Мореход Герасим Измайлов

Л.М. Пасенюк

1

О начальной поре жизни морехода Русской Америки Герасима Григорьевича Измайлова почти ничего не известно. Есть мнение, что родился он в Якутске[1]. Историк Е. Двойченко-Маркова предполагает, что, по-видимому, в свое время он окончил Иркутскую «навигацкую» школу[2]. Но вряд ли именно иркутскую. Во второй половине XVIII в. в Сибири было несколько таких школ — того требовали развитие в северной части Тихого океана торгово-промышленного мореходства, необходимость описи берегов, грамотного составления карт «новооткрытых» земель. Известны не только Иркутская, но и Нерчинская, Якутская, Охотская школы, была и Тобольская геодезическая… Основаны они примерно в одни и те же годы, но у Охотской была и предшественница. Еще первому командиру Охотского порта Г. Скорнякову-Писареву, ссыльному «птенцу гнезда Петрова», лихому вообще-то господину, предписывалось Сибирским приказом 10 мая 1731 г.: «хотя б народную школу не для одной грамоты, но и для цифири и навигации завести… из чего могут люди знающие на службу произрастать, а не дураками оставаться».

Школу эту «завели». В первые годы преподавали в ней бывалые штурманы, лейтенанты флота, первооткрыватель Ближних (Алеутских) островов Неводчиков, а в 1760 г. обучал здесь подростков искусству судовождения лейтенант И. Синдт[3].

Так не в Охотской ли именно школе познакомился Синдт со способным и прилежным в постижении наук юношей Измайловым, которого и зачислил потом в состав морской правительственной экспедиции, направлявшейся под его началом к «Большой (Американской. — Л.П.) земле» и берегам Чукотки для их описи и картографирования? Как отмечает М.И. Белов, «благодаря плаванию Синдта в мировой картографии Берингов пролив стал отображаться более или менее сходно с современными данными»[4]. Даже точнее, чем отобразил его на карте 12 лет спустя Джеймс Кук, которому, кстати, были знакомы плавание Синдта и его результаты. И когда Измайлову довелось повстречаться с великим английским мореплавателем, разговор у них сложился так, что Герасим Григорьевич волей-неволей упомянул о совместном плавании с Синдтом. Синдт, уточним, гардемарином еще и с Берингом плавал, для англичан это имело значение. Кук смог выяснить далеко не все из того, что его интересовало, и впоследствии заметил об Измайлове: «Мы решили, что он слегка прихвастнул, сказав, что участвовал в этой экспедиции». Но он вовсе не «прихвастнул». Он честно отплавал с Синдтом в Беринговом проливе два тяжелых года, пережив и голод, и холод, и изнурительную цингу.

Галиот Синдта «Св. Екатерина» перешел потом в Нижнекамчатске под начало капитана Креницына, возглавившего очередную экспедицию к Америке (известную как экспедиция Креницына-Левашева)[5]. Полагают, что будучи учеником штурмана на «Св. Екатерине» Измайлов разделил с Креницыным бедственную зимовку близ Аляски[6]. Можно говорить об этом, исходя лишь из тех или иных логических допущений. В частности, и из записок лейтенанта Кинга, спутника Кука. В них сказано, что об открытиях Креницына Кук узнал именно от Измайлова, о том, например, что Креницын считал зауженную оконечность Аляски островом[7]. Но обо всем этом Измайлов мог слышать и от участников экспедиции по их возвращении.

Измайлов же, как можно судить, после всего совместно пережитого стал близким Синдту человеком. И Синдт не поторопился уступить его, еще не оправившегося от цинги в подчинение Креницыну. Да, по-видимому, и речи такой не возникало, ведь тот попутно уже взял из Иркутской навигацкой школы шестерых учеников[8]. А Синдту предстояло еще возвращение в Охотск на боте, который «мал и гнил», не близкий путь, да и опасности в курильских проливах… Как тут без подстраховки, без подмены?

И лишь в 1771 г. имя Измайлова всплывает вновь в связи с бунтом, поднятым на Камчатке ссыльным польским конфедератом бароном Бенёвским[9]. Ни сном ни духом не ведая, в пучину каких бурных событий он будет скоро ввергнут, «определенный в должности своей» Измайлов вел из Охотска на Камчатку судно «Св. Екатерина». На нем находился и один из героев будущего мятежа Иосафат Батурин — уже старый, посидевший в темнице, но тем не менее чрезвычайно драчливый, дважды в пути затевавший драку[10]. Бенёвский же с «согласниками» своими плыл в отдалении на галиоте «Св. Петр», и познакомился с ним Измайлов лишь на камчатском берегу.

Как показал он позже на допросе, «что они там между собой предпринимали, слышать ему о таковом их вредном предпринимании было невозможно, потому что он… во-первых кроме одного Адольфа (майора Винблана, сообщника барона. — Л.П.) бывать [ни у кого] низачем никогда не имел, а другое ис тех арестантов Бейпоск (Бенёвский. — Л.П.) злобствуя на него Исмаилова при капитане Нилове, штурмане Чурине и ученике Бочарове в казенных покоях [кричал] что де он ево Исмаилова заколет»[11].

Итак, они сразу, что называется, друг другу не подошли. И впоследствии Бенёвский увез с Камчатки морехода силой — как бы в наказание. Но увез — чуть ли не себе на беду. У острова Симушир (Курильская гряда), воспользовавшись отсутствием на борту самого барона, Измайлов попытался захватить галиот и возвратиться на Камчатку. И история в таком случае знала бы совершенно иного, менее блистательного и шумного Бенёвского!

Замыслу этому не суждено было осуществиться: Измайлова и его сообщников выдали. Разгневанный Бенёвский не стал, однако, вмешиваться в судьбу строптивца. Пусть решает сама команда — его соотечественники. Они же, по словам Измайлова, «намерены были всех их из заряженных мушкатантов расстрелять, но одначе опослее приговорили обще все те злодеи учинить им вместо той смерти публичное наказание кошками и оставить на том острову»[12]. Измайлов получил 40 ударов, иные и вовсе избежали экзекуции, слёзно повинившись. После чего барон высадил Измайлова и камчадала Паранчина с женой, подвергшихся такому же наказанию, на берег. Но камчадалов, проходя мимо байдарой, взяли с собой на промысел зверобои купца Протодьяконова. Измайлов же остался и долгий год жил робинзоном, питаясь «одними морскими ракушками, капустою и кореньями»[13].

Вывез его с Курил ясачный сборщик Никонов. И казалось бы, конец бедам нашего робинзона, однако нет! Его допрашивали капитан Тимофей Шмалев (известный как усердный корреспондент академика Г. Миллера)[14] и некий капитан Перов. Называли изменником, сбежавшим на казенном судне с «польским мятежником и бродягой Бейпоском». Хотя ни по каким статьям на «изменника» Измайлов не тянул, наоборот, героически противостоял «злодеям». Отказался присягнуть наследнику Павлу, за верность которому якобы и страдали бунтовщики. За что двое суток — до того как силой отвезли на судно — томился голодный, со связанными руками, под «крепчайшим» караулом. Еда, впрочем, была — две бочки с китовым жиром…

Не ограничившись одним допросом, отослали с конвоем в Иркутск, где в следственной комиссии опять трясли душу и тело. Но не было за ним вины, и он возвратился на Камчатку, к морю.

Осенью 1775 года по заданию камчатского начальника премьер-майора Бема, имея в подчинении нескольких штурманских учеников, Измайлов описывал северные районы полуострова. А в следующем году возглавил наконец пятилетнее промысловое плавание бота «Св. Павел» компанейщиков тульского оружейника. Орехова, Лапина и Шилова «на известные и неизвестные острова». Охотский портовый начальник капитан-лейтенант Савва Зубов, сообразуясь с указом Екатерины II, дал мореходам подробную инструкцию, как себя вести в «вояже», как «стараться объяснить не токмо видимую самим землю, но и не видимые, а уверяемые в словах теми народами»[15].

Кроме того, Измайлов обязан был «по должности своей и знанию науки… с ласкою обращаясь с дикими[16] замечать и описывать их обычаи, равно как и достопримечательности разведанных земель, составлять «чертежи» тех земель. Что исправно и делал. Такая работа, когда он совершенствовался и как навигатор, и как картограф, доставляла ему большое удовлетворение.

Судьбе было угодно свести его на острове Уналашка (Алеуты) с участниками Третьей кругосветной экспедиции Джеймса Кука. Кое-какие сведения о деятельности русских мореходов-первооткрывателей в этих водах у Кука уже были благодаря отчетам о плаваниях Беринга, Чирикова, Синдта. У него был и труд Г. Миллера — описание «с Российской стороны учиненных» морских путешествий по Ледовитому океану и Восточному морю. Тем не менее, при всякой возможности Кук старался такого рода сведения пополнять. И встречу с таким человеком как Измайлов мог лишь приветствовать.

2

Как раз по воспоминаниям англичан, а вовсе не по отечественным источникам, мы сейчас четче можем представить личность и даже внешность Измайлова. В дневнике помощника хирурга Д. Самвелла читаем: «15 октября (1778 года. — Л.П.). На борт «Резолюшн» прибыл… Измайлов со своей индейской свитой. Он явился на… кожаном каноэ, в котором было три люка… и в двух люках сидели гребцы, а в среднем помещался он сам в накидке, которую носил на здешний манер. Капитан Кук принял его радушно и оставил ночевать. Мы поняли, что он человек умный и знающий толк в навигации и что некоторые открытия он совершил сам. Ему лет тридцать… «[17]. Еще одно свидетельство офицера эскадры Джона Рикмена. Измайлов, по его словам, «молодой человек, изящный и стройный, с белокурыми волосами… манерами и поведением он резко отличался от своих спутников… Сразу было видно его благородное происхождение»[18].

Если не считать накидки, на нем была европейского покроя коленкоровая куртка и голубая шелковая рубаха, одеждой же, сшитой из шкур животных, он ничем не отличался от своих товарищей. Да и голубая рубаха не являлась неким знаком отличия, такие же носили на Уналашке все русские. Когда группа англичан во главе со штурманом Томасом Эдгаром по пути в русское селение промокла и продрогла, хозяева предложили гостям переодеться «в свои очень теплые одежды, состоявшие из голубой шелковой рубахи, хлопчатых рубах с шелковым воротом, куртки из лисьевого меха» и проч.[19]

Какой-то особой формы, думаю, даже тельняшек, у здешних мореходов не было с той самой поры, как прошли они курс наук в навигацких школах. Да и в школах одеты они были кто во что горазд. Правда, однажды ученикам-геодезистам, переведенным из Тобольска в только что учрежденную Иркутскую школу, распоряжением губернатора Мятлева были выданы каждому кафтан, камзол, две шляпы с галуном, панталоны лосиные на четыре года, рубашек и чулок по паре в год. И это была редкая удача. «Такое большое содержание (имелись в виду и продукты для котла. — Л.П.) производить им для примера другим, дабы и те старались дойти до высших наук»[20].

Между тем ссылок на «благородное» происхождение Измайлова в русских источниках нет. Остается лишь гадать — ибо его детство и юность от нас сокрыты. Возможно, что-то из манер и поведения он перенял, общаясь в прошлом с лейтенантом Иоганном Синдтом.

Следует признать, что не все из спутников Кука так уж однозначно-восторженно отнеслись к Измайлову. Изрядную долю иронии в его адрес позволил себе тот же Эдгар (что в русском переводе отрывков из его дневника, конечно же, опущено)[21]. Эдгар находил Измайлова «человеком весьма хитрым и проницательным, идеи которого были достаточно внятными и возникали моментально… Внешне он выглядел весьма интеллигентным (стойкое, однако, у всех англичан впечатление! — Л.П.)… отлично разбирался во многих вещах… предельная его учтивость свидетельствовала о соответствующей культурной подготовке». Но «он был преисполнен достоинства и контролировал свое поведение» только до поры, пока не становился пьяным. А это случилось, когда он две ночи кряду оставался на борту «Резолюшн». «И уж тогда, — заключает Т. Эдгар, — вы могли предположить, что он ничуть не менее как премьер, и, конечно же, монарх его самый лучший и Россия — самая замечательная страна во всем мире. Русские моряки тоже самые лучшие, а солдаты доблестнее других. Он не забыл поставить нас в известность, что он один из главных начальников на Уналашке… И все же малая толика скромности не помешала бы этому начальнику, чтобы сделать его куда более приятным в общении»[22].

Вернемся к Куку. Сойдя на берег несколько ранее, он сразу же посетил раскинутый неподалеку шатер Измайлова. Хозяин угостил важного гостя лососиной и ягодами, видимо, испытывая некоторую неловкость от столь незамысловатой трапезы. Однако, к его удивлению и радости, Куку угощение понравилось. Он дал Куку несколько корзинок с сараной, зернистые клубни которой охотно использовали в пищу и алеуты, и русские. Наверное, сам Кук завел о ней разговор, вычитав ее описание в трудах Г. Миллера. На кораблях постоянно думали о том, как избежать цинги. А раздобыть сарану на Уналашке англичане сами не смогли и по позднему уже времени, и из-за малочисленности этой лилии в тундрах острова. Словом, как доносил позже Измайлов, «служил, что было собственного, потом приказал алеутам, ясашным плательщикам, в бытность их англичан промышлять рыбу и довольствовать»[23].

Неожиданно острый интерес вызвал затем у Кука рассказ о Бенёвском, хотя понял так, что Измайлов достиг с мятежным «предводителем» берегов Франции. На самом деле мы знаем, что он был высажен бароном на необитаемом курильском острове.

Встречи Измайлова и Кука, как ни плохо они понимали друг друга, объясняясь в основном с помощью чертежей, рисунков и жестов («маяченьем»), привели к тому, что английский мореплаватель в своих записках отозвался о нем с большой похвалой: «Я убедился, что он отлично знает географию этих мест и что ему известны все открытия, совершенные русскими, причем он сразу же указал на ошибки на новых картах… Этот м-р Измайлов по своим дарованиям достоин более высокого положения, чем то, которое занимает. Он в достаточной мере сведущ в астрономии и в других насущно необходимых областях математики. Я снабдил его октантом Хедли, и хотя это, вероятно, был первый прибор такого рода, с которым он встречался, он освоился с ним так, что мог пользоваться спустя короткое время»[24].

Измайлов дал Куку скопировать свои карты, которые постоянно дополнял и уточнял. Причем, он не считал, что совершает нечто предосудительное. Не разбираясь в высокой политике и дипломатических увертках, русские мореходы, так же как со своей стороны и иностранные, зачастую видели друг в друге сообщников в исследовании высоких широт, готовых скорее помочь, если в том возникла необходимость, нежели сознательно навредить. Океан своей малоизученностью был равно враждебен и тем и другим.

Однако позже в связи с заметным наплывом в воды Русской Америки торговопромысловых английских и иных кораблей, последовали жесткие указания сибирских губернаторов И.В. Якоби, И.А. Пиля, конечно же, и Шелихова: расценивать всех чужаков как потенциальных недоброжелателей, посягающих на русские «обретения», и соответственно поступать. Но в такой удаленности от российской земли правитель колоний А.А. Баранов стремился по возможности дружить как с соседями-аборигенами, так и с пришлыми мореходами, не входя в бессмысленное озлобление и вражду. Вражды хватало и без того даже среди самих русских поселенцев — скажем, из-за мест промысла, зависти к чужой добыче, бытовому устройству. Потому, однажды не стерпев, Баранов ответил Шелихову резко (речь шла о встрече с английским купцом-мореходом Муром): «меня… удивил ваш выговор, который обнаруживает беспредельную алчность и корыстолюбие; как вы надеяться можете, чтоб я нарушил священные права странноприимства и человечества… обстаивать пользы моего отечества в непременный долг себе поставлю, не приемля однакож на себя отражать силами от мест, кои еще не утверждены высоким нашим двором, чтоб почитать те за пределы, России принадлежащие»[25].

Отметим кстати, что вот и Кук, прощаясь, без всякой опаски доверил заботам Измайлова письма в британское адмиралтейство с вложенной в него картой североамериканских берегов, им посещенных и описанных: «…поручил г-н камандор конверт, о котором крайне просил, чтоб переслать по надписи, и кланялся в поес»[26].

В Лондоне пакет был получен через полтора года.

Кроме того, Измайлов снабдил Кука рекомендательным письмом к камчатскому начальству, дабы избежать возможных осложнений при заходе кораблей экспедиции в Петропавловскую гавань[27].

Известны два его рапорта о встрече с англичанами на Уналашке. Один, датированный 14/25 октября 1778 г. — в Большерецкую канцелярию[28], а другой, от 20 апреля 1779 г. — в Петропавловскую портовую контору. Рапорты эти настолько заинтересованно подробны, что тогдашний командир Камчатки капитан Василий Шмалев, донося об одном из них в Петербург, не скрыл удивления: «…разсматривая не могли сочесть за вероятие, чтоб по одним маякам так обстоятельно как путешествие, так и будущее оных иностранцов предприятие описать было можно…»[29].

Высокая оценка как знаний, так и сметливости Измайлова!

Итак, всесторонне доложив, кто такие эти англичане, с какой целью плавают в здешних водах и каковы их дальнейшие намерения, Измайлов присовокупляет к уже известному нам: «…я просил г-на командора, чтоб пожаловал… сочинения всего ихнова плавания, ибо он пожаловал мне карту сверическую, кою уверяет, что с верным положением ихнова плавания…» и т.д. И вот тут дальше нечто весьма любопытное: «В знак своего милосердия г-н командор пожаловал по должности моей для усмотрения высоты солнца квандрант, а также и своей шпагой» (курсив мой. — Л.П.)[30].

Сам Кук в отчете о плавании об этой шпаге не упоминает вовсе, возможно, как о личном презенте, иное дело октант («квандрант») — вроде как штурману «по должности»… Между тем, надо полагать, когда о Куке стали говорить все чаще и громче, Измайлов вполне оценил этот подарок. Шпага Джеймса Кука — да она польстила бы и любому адмиралу!

3

В дальнейшем Измайлова, уже широко известного в охотско-камчатских краях, взял к себе на службу Григорий Шелихов. В качестве штурмана галиота «Три святителя», на котором обретались сам шеф с супругой Натальей Алексеевной и детьми, Измайлов совершил в 1783—1786 гг. плавание из Охотска на Кадьяк и обратно.

Правда, уже в самом начале пути случилась весьма чувствительная для Шелихова заминка, чуть было не приведшая к крушению всех его планов и надежд. Из его каюты похищено четыре ведра водки и коньяка[31]. Чего, впрочем, и следовало ожидать, исходя из ситуации: у несбитой, несжившейся, навербованной в Иркутске и Охотске ватаги работных свежи еще были воспоминания о шумных проводах на берегу, похмельно гудели головы, в душах — тоска неведения и тревоги. Уходили в невидаль студеную заморскую не на год, не на два — закабалялись по контракту иногда и на десять!

Но не успел Шелихов свыкнуться с уроном и приструнить буйных, как кража повторилась. А всего досадней, что и в том, и в другом случае к содеянному не кто иной руку приложил, как сам Измайлов. Не обошлось без его наводки, если верить Шелихову!

Противными ветрами галиот был прижат в конце концов к острову Беринга (Командоры), удобное время было упущено, остановились на зимовку. И только здесь, на твердой земле, лишавшей Измайлова привычных преимуществ, где без него можно было пока и обойтись, Шелихов подверг его аресту[32].

Как объяснить сей казус?

Можно и психологически. Можно понять и Измайлова. Достаточно самолюбивый, как-никак числящий за собой и заслуги, он оказался в положении для него и стеснительном, и непривычном. Ведь сколько лет как командир судна он был сам себе голова, люди подчинялись именно ему, исполняли именно его волю… Именно он решил куда пойти и что делать, в чем ему и передовщик не всегда мог перечить. И вдруг досадная зависимость от хозяина даже в мелочах! Измайлов с трудом сносил его присутствие на борту, его указания, распоряжения, советы. Да он сам все знал! Его не надо было поправлять и учить! И разве не обидно, что лучшая карта теперь — не его? И лучшая еда — не ему? И вино — ждать, когда еще угостят?

Запертое вино в этой обстановке было вообще страшным катализатором недовольства — и глупо было рассчитывать, что рано или поздно на него не посягнут. К вину был очень даже неравнодушен и штурман. Так что достаточно было подсказки, слабого намека, а уж исполнители тут как тут. Тем более что к «хозяину» вряд ли кто из работных мог испытывать теплые чувства.

Измайлов все же вынужден был смирить гордыню, в душе, возможно, и осудить свое не вполне согласующееся с обстановкой и задачами экспедиции поведение, отчасти повиниться в «плутнях». Опять же если верить Шелихову… Так или иначе, нареканий на штурмана больше не было. Но и приязни, естественно, тоже. Вероятно, и потому, что Шелихов слишком высоко себя ставил. Что ж, наверное, деньги и статус позволяли. А что Измайлов? Измайлов этим деньгам лишь служил.

На Кадьяке Шелихов в соответствии с далеко идущими замыслами промыслового освоения североамериканских берегов решил заложить первое крупное компанейское поселение. А поскольку остров населяли эскимосы-коняги (конягмиуты), оставалось лишь колонизировать его — по возможности мирно.

Если верить историкам, Шелихов стремился «во что бы то ни стало» установить добрые отношения с коренным населением[33]. Стремился, но, торопясь, дороги не разбирал, успеть бы с главным, суметь бы зацепиться… Почему-то коняги упорно сопротивлялись, не хотели подставлять шею под чужое ярмо. А ярма было не избежать — если, конечно, не лукавить, если называть вещи своими именами. «Сие злодейское их умышление видно было из самого их действия», — фарисейски сетует Шелихов. И что же, мол, делать, раз уж облюбовал он сей остров как плацдарм для последующего прыжка на Аляску? «Сколько я ни избегал пролития крови, — сокрушается он, — нельзя однакож думать, чтобы не было при сем несколько из них убито. Я старался узнать о том, но тщетно… уносили они мертвых с собою… бросали в море»[34].

«Нельзя однакож думать…» Да мы ничего такого и не думаем, напротив, если уж Шелихов рискнул посредством изданной впоследствии книги донести до читателя эти якобы объективные, «от души», «по совести» высказанные признания, то сколь же мрачно то, что он, не будь дураком, вынужден был скрыть?

На фоне всего этого, на фоне чужой беды и разора сам Шелихов не отказывал себе и в этакой идиллии семейной жизни со сподвижницей своей совсем молоденькой Натальей Алексеевной, в кругу милых деток. У Шелиховых было на ту пору двое девочек и мальчик. Кто-то из них оставался в Иркутске, а на «Трех святителях», возможно, был только старший из них, Миша (в свидетельствах путаница). Однако известно, что в этом плавании родилась третья девочка, Авдотья, – о ней однажды писал Шелихову компаньон-приятель П.С. Лебедев-Ласточкин: «…вчерашнего дня Авдотья Григорьевна, ваша дочь Американка… у жены моей в гостях были, то подленно говорунья, даром что на островах жизни начало получила, а не в Питере…»[35].

Что ж, полистаем теперь «доношение» подлекаря Бритюкова, участника плавания 1783—1786 гг.[36] И выяснится, что Шелихов продемонстрировал на Кадьяке классический образец жестокого подавления аборигенного населения, не пожелавшего уступать свои угодья, очаги, жен-дочерей типичному насильнику-конкистадору. Можно лишь спорить о том, одна ли сотня кадьякцев была при этом уничтожена, две или шесть, что сути явления в принципе не меняет.

Не вдаваясь в обстоятельное описание всего этого, скажем лишь, что на Кадьяке Шелихов лично расстреливал эскимосов, иногда ставя их в затылок друг другу, «спаривая». Заставлял отрубать им головы, и хорошо еще, что, кажется, не рубил сам.

Допустим, это не было правилом. Но это было. А чтобы особенно не выделяться в качестве палача-экзекутора, он повязал соучастием и других, и прежде всего Измайлова. Если придется — всем потом и отвечать. Здесь трудно отрешиться от навеянного англичанином Рикменом образа Измайлова — «молодого… изящного и стройного, с белокурыми волосами», от образа вполне положительного и по иным воспоминаниям. Даже ироничный Т. Эдгар все же отдает ему должное. Но вот однажды по настоянию хозяина Измайлов тоже застрелил спаренных на один выстрел коняг. Причем во всех случаях суд Шелиховым вершился скорый и неправый, вина казненных не всегда была ясна. Да и о какой «вине» вообще могла идти речь на чужой земле, скажем мы еще и еще раз?

В дальнейшем губернатор Иркутский И.А. Пиль, у которого с Шелиховым сложились вполне доверительные отношения, всячески выгораживал его перед петербургскими властями. «Я, разсмотревши оный донос… не нашел однакож ничего более в нем, окроме вражды и неосновательства…» К тому же ведь не зря «…всемилостивейшая государыня соизволила наградить его от щедрот своих похвальною открытою грамотою, шпагою и золотой медалью»[37].

И — никаких последствий![38]

Хотелось думать, что Бритюков наговаривает на Измайлова из личной неприязни, чего-то, может, не поделили, вот и валит его в кучу с Шелиховым. Текст в «доношении» не совсем однозначный. Не сказано ведь: взял винтовку и выстрелил! Возможно, Измайлов лишь присутствовал при этом, но сам-то руки ни на кого не поднимал?

Поднимал. Но ведь мог же, мог и не подчиниться, не стрелять в тех невинных коняг. Бенёвского когда-то в юности не побоялся, а ведь барон для него пострашнее Шелихова был. Да хотя бы и вина за конягами была! Не палач. Честь имею. Увольте. Но — чего не было, того не было. С другой же стороны — да все ли мы знаем о взаимоотношениях Измайлова с Шелиховым в ту пору, о скрытых пружинах их поступков? Вот и сейчас упускаем из виду, что прошло не более года после того, как Измайлов по известной нам причине содержался под арестом — и рана от этого еще не зарубцевалась, а зависимость от хозяина, ведущего в особой книге счет всем прегрешениям морехода, по-прежнему угнетала.

Свою вину штурман признал шесть лет спустя, будучи допрошенным офицерами экспедиции Биллингса Галлом и Сарычевым. Пока у меня не было этого признания, я еще мог на что-то надеяться. Но вот оно передо мной — в «Записке с показаниями лиц, причастных к делу о зверском обращении с алеутами острова Уналашки 1789—1790», преспокойненько хранящейся в РГАДА. (Раньше мне ее не выдавали.)

«Я хотя и отговаривался — заявил Измайлов на том допросе, — но исподобострастия яко подчиненной принужден исполнить: спаря на один выстрел из штуцара обоих застрелил»[39].

«Подвигов» Шелихова такого рода Измайлов тоже не отрицал. И не следует думать, что едва ли не повальное истребление конягмиутов было лишь разовой акцией для устрашения, вовсе нет. Установка была на тотальное подавление их сопротивления самой грубой силой, «вооруженною рукою». Это был испытанный метод: сперва кнут, а потом, может быть, и пряник. Чуть только коняги подавали голос, произошла стычка-другая, вот и повод для беспощадной расправы. Два года бесчинствовал Шелихов на Кадьяке! Но и уходя в 1786 г. велел остающемуся здесь правителю К.А. Самойлову отомстить за убийство двух русских — торговцев мелким товаром, для «диких» весьма соблазнительным. Эту «экспедицию» на ближние островки Афогнах и Шуях возглавили сам Самойлов и его подручный Василий Малахов. Отряд состоял из полусотни русских на трех байдарах. «Слышал по возврате на Кадьяк… от того Самоилова, — свидетельствовал Измайлов, — что кои им найдены были… начинщики и соучастники смертоубийства, те жители были истреблены»[40].

Таким-то вот образом «Росс Шелихов, без войск, без громоносных сил, притек в Америку чрез бурные пучины» (как сказано в эпитафии для памятника ему, сочиненной И. Дмитриевым). И пока мы сами о себе не пишем откровенно и беспристрастно, нежно лелея свои патриотические чувства и самовозносясь в национальном эгоизме, о нас пишут во всем мире, подчас сгущая краски и смещая акценты. Вот и американский историк Р. Пирс, которого нельзя не уважать хотя бы только за его титанический труд по составлению биографического словаря «Русская Америка», в справке об Измайлове явно склоняется к негативу, не преминув сообщить между прочим и о пресловутом воровстве спиртного. Но как мореход и личность Измайлов все-таки выше этого негатива. Пирс говорит об Измайлове, якобы он играл ведущую роль в нападениях на туземцев в такой степени, что Шелихова и его людей впоследствии обвинили в неоправданных жестокостях»[41]. И Шелихов уже как бы вовсе ни при чем. Однако не его ли указаниям следовал Измайлов, не ему ли подчинялся, пусть даже «исподобострастия»?

Пора бы уже и развенчать иные устоявшиеся мифы, в том числе соскрести позолоту и с Шелихова, человека, безусловно, не без заслуг, не без предпринимательского таланта, но, чем далее, и не без имперской амбициозности. Пусть уж он будет таким, каким он был. И пусть все его деяния — и полезные, и не очень уж, и вовсе преступные — получат наконец беспристрастную, подлинно историчную оценку.

Практика совместного плавания и общения с Шелиховым не лучшим образом повлияла на Измайлова и, уж конечно, подпортила ему биографию. Да после допроса офицерами Биллингса и последствия могли быть самые печальные, вплоть до кандального звона! Правда, их так и не было — видно, Шелихов всё же откупился-отмахался, крепко помог ему, скажем еще раз, и губернатор Пиль[42]. От кого зависело, тех задобрил и в Петербурге. А повстречавшись однажды в Иркутске с опальным Радищевым, небось и этаким человеколюбцем-демократом себя выставил, просвещающим туземцев, денно и нощно пекущимся об их благе. Деклараций такого рода в его переписке достаточно. Ведь это же его слова о кадьякцах: «Так привлек их к себе сердца, что они, наконец, назвали меня своим отцом». Наконец! Тут уж без комментариев.

4

Так или иначе, Измайлов продолжал Шелихову служить. В 1787 году на том же галиоте «Три святителя» он возвратился из Охотска на Кадьяк, но уже без хозяина.

Выполняя предписания губернатора И.В. Якоби, Измайлов с данным ему в подмогу штурманом Д.И. Бочаровым выходят в длительное плавание с задачей «государственного значения»: кроме обычной для таких плаваний практики открытия новых земель и приведения их жителей под власть Российской империи, следовало утверждать всю «новообретенную американскую часть (земли, побережий. — Л.П.) знаками, величеству и названию российскому свойственными»[43]. То есть, медными досками с чеканкой на них слов «Земля российского владения», которые предстояло закапывать в приметных местах, медными же гербами для вручения индейским старшинам-тойонам и проч.

Не будем вдаваться в подробности: в исторической литературе известен отчет штурманов об этом плавании. Он вошел в книгу «Российского купца Григория Шелихова продолжение странствования по Восточному океану к Американским берегам в 1788 году». Однако сам Шелихов в означенном году ни в каких странствованиях на «Трех святителях» уже не был. Мы можем говорить об этой книге именно как о труде Измайлова и Бочарова.

С задачей мореходы справились успешно. Они безусловно внесли вклад в географическую науку и в представления о племенах, с которыми общались. Измайлов и Бочаров были в числе первых, кто дал начальные сведения об экскимосах-угалахмютах. Отметили при том, что угалахмюты мало чем отличаются от колюжей-тлинкитов из-за пограничности обитания, отчасти и смешались с ними. Как не очень, быть может, корректно выразился по этому поводу академик Л.С. Берг, — «угалахмюты же совершенно отлинкитились»[44].

Результаты плавания на основе «чертежей» Измайлова и Бочарова нашли отражение в сводной карте 1796 г. Тем самым было завершено открытие северной части материкового залива Аляска до бухты Льтуа. Заслуга эта в первую очередь именно Измайлова, описывавшего берега чаще всего с байдары, тогда как Бочаров ни разу судна не оставил. Измайлов же отчитался с чувством гордости за проделанную им нелегкую, зачастую и опасную работу: «Называемая губа Лтуа… значит на особых планах во всем ее совершенстве»[45].

Это напряженное плавание к бухтам Нучек, Якутат и Льтуа с тщательной описью берегов и дипломатическими сложностями установления обоюдовыгодных отношений с чугачами, угалахмютами, тлинкитами, чилкатами и другими явилось одной из самых ярких страниц в мореходной практике Измайлова.

5

В дальнейшем Измайлову привелось близко сотрудничать с правителем шелиховско-голиковских заселений на североамериканских землях А.А. Барановым. Правитель был человек крутой, и мореходы с ним — люди в большинстве с амбициями; грамотные, иногда и не без сословной спеси — редко уживались.

Но Измайлов дело свое знал и положение его в компании было прочным. Правда, однажды правитель пожаловался Шелихову, что в распрях с людьми соседствующей компании Лебедева-Ласточкина «господин Измайлов прикидывался вовсе стороны». Можно де было схватить одного из лебедевских «горлохватов» Балушина, мореход Шильдс сделал бы то, получив указание. Но — «Измайлов разговорил его и людей, бывших там за лесом (на заготовке леса. — Л.П.), что не наше дело мешаться в такие дела, а пусть сам правитель приедет»[46].

Вероятно, не очень-то и Шильдс (англичанин на службе у Шелихова) в этом случае хотел осложнять себе жизнь. Он лишь заметил Балушину, «сколько приятна правительству тишина и спокойствие», зачем, мол, вы воду мутите, но тот пропустил эту нотацию мимо ушей; как отметил в шканечном журнале Измайлов, «единственно по одному своему поступает буйству»[47].

И даже будто бы Измайлов, сетует далее правитель, встречаясь с Балушиным, предупреждал его о том или ином намечавшемся визите к лебедевцам, и там загодя ощетинивались выставленными из бойниц пушками, «хотя и не палили… все были вооружены по оплотам и крышам, не принимали никаких предложениев»[48].

Да какие уж предложения? На все упреки в том, что лебедевцы заняли места, прежде «обысканные» и обустроенные именно артелями Баранова, на все доводы об особой миссии его людей, помимо промысла выполняющих на этих берегах «секретные постановления государственной важности», из-за частокола кричали, «чтоб я моими бумагами подчищал себе задницу всеми и что на все плюют, смотреть не хотят и не впустят» к себе[49].

Однако Измайлов и в дальнейшем был активным посредником в переговорах Баранова с лебедевцами, что бы тот ни говорил. Да и приведенные выше весьма энергичные выражения взяты из очередного «сообщения» Баранова, доставленного им впоследствии именно Измайловым. Но и по прочтении сей бумаги погрязшие в лени и разврате лебедевцы «не приняли соотношения», никакой себя «подпиской не обязали»[50]. Всё же они вынуждены были мало-помалу оставлять эти берега и по скудости бобровой охоты, и из-за того, что восстановили против себя окрестные племена кенайцев, чугачей, тлинкитов, от чего и люди десятками гибли.

Между тем пришла пора крутой ссоре Измайлова с Шелиховым. Везя в 1793 году в Охотск меховой промысел, Измайлов вынужден был зайти на Уналашку для срочного ремонта обветшавшего судна, давшего сильную течь. С Измайловым была теперь и семья, все последние годы жившая оседло на Кадьяке: жена, два сына, дочь, два восприемника и воспитанница. И он как никогда не хотел рисковать.

Ему крепко помог передовщик конкурирующей киселевской компании Свиньин (выделил для ремонта конопать, пик, гвозди)[51], за что — и за определенную плату мехами — Измайлов согласился доставить его людей для промысла на острова Прибылова. Однако уже на месте шелиховский управляющий не разрешил пришлым бить котов. Киселевцы вынуждены были на том же судне идти в Охотск, где их очень немилостиво встретил сам Шелихов, ободрав всех как липку. И в первую очередь досталось Измайлову.

С непонятным стороннему человеку озлоблением Шелихов всячески поносил морехода, вот уже свыше десяти лет служившего в его компании. В письме к другому управляющему, И.Ф. Попову, читаем: «…г-н Измайлов яко человек неблагодарный (на этом эпитете можно бы и остановиться. — Л.П.), коварный, беспутный и пьяный, не имея на то не только дозволения, ниже малейшего права распоряжаться компанейскими промыслами, будучи только мореход, а не хозяин судна, не должен был взять самовольно чужих людей с Уналашки и везти в свою компанию… и тем причинять компании нашей вред и подрыв… Измайлов был киселевскими подкуплен для перевозу тех людей да и в их компанию на место умершего морехода перейти, однако пролазам его не удалось сбыться, за что мы его проучили и проучим еще…»[52].

Не пошло Измайлову в зачет и то, что на Прибыловых островах он не замешкал с помощью уже «своим”, шелиховским людям, потерпевшим крушение. Здесь был разбит бот «Иоанн Предтеча» (из письма Шелихова к Баранову: «Широкий (Данила Широких, матрос, из разжалованных штурманов. — Л.П.) судно Предтечу потерял, за что и попенять ему не смели, ибо в таких людях нужда»[53]). Измайлов не только поспособствовал бедствующим, но и забрал на «Симеон» до 60 тыс котиковых шкурок, добытых «предтеченцами». Это ли не риск был — так перегружать дряхлое свое судно? И это ли не прибыток для компании Шелихова, чуть было не утраченный вовсе?!

Что же до угроз проучить морехода, Шелихов не замедлил их осуществить: отобрал весь доставленный на «Симеоне» груз котов, не взвешивая, не давая тем самым промышленным, равно и штурману, узнать, по скольку же каждому придется на пай, упрятал в амбары без последующего расчета, в том числе и меха, вовсе его компании не принадлежащие: «…а здесь пришедшим на Симеоне лакомцам коты не отданы от нас…» — злорадствует он в том же письме. И понимая, что его позиция уязвима нравственно даже по тогдашним меркам, присовокупляет раздраженное замечание уже адресату: «…письма Ваши к нам писать порознь, не смешивая сто материев в одно письмо, ибо нередко случается, что письмо Ваше должно показать начальникам или объявить в правительстве, а в нем находятся материи, кои и открыть нельзя, а от сего делается затруднение. Хотя на маленьких бумажках да порознь о материях пишите»[54].

Да уж, «материи» случались и нехорошие. Ведь вот у Измайлова и доставленных им в Охотск промышленных Шелихов не посовестился «и собственные у кого что было пожитки отобрать». Измайлов гневно обвиняет его за «удержанную безгласно здешнего общества и не одним господам компанионам принадлежащую за перевоз клади ту сумму, каковая по… расчислению мест быть может»[55].

«…за что мы его проучили и проучим еще…», — грозно похваляется Шелихов. И всё же Измайлов «по неотступной господ компанионов просьбе» согласился еще раз им сослужить — отвести на Кадьяк новое судно «Три иерарха» с духовной миссией на борту. Но — «сооборотом в наступающую весну… в Охотск»[56].

Обиды Шелихову он не простил. Был он в те годы далеко уже не тот, что десять лет назад на Кадьяке, когда «исподобострастия» мог и уступить хозяину. Возвратившись на Кадьяк, он рассказал промышленным о самоуправстве Шелихова. Ссора с ним не была только его личным делом, она задевала так или иначе многих. И без того обездоленные, нищие, лишенные за многие годы семей, родного крова, хоть сколько-нибудь налаженного быта, промышленники пострадали теперь еще и от произвола Шелихова. Под прямым воздействием и, быть может, даже под прямую диктовку Измайлова они заявили решительный протест против грабительских обсчетов и махинаций Шелихова и К°, напомнили ему и старые его должки и прегрешения. Этот, в плане социально-историческом уникальный протест подписали 83 человека. Первой стояла подпись Ивана Белоногова, которого Шелихов когда-то собственноручно сёк линьками только за то, что тот не побоялся вручить ему аналогичную бумагу»[57]. Правда, Баранов его не жалует, в одном из писем советуя Шелихову не верить «эхостям» о делах в колониях, «ежели вы спрашивали ленивых тунеядцев, подобных Белоногову»[58]. Здесь ссылка на Белоногова именно потому, что он очень даже памятен Григорию Ивановичу, и Александр Андреевич очень даже хорошо об этом знает. Но другие имена? Кто из исследующих историю Русской Америки не знает Пуртова, Куликанова, Кондакова, Ворошилова, Репина, Чеченева, Климовского, Медведникова, Острогиных, Швецова?! То был цвет промысловиков на Аляске, можно сказать, руководящий актив — передовщики, артельные, байдарщики. Весь свой авторитет и все красноречие употребил Баранов на то, чтобы успокоить этих людей и обнадежить в справедливом рассмотрении их претензий.

Наконец и о тех заслугах Измайлова, которые, быть может, не столь заметны. А ведь он не в пример большинству «навигацких», дипломированных, так сказать, штурманов Русской Америки, ни разу не потерпел серьезного кораблекрушения. Наоборот, других спасал. Единственный в его практике давний случай, когда ведомый им бот «Св. Павел» был выброшен штормом в устье реки Камбальной на Камчатке. Заделав пробоины, Измайлов уверенно довел его до Уналашки[59].

Измайлов был и самым быстроходным штурманом из тех, что здесь тогда плавали. В 1787 г. он преодолел на «Трех святителях» расстояние от Охотска до Кадьяка всего за 38 дней[60], тогда как другие обычно шли полтора-два месяца. А то и более.

Нам ничего не известно о пешеходной описи, упоминаемой в письме к Баранову. Правитель, чтобы говорить, старался выжать из совсем уже больного (заболел еще осенью 1793 года на Уналашке), донимаемого припадками штурмана всё мыслимое и немыслимое, зная, что он вот-вот отчалит навсегда в Охотск. И теперь он просил штурмана с февраля 1795 года собраться в Камьпшацкую губу, чтобы описать ее и «положить на план с перешейком на Кинайское большое озеро». Не совсем ясно, что Баранов имел в виду: то ли действительно бухту Камьпшацкую, но с расположением за ней не самой попоны полуострова Аляска озером Илиамна, то ли бухту Качемак на Канае, где речь может идти о перешейке, за которым большое озеро Тустумена. Впрочем, они-то знали, о чем ведут речь. Штурмана удивляет другое. Зачем, спросил он в своей черед, эта опись, если она им же и «учинена» еще в 1789 году и вручена честь по чести бывшему здесь тогда правителем Деларову. Сейчас же заниматься описью и съемкой «опасно и бесполезный труд, который будет непременно вторично описуем», а мне, мол, Измайлову, потом достанется «бесславие в звании должности». Да зимой «по здешним немирным местам» иначе и не ходи, как «с пристойным числом русских людей»[61].

Нет этой описи, как не стоит подпись Измайлова и на итоговой («генеральной») карте плавания 1783—1786 годов, которую смело-мгновенно быстро опубликовал один из компаньонов Шелихова капитан Михайло Голиков. Когда в 1787 году он умер, надгробие на его могиле украсила эпитафия, из коей явствует, что бравый капитан «соорудил судно, с Охотском кои водил в полночную Америку проход; на медной доске чертеж им оных мест оставлен…»[62].

Непохоже, чтобы Голиков вообще был в Охотске. И уж тем более не участвовал в плавании с Шелиховым. Как едко заметил о нем впоследствии мореплаватель В.М. Головнин, — капитан, мол, «какими-то судьбами»… И верно: капитан-то оказался драгунский, сухопутный — личность, впрочем, весьма любопытная[63].

«По окончании… плавания в 1786 году Измайловым была составлена новая карта Алеутских островов и Американского побережья», – сообщает Е. Двойченко-Маркова[64]. И хотя она не ссылается на источники, яснее ясного, что не драгун же эту карту составлял, сидя в Петербурге. И не он вел парусник «Св. Симеон» к берегам Кадьяка. Парусник сей вел, оказывается Бочаров, что не просто было установить (Шелихов в официальных отчетах обычно вовсе не ссылался на имена своих мореходов)[65].

Горько, что заслуг Измайлова не подчеркнул никто из соотечественников (кроме беглого отзыва о нем капитана В. Шмалева). И напрасно было бы ждать такой объективности от Шелихова.

Баранов ценил морехода, пытался удержать, взывал к его патриотическим чувствам, указывал на необходимость дальнейшего изучения североамериканского побережья и «занятий [его] в пользу отечества», пока «ныне еще удобное есть время». В письме от 11 января 1795 года он чуть ли не умоляет Измайлова: «Прошу вас покорнейше и убеждаю важностию не только компанейской, но и государственной остаться на два или хотя бы уже на один год”[66].

Баранову памятно и то, как однажды в 1792 году, когда он заготавливал рыбу на острове Нучек (ныне Хинчинбрук), на его табор напали колоши и угалахмюты. Дело было ночное, и весь русский отряд неминуемо бы погиб, не приди Измайлов своевременно помощь с галиота, что и решило исход сражения[67].

Измайлов знал, что здоровьем он плох и больше ему не плавать. Нет лишь полной ясности, на каком именно судне он ушел. Очень похоже, что не на «Фениксе”, как обычно принято считать, а либо на каком-то «Александре», следов существования которого я не обнаружил, либо имеется в виду не просто «Александр», точнее «Св. Александр», а «Доброе предприятие св. Александры». В таком случае Измайлов напоследок вывез на этом судне с острова Атха 15 японцев, потерпевших там кораблекрушение[68]. История их мытарств достаточно драматична. Двенадцать из них лишь в 1803 г. достигли… Петербурга и только четверо возвратились на «Надежде» И.Ф. Крузенштерна в Японию[69]. Для нас же общение с ними Измайлова любопытно как еще одна подробность в ряду тех событий и приключений, которыми изобиловала его жизнь.

Полагают, что умер он в Охотске в том же 1795 году. По карте, «сочиненной покойным мореходом Измайловым… от Охотска до бухты Якутат», следовал в 1797 году в Русскую Америку штурман Г. Талин[70]. Что ж, примем как косвенное подтверждение…

Е. Двойченко-Маркова уповает на то, что в будущем, «когда из пыли забытых сибирских архивов будут извлечены новые данные о нем, образ его станет яснее и повесть жизни его украсит не одну русскую книгу для юношества». Но даже не слишком тревожа архивную пыль (занятие иногда опасное своей непредсказуемостью), фактов жизни и деятельности Измайлова мы имеем достаточно, чтобы убедиться в том, что его образ от этого вовсе не стал яснее. Наоборот, он стал сложнее и противоречивей. Но что ж, ведь и мы здесь не к схеме стремимся, где все прямые и кривые должны соотнестись в подобии некоей приятной для глаз симметрии. Не пастораль я пишу акварельными красками. Да и история, как кто-то удачно заметил, не сдобная булка, из которой кому-то предпочтительней выковыривать лишь изюминки, пренебрегая остальным не столь вкусным.

Возможно, есть смысл оспорить отчасти и суждение Кука, что Измайлов по своим дарованиям достоин был более высокого положения, чем то, которое занимал. Да, штурман «унтер-офицерского чина” в конце жизни — не Бог весть какая высота. Но все же на удивление оказался он в Русской Америке в свой час и на своем месте, а уж среди мореходов компанейских судов безусловно был самым заметным, быть может, даже выдающимся. Не потому ли, что занимаясь привычным ему и бесспорно любимым делом, старался не запятнать себя «бесславием в звании должности»? Что и оставило имя Герасима Григорьевича Измайлова в числе виднейших первопроходцев Русской Америки.

© Л.М. Пасенюк