Российская патриотическая пресса о вступлении США в Первую мировую войну (конец 1916 г. – начало 1917 г.)

С.В. Листиков

Вопросы внешней политики США накануне и в момент их вступления в великую войну – одна из наиболее изучаемых и вместе с тем спорных и запутанных проблем американской истории того критического для судеб человечества периода. Историки весьма неоднозначно толкуют предпринятые Вашингтоном в конце 1916 — начале 1917 г. шаги. Одни считают действия Вильсона логическим следствием понимания им (начиная с августа 1914 г.) неизбежности участия США в войне с милитаристической Германией. Другие – едва ли не следствием принятого в апреле 1917 г. моментального решения главы исполнительной власти, твердо намеревавшегося следовать курсом нейтралитета, но возмущенного возобновлением беспощадной подводной войны[1].

Не претендуя на всесторонний анализ этой сложной, многогранной проблемы, автор пытается представить ее глазами российских очевидцев и аналитиков. У российского общества в конце 1916 – начале 1917 г. были все основания пристально наблюдать за политикой Вашингтона. Любые изменения позиции США по отношению к европейской войне имели самые серьезные последствия для России как участницы Антанты, для развития связей с Америкой, тем более что обсуждение конкретных шагов Вашингтона российской прессой нередко сопровождалось размышлениями как по поводу их возможных последствий, так и по поводу роли США в европейских делах и мировой политике по завершении войны.

По мере углубления кризиса самодержавия в России обостренный интерес к США демонстрировали российские предпринимательские и интеллигентские круги, видевшие в американской республике образец для подражания. Их мнение выражали кадетская «Речь», прогрессистское «Утро России», ряд прогрессивных газет и журналов – «Русское слово», «Вестник Европы», «Северные записки», «Летопись». Последние нередко публиковали корреспонденцию политэмигрантов из России, смотревших на ситуацию в США через социал-демократические очки. Правое «Новое время» имело собственное видение американских проблем.

Концентрируясь с августа 1914 г. на отражении событий европейской войны, российская печать не упускала из виду политику Вашингтона, и в первую очередь его ответ на германский «подводный терроризм»[2]. Однако подлинный всплеск интереса к США был отмечен в конце 1916 г. Поводом послужила породившая много спорных вопросов и неоднозначных ответов президентская кампания.

Предлагая ее радикальную версию, А. Коллонтай увидела в соревновании республиканцев и демократов «старую распрю», политическое шоу, рассчитанное на то, чтобы надуть народ, на аполитичность массы тружеников, тяготение «сознательной» части рабочего класса в Нью-Йорке к социалистам. Более взвешенные оценки высказывались теми, кто, как В. Керженцев, считал президентскую кампанию лишенной ярких красок, но ожесточенной, решавшей принципиальные вопросы[3].

У русских наблюдателей не возникало сомнений, что в центре борьбы стояли проблемы внешней политики. В пику Вильсону, считал В. Волгин, республиканцы отстаивали ее «активный» вариант, устраивавший «агрессивный империализм». Но, проголосовав за Вильсона, нация определенно высказалась за умеренную, «мирную» экспансию в Латинской Америке, за продолжение политики нейтралитета. А вот д-р В. Данчакова на страницах «Утра России» доказывала, наоборот, что в вопросах внешней политики больших различий между Вильсоном и Хьюзом не было. После выборов она высказала еще более спорную точку зрения, объясняя широкую поддержку избирателями республиканцев отказом президента открыто встать на сторону Антанты[4].

Оценка роли внутриполитических проблем в сопоставлении с внешнеполитическими в успехе Вильсона также была неоднозначна. В. Керженцев считал, что победу хозяину Белого дома обеспечила его позиция по совокупности проблем. Интересную мысль высказал В. Волгин. Он считал, что вопросы внутренней политики играли подчиненную роль в избирательной кампании. Однако именно злободневные для американцев проблемы – тарифов, социальной реформы; ориентация республиканцев и демократов на разные социальные группы и разные регионы – решили исход борьбы в пользу последних[5].

Победа Вильсона оценивалась и с точки зрения того, насколько полно его позиция отражала мнение большинства нации. В. Керженцев оспаривал доводы тех, кто считал успех демократов неубедительным. В сравнении с выборами 1912 г., отмечал он, они увеличили число голосов на 2,2 млн; их противники (в сопоставлении с республиканцами и прогрессистами, вместе взятыми) – на 0,5 млн. С избранием Вильсона, резюмировал автор, маловероятно, что США «пустят в ход заготовляемое оружие против ли Мексики, против ли Германии»[6]. Дальнейшие события стали прямым продолжением борьбы за президентское кресло. Приковав к себе внимание российской прессы, Вашингтон на протяжении нескольких последующих месяцев не давал этому интересу угаснуть.

Попытки американцев посредничать в кровавой тяжбе европейских народов на протяжении 1915–1916 гг. предпринимались неоднократно, но энтузиазма не вызывали[7]. Слишком непримиримой была борьба европейских коалиций, слишком печален опыт американского «миротворчества» в русско-японской войне. Однако в ноте Вильсона от 18 декабря 1916 г.[8] российская пресса угадала нечто большее, чем повторение пройденного. Ей передалось пронизавшее документ и говорившее о хорошем дипломатическом чутье президента США предчувствие возможности скорого мира. Например, Ю. Ключников вполне обоснованно увидел в ноте президента не столько акт гуманности, сколько зондаж намерений европейских коалиций – во имя защиты американских интересов[9]. И наконец, для многих стало очевидным, что Вильсон сделал первый шаг к реализации далеко идущей внешнеполитической программы и что за ним с неизбежностью последуют другие шаги с непредсказуемыми для воюющих и судеб мира последствиями[10].

И действительно, вскоре последовало продолжение. Речь Вильсона «О мире без победы» (22 января 1917 г.) вызвала в российской прессе бурю противоречивых откликов. «Речь» устами лидера кадетов П.Н. Милюкова высказала мнение, что вильсоновские идеи в целом соответствуют принципам стран Антанты и что грядет естественный приход США в ряды союзников. В частности, президент не отверг отвечавшего национальным интересам России требования о передаче ей проливов[11]. Некто И. Брусиловский назвал предложение Вильсона актом «чистоты и беспристрастия», разумным компромиссом, основанным на трезвом учете сложившейся военно-политической обстановки[12]. Поскольку враги в равной мере считают себя правыми, защищающимися и имеющими большие шансы на успех, ряд предложений Вильсона отвечал интересам союзников; компромиссный пункт о Польше соединял в себе элементы позиций враждующих коалиций; лозунг «Свобода морей» более соответствовал требованиям Германии.

А вот Г. Петров оценивал вмешательство президента в европейский конфликт весьма негативно. Во-первых, он счел его несвоевременным, поскольку все очевиднее становилось преимущество союзников в живой силе и материальных ресурсах, что неизбежно должно было сказаться и на исходе войны. Во-вторых, создавалось впечатление, что президент не осознает принципиального значения происходившего в Европе, а именно как столкновения двух культур – миролюбивой союзников и милитаристической немецкой, которое могло завершиться лишь победой одной из них; Вильсон надеялся примирить непримиримое. По мнению Г. Петрова, идея возвращения к status quo ante bellum не могла восприниматься русскими – «людьми с ободранной германцами кожей» – иначе, как неприемлемое условие, реализация которого даст немцам возможность получить необходимую передышку для нового нападения на союзников. Весьма нелестно оценивая деятельность президента, Г. Петров вопрошал: где же был со своими формулами «мудрый и благородный» В. Вильсон до начала войны, когда ее можно было предотвратить?[13]

Те же идеи, но еще в более резкой форме, высказывались в «Новом времени». Здесь утверждалось, что выступление президента инспирировано германским элементом в США – намек на связь еврейских банкиров немецкого происхождения (группа Варбурга) с людьми из ближайшего окружения В. Вильсона, в частности с министром финансов Макаду. Корреспондент М. Меньшевиков высказывал сомнения относительно того, что путь США лежит в стан Антанты; размышляя о возможности введения эмбарго на вывоз военных товаров в страны антигерманской коалиции, он «проигрывал» прямо противоположный вариант[14].

По-разному оценивая симпатии Вашингтона в мировом конфликте, российские комментаторы сходились в одном: они считали многие пункты программы В. Вильсона надуманными, малореалистичными. По мнению обозревателя «Русского слова», Вильсон не предлагал никаких путей для реализации своих светлых идей в жизнь. Сомнительно, что удастся добиться невмешательства государств в дела друг друга, когда интересы стран Европы – экономические, политические, культурные, военные столь тесно переплетены, когда процесс интеграции идет столь быстро. Невозможно сохранить «раз навсегда установленные политические границы и прочное соглашение между всеми державами, гарантирующее незыблемость однажды установленного строя» О каком «праве наций на самоопределение» можно говорить при глобальных планах мирового господства Германии, при сохранении (в случае возвращения к предвоенному положению) Турецкой империи, Австро-Венгрии с присущим им национальным гнетом? – вопрошал автор статьи, опубликованной в газете «Речь» Тут «нейтральные государства бессильны в своих миротворческих пожеланиях», – считал корреспондент «Русской мысли» С. Котляревский[15].

Именно речь Вильсона дала многим россиянам повод подумать о том, как схожи проблемы, с которыми в годы войны столкнулись США и Россия, о возможности использования американского опыта. Постановка президентом вопроса о праве наций на самоопределение заставила лишний раз вспомнить об остроте национальных проблем в США. В России их связывали в первую очередь с многочисленной, сплоченной, богатой, политически влиятельной группой германо-американцев, сохранявших «духовную связь» с прежним отечеством, своими действиями раскалывавшей единство американской нации; до сих пор мы знали «только расовый антагонизм между белыми и цветными», – писал И.О. Левин[16]. Именно влиянием германского элемента склонен был объяснять автор многие колебания Вильсона в вопросах «подводной войны»: будь он более последователен, страна могла бы превратиться в » разъединенные штаты». Во всяком случае, концепция «плавильного котла» – естественного врастания иммигранта в американское общество при соприкосновении с предоставляемыми им возможностями нуждалась «в значительных поправках»[17].

Вместе с тем «Русское слово» предвидело, что война окажет глубокое позитивное влияние на процессы национальной интеграции в США. Как испано-американская война окончательно стерла следы былой вражды между Севером и Югом, так новая война должна «окончательно претворить всю массу населения Штатов в единую нацию, равноправными членами которой будут чувствовать себя европейские эмигранты наряду с коренными янки». Специфика же национальных проблем в русском обществе, по убеждению «Нового времени», заставляла его искать собственные рецепты их решения, а вильсоновский лозунг о праве наций на самоопределение следовало принимать с большими оговорками. «Хотя Россия давно сожительствует с автономной Финляндией и Бухарой и хотя она согласна на широкую автономию объединенной Польши, но дальнейшее дробление империи на Российские Соединенные Штаты едва ли имеет у нас достаточную идейную подготовку», — писала газета в январе 1917 г. Так как «В Америке нет национальной борьбы, нет понятия о задачах многонационального государства», — высказывал свое мнение обозреватель кадетской «Речи»[18].

Острую реакцию вызвала в России содержавшаяся в речи президента от 22 января концепция послевоенного переустройства мира, создания Лиги наций. Вильсон «до известной степени, фантаст», полагало «Новое время». А «Русское слово» относило американский прожект к категории утопий, «бесспорно, красивых и глубоко волнующих человеческий дух, но в то же время не дающих общественному мнению и государственным деятелям надлежащих точек опоры». По мнению автора статьи, многие страны мира, включая Россию, в силу формировавшихся столетиями особенностей развития не готовы перенять вильсоновскую модель. Объединение стран в лигу и признание ими единых принципов взаимоотношений было бы возможно, если бы все народы находились на одном уровне политического, общественного, экономического развития; тогда «не было бы места ни угнетению слабых сильными, ни войнам»[19]. Скептики полагали, что успех начинания, имевшего целью объединить в единую семью еще не изжившие былой вражды народы, по меньшей мере сомнителен.

При этом патриотическая печать России отнюдь не считала вильсоновский проект бесперспективным. Наоборот, президент вдохнул в давнюю идею создания международной организации для поддержания мира между народами новую жизнь. Он связал ее с такими принципами, как права малых народов и равноправие наций, исправление границ Европы, открытость дипломатии, которые могли обеспечить верховенство права в отношениях между государствами и стабильность мира в будущем[20].

Как считало «Русское слово», России вильсоновская дипломатия преподала серьезный урок. За войной она забыла о мире и не готова предложить свой план его послевоенного устройства; «Тут, прежде всего, и просьба, и упрек нашим ученым, — государственникам и экономистам». Инициатива президента США дала толчок размышлениям на эту тему. «Речь» признавала, что у возглавлявших обе враждующие коалиции государственных мужей уже не возникало сомнений, что после войны мир нуждается в принципиально новой организации. Причем «предупредительные германские политики» продвинулись в ее разработке значительно дальше своих антантовских коллег; уже «муссируют проект союза свободных народов с Германией во главе». По мнению обозревателя «Русского слова» Петрова, Европа поставлена перед альтернативой – либо подчиниться одному «наиболее сильному и властному народу» (как это случилось с германскими землями, объединившимися вокруг Пруссии), либо вследствие победы Антанты возникнет объединение Англии, Франции, Бельгии, России, Сербии, «грядущей Польши», Японии в военный и таможенный союз, который и будет определять судьбы Европы и мира[21]. Очевидно, что в глазах российских наблюдателей нарисованная Вильсоном картина будущего мира обретала черты реальности только в случае победы Антанты. Проводя эту мысль, «Речь» писала: «Право должно опираться на общее могущество всех наций». Только союз устранивших германскую угрозу миролюбивых наций, размышлял С. Котляревский, позволит изменить складывавшееся веками порочное положение, при котором ориентированные на войну тоталитарные режимы постоянно угрожают свободе и независимости миролюбивых народов, думающих главным образом о благополучии граждан; изменить ситуацию, при которой «жизнеспособность государства определяется не высотой его социальной организации, а возможностью для него отражать нападение врага и победить в борьбе за свое существование»[22]. Причем союз цивилизованных народов должен обладать достаточными средствами для обуздания агрессора.

Признавая достоинства вильсоновской программы, русская печать задавалась вопросом: как видят в Вашингтоне свою роль в определении условий и утверждении послевоенного миропорядка? В 1916 г. в России еще доминировала та точка зрения, что после победы Антанты выработка условий мира со странами германской коалиции должна находиться в компетенции держав-победительниц; США же отводилась активная роль при формировании принципов организации мира послевонного. Анализируя январскую ноту президента, обозреватели отмечали уже ясно выраженные им претензии на широкое участие США в процессе миротворчества. На это указывали подчеркнутая самостоятельность позиции страны в мировом конфликте, стремление утвердить за собой роль посредника, предложить обеим сторонам удобоваримый вариант мирного урегулирования. «Речь» имела все основания заявить, что в своей политике Вашингтон в первую очередь руководствуется собственными интересами[23].

По мысли обозревателей российских газет, США подготовили идейное обоснование переоценке традиционных ориентиров своей европейской политики. Она осуществлялась под прикрытием размышлений о сохранении и развитии этих традиций, со ссылками на доктрину Монро. В интерпретации Вильсона, считала кадетская «Речь», ей придана «гораздо более общая формулировка, чем та, в которой мы ее привыкли встречать». «Русское слово» утверждало, что доктрина Монро не содержала «никаких моральных элементов общего значения». Президент же дал ей весьма вольное толкование, выделив отказ государств от каких-либо претензий на установление своего господства над другими народами. Такое объяснение доктрины, однако, противоречило многим внешнеполитическим акциям самих США – после победоносных войн с Мексикой и Испанией «американская территория значительно увеличилась без согласия населения присоединенных территорий на аннексию»[24].

От русской прессы не укрылись претензии США на роль лидера мирового сообщества. Об этом говорило стремление усилить позиции за счет объединения вокруг себя американских государств. «Если не они сами, то от своего и от их имени Соединенные Штаты Северной Америки на будущей конференции смогут говорить убедительным языком», – отмечали «Северные записки». Журнал полагал, что организация американских государств под эгидой США виделась Вашингтону как прообраз мирового сообщества. М. Меньшиков на страницах «Нового времени» выражал опасение, что США в послевоенном мире готовят себе роль полицейского, который, опираясь на страны западного полушария, попытается держать в узде все мировое сообщество. «В очень вежливой форме, но речь г. Вильсона заключает в себе угрозу против будущих победителей в этой войне, кто бы они ни были, — писал он. «Ни одно соглашение об общем мире, — говорит он, — не является достаточным обеспечением против войны в будущем, если в него не войдут и народы Нового Света, но народы Америки могли бы принять участие лишь на известных условиях,» т.е. на условиях сообразованности общего устройства человечества с американским политическим мировоззрением»[25].

Судя по российской прессе, столь радикальный вывод широкой поддержки не получил. Многих, однако, настораживали и пугали неопределенность, независимость позиции Вашингтона. Это заставило обозревателей «Русского слова» задуматься о том, как поведет себя новый заокеанский союзник, окажись он в рядах Антанты. Они пришли к выводу, что США должны связать себя с членами антигерманской коалиции четкими обязательствами; лучшим выходом было бы присоединение США к Лондонской декларации. Эгоизм Вашингтона С. Котляревский усматривал в том, что важнейшей причиной американского «миротворчества» было стремление обезопасить себя от возможных разрушительных для экономики США последствий войны – в случае ее дальнейшей затяжки. «Вообще отсутствует возможность здоровой экономической предусмотрительности, — писал он. — Появляются факты из денежного обращения, которые не укладываются ни в какие рамки экономической науки. Почти неразрешимыми становятся проблемы защиты национального мореплавания. Безмерно дорожает фрахт и вообще издержки морского транспорта»[26].

Не остались незамеченными русской прессой и рожденные в вашингтонских коридорах власти новые, неординарные методы дипломатической игры. По мнению русских газет, произнесенная перед сенатом речь «О мире без победы» позволила Вильсону решить те проблемы, которые поставили бы в тупик личность более заурядную. Во-первых, президент широко информировал американский народ о внешнеполитических планах; во-вторых, обезопасил себя от нападок многих противников в сенате, посчитавших бесполезным критиковать речь главы исполнительной власти после того, как содержание ее было сообщено правительствам иностранных государств. Избежав принятых в дипломатических кругах формальностей и языка, президент был свободен в выражении идей, доведя до народов Европы свое видение будущего мирового сообщества. Вся речь была обращена не столько к политическим деятелям и дипломатам, сколько к мировому общественному мнению. В свете дальнейших событий резонно звучали слова «Русского слова», полагавшего, что документ редактирован столь «туманно», что «внешняя политика вашингтонского кабинета лишь в малой степени» может быть им связана[27].

Однако просчитать дальнейшие действия Вашингтона и их последствия в России пытались. Причем самый крайний взгляд принадлежал опять-таки М. Меньшикову в «Новом времени». Он не без основания опасался, что США могут пойти по проторенному Германией пути – превращения из страны «поэтов и философов» в милитаристическое государство. США, считал он, накапливает силу, ищущую применения, увеличивающую в «воинственных» янки тягу к господству над миром: «Нельзя ручаться за то, что Америку, как и мирную еще при наших дедах Германию, не охватит воинственный психоз, мечтательная жажда над развалинами европейских великих держав, разбившихся в столкновеновении, водрузить знамя лучей и звезд»[28]. Тем более, что события 1914–1917 гг., по мнению русской прессы, изменили представления о глобальной войне, способах ее ведения, соотношении определявших ее успех экономических, военных, социально-политических факторов. С учетом этих перемен обозреватель «Нового времени» Норд считал уместным ставить вопрос о новом, «бескровном», типе войны, рассчитанном главным образом на экономическое удушение противника, в котором США в будущем не имеют себе равных[29]. Подспудно звучал вопрос: не станут ли США со временем источником еще большей угрозы независимости народам, чем Германия в настоящем?

Поэтому военное усиление США – набиравшее мощь движение «готовности» (деятельность ведущих милитаристических организаций, подготовка армии и флота)[30] воспринимались в России со смешанным чувством. С одной стороны, патриоты не скрывали радости при виде консолидации «здоровых» сил американского общества и антантофильской направленности их деятельности, рассчитанной и на нейтрализацию «немецкой интриги» в США, и на втягивание страны в войну. Американские армия и флот рассматривались как главный резерв союзников. Либералы отмечали, что исторически милитаризм не свойствен США, граничившим либо со слабыми, либо с дружественными соседями и о широкомасштабном вторжении в европейские дела не помышлявшим. Так что движение «готовности» приобретает главным образом защитный характер, развивается как реакция на германский вызов[31].

С другой стороны, в оценках движения «готовности» звучали и настороженные ноты. «Русское слово», «Летопись», «Новое время» напоминали, что силовые методы давно вошли в арсенал внешнеполитических средств США; что Мексика, Пуэрто-Рико, Панама – примеры их бесцеремонного обращения с соседями. Укрепление мускулов, справедливо считал В. Керженцев, ведется с дальним прицелом, рассчитано на расширение колониальной империи, защиту приобретенных в годы войны экономических преимуществ, решение социальных проблем – обеспечение работой граждан по завершении войны в условиях конверсии[32].

События в первые месяцы 1917 г. следовали быстро, Вильсон динамично на них реагировал; соответственно менялись тон и оценки российской прессы. Две темы выделяла она при анализе причин, непосредственно приведших к вступлению США в войну: «подводная война» и «Мексика». Это, впрочем, не означало, что российские газеты и журналы уклонялись от изучения тайных, далеко идущих устремлений заокеанских политиков. В этом плане весьма показателена реакция в России на разрыв дипломатических отношений между США и Германией, последовавший 3 февраля 1917 г. (Германия объявила о возобновлении «подводной войны» двумя днями раньше.)

У обозревателей «Русского слова» после демаршей Вильсона, казалось, отпали последние сомнения относительно неизбежности присоединения США к Антанте. Теперь ни у США, ни у Германии «Нет пути назад», — читаем в газете. Вместе с тем кульбиты американской дипломатии заставили представителей прессы сомневаться в том, что США перейдут черту, отделяющую разрыв дипломатических отношений от прямого участия в войне. Характеризуя позицию Вашингтона через несколько дней после возобновления Германией «подводной войны» как «крайне неопределенную», «Русское слово» приводило в пользу своей оценки ряд весомых доводов: потеряв несколько кораблей от действий германских подлодок, Вильсон вновь избегает кардинальных решений, назначая официальное расследование инцидентов; не прерывает дипломатических отношений с Австро-Венгрией – видимо, в надежде при ее посредничестве найти очередное компромиссное решение конфликтной ситуации с Германией. Им мог быть, в частности, щадящий режим для американских торговых кораблей в Средиземном море[33].

А вот «Новое время» и в момент разрыва дипломатических отношений не покидали сомнения, не стали ли страны Антанты жертвой хитрого маневра немецкой дипломатии, через влиятельное немецкое лобби воздействовавшей на решения президента США. Добиваясь вступления США в войну, Германия получала ряд очевидных выгод. Во-первых, неизбежное поражение оправдывалось в глазах собственного народа («весь мир был против нас») и тем самым сохранялось единство нации во имя будущего реванша. Во-вторых, Германия обеспечивала себе сносные условия мира, поскольку США не были заинтересованы в том суровом наказании агрессора, на котором настаивали союзники. Однако главную, стратегическую цель США, шагом к достижению которой стал разрыв дипломатических отношений с Германией, указал на страницах «Северных записок» И. Брусиловский. Он отметил стремление Вашингтона закрепить за собой статус «непосредственно задетой стороны» во имя полноправного, вместе с иными великими державами, участия в миротворческом процессе по завершению войны[34].

«Вероломные происки германской дипломатии»[35] в Мексике русская патриотическая печать рассматривала и как один из элементов политики Берлина, рассчитанной на обострение отношений с Вашингтоном, и как дополнявший «подводную войну» фактор, в конечном счете определивший решение политической элиты США о вступлении в войну. По мнению российских наблюдателей, для подрывных действий против США погруженная в течение длительного времени в хаос междоусобной войны и революции Мексика была идеальным плацдармом, представляя собой как бы «постоянно кипящий котел». Причем, как справедливо полагал в конце 1916 г. внимательно изучавший положение в этой стране В. Керженцев, котел подогревали сами североамериканцы, недовольные реформами Карранса, стремившегося оградить национальную экономику от грабежа. В этой связи В. Керженцев одобрял сдержанность В. Вильсона, который не решился, несмотря на настойчивые требования «ястребов», на широкомасштабную интервенцию в этой стране[36].

Однако в начале 1917 г., захваченные стремительным развитием событий, выведенные из равновесия долготерпением, казалось, уступавшего германскому давлению Вашингтона, и кадетская «Речь», и правое «Новое время» были далеки от взвешенной оценки мексиканской ситуации. Проводилась та мысль, что в общепринятом понимании власти в Мексике не существует; что подлинные хозяева страны – соперничающие между собой главари банд, грабящие свой бесправный и нищий народ и всегда готовые к жестоким набегам на пограничные районы США. Германские влияние и деньги, напоминания об обидах американо-мексиканской войны 1846–1848 гг., могли легко возбудить мексиканцев на новые крупные провокации. Ситуация в отношениях США и южного соседа была постоянно чревата взрывом, поэтому депешу Циммермана восприняли в России как событие, логически из нее вытекавшее; как оскорбление, снести которое не могла ни одна уважающая себя страна[37].

Дальнейшие события получили весьма неожиданный поворот в связи с революцией в России. 27 февраля (12 марта) пало самодержавие; в первые недели все российское общество пребывало в состоянии эйфории. Революция, казалось, укрепила Антанту, представлявшуюся отныне бастионом демократии; в перспективе не могла не сказаться позитивно на расстановке военно-политических сил союзников (устранив, в частности, серьезные идейно-политические препятствия на пути присоединения к ним США); открыла широкие перспективы для русско-американского сближения. Общие оптимистические настроения в стране передались и охватили и патриотическую прессу. Существенно изменился тон многих газет. Даже правое «Новое время» перешло на позиции радетелей «молодой русской демократии»; эволюционизировало соответственно и восприятие заокеанской республики: с ее участием в войне на стороне антигерманской коалиции в России все чаще связывали надежды на близкую победу.

2 апреля Вильсон объявил о вступлении США в войну. «Долго, томительно долго раскачивались наши заатлантические друзья», – комментировало события «Русское слово». Даже обозреватели газет, ранее относившихся к США с предубеждением, расточали по адресу «величайшего народа Нового Света» дифирамбы. «Новое время» обнаружило в политике заокеанской республики массу достоинств. Выяснилось, что этой стране, как ни какой другой, свойственно стремление к мирному решению сложных международных конфликтов посредством третейского суда и арбитража; что США всегда предпочитали использовать цивилизованные средства приобретения новых земель и сфер влияния – даже побежденным противникам (Испания) выплачивались солидные компенсации за утраченные территории. Участие США в войне стало весомым аргументом для доказательства тезиса о справедливом ее характере для Антанты. Раз в рядах противников Германии «не имеющая территориальных претензий», «не ищущая наживы» американская демократия – то каждому ясно,» на чьей стороне справедливость,» – утверждало «Русское слово «[38].

Столь преувеличенная идеализация шагов Вашингтона весной 1917 г. не перечеркивает общего благоприятного впечатления, которое оставляет знакомство с анализом темы «США и их политика в конце 1916 – начале 1917 г.» рядом российских газет и журналов. Большинство обзоров, посвященных американской проблематике, проникнуты стремлением объективно разобраться в происходящем, дать реалистическую оценку инициативам Вашингтона. Российская патриотическая пресса довольно точно прогнозировала далеко идущие планы американской политической элиты, связанные с выходом США на авансцену европейской и мировой политики, в том числе возможность превращения их в перспективе в ведущую державу мира. Как неотъемлемые составляющие этого процесса рассматривались эволюция внешнеполитических доктрин США и новые методы дипломатии Вильсона.

Конечно, на многих публикациях российских газет и журналов лежала печать их идейно-политической ориентации. Высказывавшиеся мнения как бы дополняли друг друга; проигрывались различные варианты развития событий, диапазон их оценок был весьма широк. Впрочем, ввиду неопределенности и колебаний вашингтонской политики российская пресса не могла порой удержаться от противоречивых комментариев, а в ряде случаев неверных выводов и прогнозов (вроде предсказания М. Меньшикова в «Новом времени» о возможности перерождения США в милитаристическое государство или гипертрофированной оценки И.О. Левина степени обострения национальных проблем в США в годы войны в «Русской мысли»).

Нельзя не признать, что изменение общественно-политической ситуации в России после Февраля наложило отпечаток на восприятие событий в американском обществе и политики США российской прессой. Еще до революционных перемен она поднимала важный вопрос о возможности использования для нужд российского общества американского опыта (в частности, в решении национальных проблем). Под этим углом зрения следует рассматривать и повышенный интерес к проблемам организации послевоенного мира, в немалой степени навеянный размышлениями на эту тему В. Вильсона; прогрессивным идеям президента русская общественность воздавала должное.

Для газет и журналов, выражавших мнение российских деловых кругов и интеллигенции, анализ политики США на переломном этапе конца 1916–1917 гг. не был задачей чисто академической. Претендовавшим на роль идейно-политического лидера общества социально-политическим силам следовало хорошо ориентироваться в вопросах мировой политики – для принятия практических решений. Однако назревавший в России кризис делал ситуацию непредсказуемой. В развитие событий властно вмешивался фактор времени: участие России в длительной войне было чревато революционным взрывом огромной мощности. Не успев обрести надежды на благополучный и победоносный исход войны, буржуазия и интеллигенция начали томиться предчувствием национальной катастрофы, неизбежности потери только что обретенной и уже ускользавшей из рук власти.

* * *

© С.В. Листиков