весьма заботились о своем досуге[54]. И это вполне оправданно, весь сам же Маритен резонно заключает: «труд, который является фундаментальной необходимостью нашего существования, сам по себе не представляет цели. Мы работаем, чтобы улучшить человеческую жизнь»[55].

Несмотря на определенную идеализацию американцев и их образа жизни, Маритен отмечает и ряд уязвимых моментов в психическом складе этой нации. Таковы и их неуемное желание понравиться иностранцам, чтобы Америку и американцев любили все; и отсутствие у них прочных корней в прошлом; и своего рода внутренняя незащищенность, замаскированная усиленным оптимизмом; и, наконец, потребность в естественной среде, дабы быть самим собой — своего рода американская почвенность. «Я не очень верю, — признается философ, — в этот лучащийся оптимизм, к которому социальная этикетка обязывает американцев»[56].

Еще в большей степени скептицизм Маритена проявился в специальном разделе книги, красноречиво озаглавленном «Американские иллюзии». Прежде всего это сама американская концепция жизни, восходящая к господствовавшей в XVIII в. оптимистической точке зрения на человека и природу, в частности мысли Ж.Ж. Руссо о природной доброте человека. В соответствии с ней, все будет хорошо, если только не вмешиваться в природу, как будто бы в последней нет сокрытых корней зла, нет первородного греха, нет нужды в Божественной благодати, — вопрошает философ. Как будто человек может достичь своего совершенства чисто естественным путем и восторжествовать над злом, благодаря единственному средству — собственной энергии и научным знаниям, как будто он сам себе — Спаситель. Проявляется и иная противоположная тенденция, восходящая к прежнему пуританству. Согласно этой точке зрения, природа сама по себе не так уж и хороша, а природа человека и вообще жалка: всего лишь совокупность инстинктов и грубых желаний, которые, сталкиваясь друг с другом, не примиряются моральным сознанием внутри человека, а лишь подавляются извне путем всевозможных социальных табу. Затем следуют иллюзии такого рода, как: культ успеха, когда внешняя удача не подкрепляется внутренним совершенствованием; стремление принимать часть за целое, отдельное благо за всеобщее, склонность американцев считать, что хорошо для них — хорошо для Америки и всего человечества; отрицание идеи иерархии, будь это даже вопрос степени знания, из-за ложно понимаемого равенства; определенное недоверие к интеллектуалам, мыслителям и вообще людям творческих профессий — в отличие от Европы, свидетельствует Маритен, в США мнение художника или писателя имеет меньший вес, чем суждение делового человека; наивность американцев в уверенности, что они подчиняются закону, а не людям; наконец, склонность многих американцев рассматривать брак одновременно как романтическую любовь и как путь полной реализации индивидуальности каждого из партнеров — романтический брак есть большая иллюзия, поясняет философ, а многовековая социальная концепция брака полностью бесчеловечна[57].

Все эти многочисленные размышления выдающегося французского философа католика о США середины нашего столетия прекрасно иллюстрируют его исходный теоретический и мировоззренческий тезис о том, что любая великая человеческая реальность является амбивалентной, т.е. неразрешимо противоречивой, и даже самые наилучшие реалии и явления таят в себе опасность саморазложения, или сопровождаются более или менее серьезными изъянами[58].

В целом же впечатления Маритена об Америке настолько благоприятны, что позволяют ему говорить об американских уроках по политической и социальной философии. Именно здесь он увидел «демократию как живую реальность» и был поражен отсутствием на лицах американских городов отношений унижения или угодливости, проявлений агрессии или злобы. Средний американец сознает свою свободу и человеческое достоинство и нигде в мире понятие «политическое общество» не воплощено в жизнь больше чем в США. Вот почему, по мнению французского мыслителя, из всех существующих демократических режимов американская система — наиболее эффективна, хотя и она не совершенна[59].

И если есть какая-либо одна черта американской цивилизации, которая произвела на Маритена самое сильное впечатление, то это, безусловно, ее глубоко христианская сущность. Еще в 1951 г. в книге «Человек и государство» он охарактеризовал американскую конституцию как «замечательный христианский мирской документ, окрашенный философией того времени, отвергающей идею общества без Бога и всякой религиозной Веры”[60]. В своих раздумьях об Америке французский философ развил эту мысль дальше, в следующих знаменательных словах: «отцы-основатели не были ни метафизиками, ни теологами, но их мировоззрение и политическая философия, их понимание естественного закона и прав человека были пропитаны концепциями, выработанными христианским разумом и поддержанными непоколебимым религиозным чувством»[61]. Именно это и дало основание замечательному мыслителю нашего времени высказать предположение о том, что, если новая христианская цивилизация возникнет когда-либо в человеческой истории, то это произойдет непременно на американской земле.

© В.А. Коленеко