“Мой бог, что мы наделали?”
Такую запись сделал в своем дневнике второй пилот бомбардировщика ВВС США Льюис, после того как ставшая в один миг знаменитой «Энола Гей» в 8.15 утра 6 августа 1945 г. сбросила атомную бомбу на Хиросиму и, развернувшись, взяла курс обратно на базу.
Однако свидетелями этой инфернальной катастрофы было считанное число людей, поэтому сведения о ней некоторое время не отличались ни полнотой, ни достоверностью. Это в одинаковой мере относилось и к высоким сферам: политическим, военным и научным по обе стороны «железного занавеса». Разразившийся в США уже в наши дни скандал по поводу обнародованной информации о принудительном облучении (в порядке выявления поражающей силы радиации) в 40—50-х годах сотен, а может быть, и тысяч американцев возвращает нас к вопросу о том, как в то время оценивалась военными специалистами эффективность атомной бомбы, ее военно-стратегическое значение. Совершенно естественно, здесь не все представлялось однозначно в духе формулы «бомба решает все». Не случайно в 1945—1946 гг. служба анализа разведки США, строя свои прогнозы на будущее, и предвидя ликвидацию американской атомной монополии, выражала мнение, что прогресс в создании средств «атомной защиты» может «выключить» фактор атомной бомбы из числа тех, которые определяют разницу военных потенциалов.
Разумеется, речь шла о возможности возникновения войны между США и СССР на стадии, когда обе стороны достигли примерного паритета в атомном оружии и средствах его доставки. Отец американской водородной бомбы физик Эдвард Теллер до сих пор считает, что поражающая мощь атомной бомбы и все ужасы были сильно преувеличены в угоду «опасному мифу» о негуманной сущности нового оружия. Если и нужны доказательства, как-то в пылу спора заметил он, то они есть: через три дня после бомбардировки Хиросимы по улицам города разъезжали такси. Откуда Теллер взял эти факты, остается загадкой. Но руководитель «Манхэттенского проекта» генерал Л. Гровс, выступая на слушании в сенате конгресса США в конце ноября 1945 г. и утверждая, что смерть от радиации приятна и легка, ссылался на данные военной медицины. Судя по всему, у Вашингтона было много причин держать в секрете сведения о реальных последствиях атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, а у Москвы не меньше причин знать подлинную картину, т.е. основываться не на официальной информации, а на объективных данных. Однако штаб генерала Макартура окружил места трагедии плотной завесой секретности, доступ к ним был закрыт для представителей всех союзных стран.
Проникнуть в это немое пространство с целью получить представление «из первых рук» о силе «победоносного оружия», по возможности оценить непосредственные и отдаленные последствия его применения, связанные главным образом с таинственным воздействием радиации на человека, — становилось задачей номер один для группы разведчиков, составлявших ядро советской части Союзной Комиссии по Японии во главе с генералом К.Н. Деревянко. Долго все попытки были тщетны, и только через год после бомбардировки штаб генерала Макартура дает разрешение на посещение Хиросимы и Нагасаки группе военных представителей Англии, Китая, Франции, Голландии и СССР.
Советский разведчик в Хиросиме. Впервые после бомбардировки города, лежащего в развалинах, на еще дышащем радиоактивной пылью пепелище. Благодаря обнаруженному нами в Российском Центре хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ) документу, составленному старшим помощником политического советника Б.А. Глинкиным мы получаем сегодня возможность узнать о его ощущениях, наблюдениях и выводах. Дата отправки в адрес ЦК ВКП(б) — 3 января 1947 г. Название документа: «Отчет Аппарата Политического Советника советской части Союзного Совета для Японии о поездке по Южной Японии с 8 по 12 сентября 1946 г. с приложением фотографий” (Ф. 17. Оп. 128. Д. 210. Л. 1—45). Проделаем же вслед за строкой отчета путь по маршруту Токио—Киото—Кобэ—Осака—Курэ—Хиросима—Нагасаки—Кокура—Токио, помня, что это была не ознакомительная поездка с общими целями, а в сущности разведывательная миссия с вполне определенной целью — получение сведений об эффективности супербомбы как главного оружия будущей войны.
Документ начинается с вступления, в котором Глинкин касается разного рода осложнений, сопутствовавших согласованию маршрута поездки членов международной группы. Она состояла, как это видно из отчета, из профессиональных разведчиков пополам с военными специалистами, стремившимися собрать в ходе поездки всю возможную информацию. Американцы из штаба Макартура, жаловался Глинкин, вовсе не были расположены помогать им в этом, они до минимума сократили время для осмотра «интересных объектов», восполняя это обильным и частым угощением путешественников. Свободного времени у Глинкина и его коллег не было, все их перемещения контролировались представителями отдела контрразведки штаба Макартура. Приходится удивляться, как много все же удалось увидеть (и даже сфотографировать) «политическому советнику», как безошибочно верно угадывал он весьма важные, скрытые от глаз детали, ища подтверждение догадкам и предположениям. Кто-то, правда, может сказать, что рукою автора отчета водила классовая бдительность. А что же тут удивительного? Восприятие советского разведчика, пережившего войну и вступившего на землю Хиросимы в первую годовщину ее бомбардировки, не может не отличаться от свободного от идеологических комплексов мышления наших дней. Всему свое время.
Объемистый (на 46 машинописных страницах) отчет разбит на разделы и начинается с упреков в адрес американцев, которые стремились не столько «нам показать», сколько «нас показывать». Но вот давно с внутренним напряжением ожидаемая встреча с лунным ландшафтом Хиросимы. Дадим слово Глинкину: «В Хиросиме нас встретили австралийские офицеры, которые и сопровождали нас во время непродолжительной экскурсии по городу. От пристани мы на автомашинах проехали к одному из самых высоких зданий в городе, примерно в 500—600 метрах об бывшего здания префектуральной промышленной выставки (или музея), над которым на высоте 500 метров от земли разорвалась атомная бомба. С крыши универмага был хорошо виден весь город, что давало возможность определить размеры разрушений, вызванных взрывом атомной бомбы…» Далее Глинкин воспроизводит разговор с очевидцем, пережившим бомбардировку и чудом уцелевшим. Допустимо, что это могло быть частью официальной «программы», но встреча с живым свидетелем трагедии Хиросимы вызвала непосредственную, хотя и чуть настороженную реакцию.
«Вслед за тем, – продолжает Глинкин, — нам был представлен французский католический священник, который во время взрыва атомной бомбы находился в Хиросиме и сам лично пережил это событие. Священник кратко рассказал нам свои впечатления о взрыве атомной бомбы и последствия этого, а также ответил на заданные вопросы. Привожу основное содержание его рассказа в той форме, как я его понял и запомнил (священник говорил по-английски):
«В первых числах августа месяца 1945 г. американские одиночные самолеты В-29 ежедневно пролетали над Хиросимой в одно и то же время. При этом бомб они не сбрасывали. Уже привыкшие к этим визитам В-29 японцы стали шутить, что «американцы прилетают время сверять». 6 августа 1945 г. американский самолет В-29 появился над Хиросимой не в обычное время, но никто этому не придал значения, и все жители, несмотря на то, что при каждом появлении В-29 подавался сигнал ПВО «угрожаемое положение», продолжали заниматься каждый своим делом, не принимая мер предосторожности»».
Строки отчета рисуют картину, ставшую символом Апокалипсиса для всех будущих поколений: ослепительная вспышка в небе, непонятный, но сильный толчок, от «которого большинство японских (легкого типа. — В.М.) домов в городе рухнуло», повсеместное возникновение пожаров. И посреди этого кошмара уцелевшие благодаря своей устойчивости здания европейского типа. Первый вывод Глинкина: сила взрывной волны действует избирательно.
Затем Глинкин переходит к главному. Поворот в рассказе священника сделал возможным расспросить его о том, что было окружено завесой таинственности и порождало самые разноречивые толки. С этого момента Глинкин не прерывал монолога священника, стараясь точнее передать его впечатления: «Я тогда понял, что что-то произошло необычное, но что именно я не мог даже вообразить. Мое недоумение еще более возросло, когда вскоре в мой дом, расположенный на окраине города и уцелевший во время толчка, стали обращаться за помощью (поскольку в городе было известно, что я несколько занимаюсь и врачебной практикой) японцы, у которых на кожной поверхности тела были сильные ожоги, похожие на солнечные ожоги. При этом интересно отметить (наверное, это было самым интересным для Глинкина. — В.М.), что ожогами, как правило, были поражены только те части тела, которые не были прикрыты какой-либо одеждой. Те же части тела, которые были прикрыты чем-либо, не были поражены. Так, например, у мужчин, которые были одеты в шортцы (короткие штаны) и рубашки с короткими рукавами, были поражены оголенные части рук и ног. У женщин, одетых по-европейски, наблюдалась та же картина. У женщин, одетых по-японски (в кимоно), как правило, ожогами была поражена только шея”.
Тема «щадящего воздействия» радиации и эффективности применения защитных мер от атомного удара оказалась сквозной. Собеседник Глинкина, как видно, не хотел уходить от нее. «Когда я спрашивал пострадавших людей, — говорил он, — где они находились во время взрыва, все они, как правило, отвечали, что находились на улице. В этой связи характерно отметить, что лица, находившиеся во время взрыва атомной бомбы в помещении, как правило, совсем не имели каких-либо ожогов (конечно, если они не получили таковых во время пожаров). Как впоследствии было установлено в день налета, 6 августа 1945 г., число жертв от ожогов, пожаров и разрушений достигло более 90 тыс. человек. Всего в Хиросиме погибло около 200 тыс. человек, т.е. 2/3 населения города. Причем подавляющее число людей погибло в результате того, что они не получили своевременной медицинской помощи. Большое количество жертв в день налета объясняется тем, что население не приняло никаких мер предосторожности; все учреждения, заводы, школы и другие заведения работали как в обычных условиях, в кухнях жилых домов работали газовые и электрические печи. Поэтому многие люди были заживо погребены или сожжены в рухнувших и мгновенно загоравшихся японских домах”.
Заключительная часть рассказа человека, побывавшего в адском огне, прозвучала как фрагмент инструктажа: «Я вновь повторяю, что подавляющее число жертв в Хиросиме следует отнести за счет того, что пострадавшим от ожогов радиоактивных лучей людям не была оказана своевременная и квалифицированная помощь… Ввиду того, что большинство квалифицированных врачей погибло, а также ввиду неясности причин ожогов народ не знал, чем же можно лечить ожоги. Кто-то в городе посоветовал смазывать пораженные места вазелином или маслом, или забинтовывать. Многие пострадавшие так и поступали. Потом же оказалось, что это вызвало общее заражение и смерть. Большинство народа поэтому именно и погибло. Я лично применял следующий метод лечения. Обмывал раны и рекомендовал их держать в чистоте. Больше ничего не делал… Из 60 пациентов, которые находились на моем попечении, только один человек умер от ожогов. Все остальные выздоровели и здравствуют по сей день”.
В этом месте прервем воспоминания очевидца, стенографически воспроизведенные советским разведчиком и заметим, что эти вселяющие оптимизм строки были отчеркнуты (и в тексте и на полях) красным карандашом М.А. Суслова, одного из первых в аппарате ЦК читателей отчета Глинкина.
Нельзя сказать, что Глинкин с полным доверием отнесся к рассказу словоохотливого священника, рекомендовавшего бороться с радиоактивным поражением… проветриванием. Он задавал прямые вопросы типа: «наблюдалось ли воздействие на людей радиоактивных лучей после взрыва», или «были ли случаи, чтобы люди, принимавшие продукты или воду, находившуюся в момент взрыва в черте города, впоследствии болели или умирали от этого?» Его собеседник отвечал однозначно: ни он, ни его спутники, бродя по мертвому («по трупам») городу после взрыва, «не ощущали на себе никакого воздействия каких-либо лучей» и ничего не слышали о случаях заражения. Эти места также были отчеркнуты Сусловым.
К какому мнению склонялся сам Глинкин, сказать трудно. Источником его мог быть либо Центр («Бомба не так страшна, как ее малюют»), либо просто недостаточная осведомленность, либо даже хладнокровие солдата, побывавшего на большой войне и скептически относящегося к разговорам об оружии, от которого нет защиты. Скорее всего, впрочем, Глинкин чувствовал, чего от него ждут. На эту мысль наводит продолжение его отчета. Говоря, например, о характере разрушений в Хиросиме, он писал: «Практически большая (центральная) часть города была разрушена почти полностью (за исключением зданий европейской конструкции, т.е. железобетонных, бетонных, каменных и кирпичных, которых в городе не так много). Площадь разрушенной части города имеет форму неправильной трапеции. Если сравнить с Нагасаки, то общая площадь разрушений в г. Хиросиме значительно больше, что объясняется тем, что г. Хиросима расположен на ровной площадке, а Нагасаки в лощине, окаймленной сравнительно высокими горами, которые и локализовали воздействие атомной бомбы пределами только северной части Нагасаки». Подводя итог своим наблюдениям в Хиросиме, Глинкин резюмирует: «…Можно сделать вывод, что воздействие атомной бомбы на города европейского типа безусловно будет менее значительным, чем это имело место в условиях японских городов». На полях документа, против этой фразы стоял жирный красный крест. Знак согласия.
Тот же мотив звучит в части отчета, посвященной Нагасаки. Особое внимание при этом Глинкин уделил зданию медицинского колледжа, трехэтажному железобетонному сооружению европейского типа, стоявшему на возвышенности. Оно оказалось в эпицентре взрыва 9 августа, но не было разрушено. Вылетевшие окна и двери не в счет. Свой собственный медико-биологический тест Глинкин провел, воспользовавшись беседой с еще одним очевидцем трагедии, врачом-преподавателем колледжа. Тот утверждал, что защитой от «каких-то лучей» может быть «обыкновенная одежда, особенно белого цвета». Этот человек остался живым и невредимым, бросившись в момент взрыва под кровать. На вопрос Глинкина, подвергался ли он лично «какому-либо воздействию радиоактивных лучей», этот японский врач ответил: «Единственно, что я лично испытал, это головные боли, которые продолжались несколько недель». Внимательный карандаш Суслова подчеркнул слова: «головные боли» и «несколько недель”.
Не были ли очевидцы, представленные Глинкину устроителями поездки, кем-то вроде музейных гидов, проговаривавших чужой текст? Возможно, и по-видимому, Глинкин задумывался над этим. На эту мысль наводили видимые всем размеры экологической катастрофы. Читаем текст отчета: «Воздействие воздушной волны, вызванной разрывом атомной бомбы, а также и радиоактивными лучами, распространилось еще дальше на запад, почти до верхнего гребня гор, окаймляющих Нагасаки с запада. Во всяком случае лес, росший на склонах этих гор, до сих пор не оправился от причиненного ему взрывом атомной бомбы ущерба, т.е. говоря конкретно, деревья, расположенные там, до сих пор остаются высохшими и увядшими. В этой связи интересно отметить, что как и в Хиросиме, так и в Нагасаки мы наблюдали то, что даже одиночно разбросанные по городу деревья, прекратившие свой нормальный рост и увядшие после взрыва атомной бомбы, до сих пор остаются высохшими и не проявляющими никаких признаков жизни. Что же касается травяных и злаковых растений, так же как и овощей, о невозможности появления которых в течение двух лет после взрыва атомных бомб писали американские и британские газеты, то мы сами наблюдаем, что и в Хиросиме и в Нагасаки разрушенные места покрылись густым покровом диких трав…»
Дальнейшие рассуждения Глинкина мы из-за недостатка места опускаем. К тому же сегодня они уже не представляют особого интереса, поскольку касались главным образом общих вопросов политики штаба Макартура в Японии. Характерно, что сам Глинкин, приравнивая условия, в которые он был поставлен к «транзитному путешествию» через страну без разрешения останавливаться в ней, очень скромно оценил итоги своих наблюдений. Однако по прошествии многих лет они приобретают самоценность как памятник эпохи «атомной дипломатии» — политической реальности 1945—1949 гг. И оказавшись на месте тысячекратно повторенной Герники советский разведчик остро это осознавал. «Маршрут поездки, — писал он в заключительной части своего отчета, — так же как и районы, выбранные для показа нам на местах, наталкивают на мысль, что американцы в этой поездке преследуют также цель продемонстрировать наглядные примеры того, что может сделать американская военная машина вообще и их атомная бомба, в частности…»
А красный карандаш Суслова наталкивает еще на одно соображение. Оно касается уже редакции советского руководства, которую можно было бы назвать «атомной дипломатией наоборот». Суть ее — намеренное или ненамеренное умаление стратегического потенциала атомной бомбы. Можно ли было в этих условиях рассчитывать на компромисс, ведущий к эффективному контролю над атомным оружием, как о том мечтали А. Эйнштейн, Н. Бор, Л. Сциллард, П.Л. Капица?
Развитие шло не просто асинхронным путем, оно еще находилось если допустимо здесь такой сравнение, на своей «ночной» стадии, когда две супердержавы, действуя вслепую, стремились не к партнерству, а к утверждению своего превосходства, в том числе и путем, в принципе не совместимым с понятием этической ответственности. Американцы предложили план Баруха с целью установления контроля над производством атомной энергии, но, пожалуй, никто в политических кругах Вашингтона не верил в его осуществимость за исключением самого Баруха. Советский Союз с осени 1945 г. настаивал на запрещении атомного оружия, тайно форсируя работы по его созданию. Обе стороны планировали десятки испытаний в атмосфере, не задумываясь над тем, какой урон это нанесет матери-природе и среде обитания человека. Прошло много лет, прежде чем крик, вырвавшийся из души пилота «Энолы Гей”, был услышан политиками.