К выходу в свет 25-го выпуска
Юбилей И.А. Белявской
В феврале 1995 г. Центр Североамериканских исследований поздравлял И.А. Белявскую с юбилеем, совпавшим с 45-летием ее работы в ИВИ и исторической американистике. Многие поколения отечественных специалистов выросли на работах Ирины Александровны, ее научные достижения общеизвестны. Кроме того, Ирина Александровна, как один из «патриархов» нашего института, разделила нелегкую судьбу своего поколения, заложившего основу изучения истории США в нашей стране. Огромный жизненный опыт нашего юбиляра, сочетающийся с истинно творческим отношением к профессии и жизни, доброжелательностью, юмором, оптимизмом — все это побудило редколлегию обратиться к Ирине Александровне с несколькими вопросами, относящимися к ее научному пути. Мы сочли уместным предложить это интервью вниманию читателей 25-го юбилейного выпуска «АЕ», в редколлегии которого Ирина Александровна проработала много лет. Мы считаем, что ценность предлагаемого материала не столько в изложении тех или иных фактов, сколько в личностном восприятии происходившего.
Вопрос: Как случилось, что Вы стали историком?
И.А.: Моя профессиональная подготовка началась в Историко-архивном институте, но этому предшествовали еще детские мечты о том, что я буду заниматься литературой и историей. Я писала стихи, ужасно сентиментальные романы, обязательно с плохим концом. Мне и хотелось-то тогда заниматься историей, чтобы потом писать исторические романы «как Вальтер Скотт». Но судьба распорядилась иначе. Меня как младшего в семье отпрыска родители не захотели сразу отпускать учиться, и я вынуждена была в 15 лет поступить в металлургический техникум, закончить его и отработать положенный срок конструктором на заводе. Но я ненавидела свои чертежи, мечтала все время о другом, и все-таки готовилась поступать в ИФЛИ. В 1936 г. поступила, но учиться там не смогла, потому что мне не дали стипендии и общежития. Препятствием стало мое социальное происхождение и положение – я была служащей. Я вынуждена была перейти в Историко-архивный институт при ВЦИК’е, где обеспечивали всех студентов.
Вопрос: После Историко-архивного института было бы естественно заняться историей России, а Вы ушли в другую область – во всеобщую историю. Почему?
И.А.: По тому, как нам преподавали русскую историю, как замалчивали факты, не разрешали задавать вопросы, занижали оценки, я поняла, что не смогу заниматься русской историей. Это было страшное время – 1937 год, сажали наших педагогов, директоров. За четыре года, что я училась, сменилось четыре директора, и каждый предыдущий кончал в лагерях. Кроме того, на мои настроения повлияло еще и то, что у нас был преподаватель — профессор Хейфиц Фанни Ароновна, она читала нам курс всеобщей истории. Многое у нее было пропущено, как говорят, через личные воспоминания. Она училась, вероятно, в Берлине или Геттингене, в 1913 г. шла за гробом Августа Бебеля. И как бывает, эти впечатления подвинули ее заниматься Германией. Я подумала, как было бы интересно заниматься историей какой-то другой страны.
Потом я окончила институт. Вскоре началась война. Меня она застала в Смоленске, в архиве, куда я попала по распределению. В первые же военные дни я пробовала попасть на фронт, но в военкомате сказали, что мне, как сотруднику архива, требуется увольнение из системы НКВД, ведь все архивное дело находилось с 1939 г. в его ведении. Мне чудом удалось устроиться работать вольнонаемной санитаркой в эвакогоспиталь. В ужасной сумятице начала войны я получила увольнение из архива, так мне удалось уйти из системы НКВД.
При отступлении начальник госпиталя помог мне выбраться из Смоленска в Москву, и с семьей сестры я эвакуировалась в Орск. Там я пошла работать по своей первой специальности. В маленьком заводском городе я могла пойти работать, может быть, в местный архив или секретарем в ЗАГС, но я хотела делать что-то полезное для фронта. Сначала я попала в Стальпроект, где работала моя сестра, а потом меня с бригадой отправили на завод в Усть-Катав. Фронту нужна была сталь и срочно расширяли сталелитейный цех этого маленького завода.
В 1943 г. я вернулась в Москву со Стальпроектом и продолжала там работать. В то же время я стремилась уйти оттуда и заняться все-таки всеобщей историей. С этими мыслями я поступила в Институт иностранных языков на вечернее отделение, проучилась там два с половиной года и одновременно готовилась поступать в аспирантуру. Тут встал вопрос о специальности. Я изучала английский язык, значит могла заниматься Англией или Америкой. А у нас во время войны установились связи с Америкой. К нам в ИНЯЗ приезжали из США педагоги. Мы слушали лекции на английском языке. Тут я загорелась: не заняться ли мне Америкой? Я стала понемногу почитывать книги по США, ведь нам преподавали только историю Англии. Проблема была и с выбором аспирантуры. Идти в МГУ – там своих полно, в Педагогический – то же самое, в Историко-архивный по русской истории я не хотела. Значит – Институт истории АН СССР, о котором я узнала почти что случайно. Причем территориально это все было близко: я жила на Остоженке, ИНЯЗ тоже был на Остоженке, Стальпроект – на Гоголевском бульваре, и Институт истории тоже оказался тут же рядом – на Волхонке. Может, это по-детски выглядело, но мне эта близость помогала.
Когда я пришла в Институт истории, самая большая трудность, оказалась, в том, чтобы приняли документы. У меня не было опыта работы по специальности: всего десять месяцев в Смоленском архиве до войны. Остальная работа была связана сплошь с техникой. Кроме того, у меня в Смоленске при бомбежке сгорел институтский диплом, так что я была «без высшего образования». Мне сказали, что можно восстановить диплом, но в институте все наши дела были сожжены в страшный день 16 октября 1941 г. Мне пришлось восстанавливать диплом через свидетельства профессоров. Все это было очень непросто. И помог мне как раз тот человек, который первым дал мне понять, как трудно заниматься отечественной историей. Это был профессор К.М. Попов. Еще в институте после одной из лекций по истории ВКП(б) я задала ему вопрос, в чем состояла суть оппозиции в партии, о которой он нам рассказывал. Он пригласил меня побеседовать с глазу на глаз, и посоветовал никогда больше подобных вопросов не задавать, а воспринимать все, как написано в «Кратком курсе». Для меня этот разговор не имел, к счастью, никаких формальных последствий. Интересно, что Попов в свое время был председателем «тройки», осудившей Колчака. Мы, студенты, думали, что это самый страшный человек на свете, а оказалось, что он был вполне гуманен. И вот он-то меня и вспомнил после войны: «А, так это моя любознательная студентка!» Он первым засвидетельствовал мое заявление о выдаче удостоверения об окончании института.
Наконец, я могла подавать документы в аспирантуру. Помогло мне знакомство с замдиректора Института истории – В.И. Шунковым. В Историко-архивном институте он, еще аспирант, вел с нами занятия по источниковедению и палеографии. Он меня узнал и спросил, чем может помочь. Я сказала: «У меня все законно, единственная проблема – допустите меня к экзаменам». Приемную комиссию беспокоило отсутствие положенного стажа. Допуск я этот получила. Когда я пришла уже в Сектор новой истории, и меня спросили о будущей специальности, я ответила, что хотела бы, зная английский язык, заниматься Америкой. Мне сказали: «Очень хорошо, у нас всего один специалист по Америке!» Этим единственным специалистом была М.Н. Захарова. Я благополучно выдержала экзамены, и началась моя аспирантская жизнь.
Вопрос: Оправдались ли Ваши надежды на «спокойное» занятие историей?
И.А.: Конечно, нет! Скоро я поняла, что все мои надежды на то, чтобы заниматься чистой наукой, что не будет никакой конъюнктуры, что не надо будет приспосабливаться, все оказалось только мечтой. В декабре 1946 г. я была принята в аспирантуру, 1947 г. я проучилась под руководством Л.И. Зубока, а в 1948 г. началась борьба с космополитизмом. Моего руководителя страшно раскритиковали. Все это было просто ужасно! Я помню, что совершенно не понимала, в чем дело. Книжку Зубока я читала, ничего предосудительного в ней не видела. Это была книга «Империалистическая политика США в странах Карибского бассейна». Там все было, на тогдашний наш взгляд, правильно, автор бомбил американцев за империализм. Вообще в тот период из Института было уволено примерно 30 человек. В том числе и мой первый руководитель.
Вопрос: Кто же стал Вашим куратором после Зубока?
И.А.: В 1949 г. в Институт пригласили на работу по совместительству профессора Владимира Владимировича Бирюковича, начальника кафедры всеобщей истории Военно-политической академии им. Ленина. Это был ученый с огромной эрудицией, специалист по средневековой и новой истории Европы. Его-то и уговорили помочь мне довести диссертацию до защиты, хотя он не занимался специально Америкой.
А с Львом Израилевичем Зубоком у меня сохранились прекрасные отношения. В день собрания, на котором его громили, я побежала в автомат в Фундаментальной библиотеке (телефона дома не было) и позвонила ему домой, боялась, не лежит ли он уже с инфарктом. Мне было 30 лет, я понимала, насколько все происходящее серьезно. Лев Израилевич сразу спросил: «Вы не боитесь мне звонить?» Я ответила, что никакие опасения мне не приходили к голову. У Зубока были основания задавать мне такой вопрос. Один из его аспирантов, с которым мы перестали потом здороваться, выступил на том собрании и стал рассказывать, как Зубок «наталкивал» его на что-то. Это было просто потрясающе! Страшно вспомнить! Такая тяжелая была обстановка в 1948 и 1949 гг. Были и аресты. Сотрудники сектора новейшей истории Гуральский и Юзефович просто исчезли. Кампания против космополитизма носила еще и национальную окраску, была направлена против евреев. Так что почти всех евреев из Института уволили, но попадали под гонения и другие. В частности, германистка из нашего сектора, русская немка Зинаида Карловна Эггерт. Она защитила чисто марксистскую диссертацию о классовой борьбе в Германии в 1914—1919 гг. Что уж там можно было найти? К счастью, Зинаида Карловна смогла после увольнения устроиться на работу в Фундаментальную библиотеку. Туда ее взял Шунков, тоже лишившийся места в Институте и «передвинутый» на пост директора библиотеки. Эггерт впоследствии мне помогала советами в работе, она ведь была не только германистка, но и американистка, писала о Де Леоне. А я вскоре осталась без руководителя, мне не с кем было что-то обсудить, поговорить. Борьба с космополитизмом была первым ударом по моим представлениям о будущей работе. А «борьба на идеологическом фронте» продолжалась. В начале 50-х годов арестовали академика И.М. Майского, бывшего посла в Англии. Но его, к счастью, выпустили и вернули в Институт. В 1952-1953 гг. привлекли к партийной ответственности В.В. Бирюковича в связи с «делом Б.Е. Штейна», бывшего посла в Италии. Все это началось, как обычно, со статьи в «Правде», где против них выдвинули политические обвинения: против Штейна – как автора книги «Буржуазные фальсификаторы истории», а против Бирюковича — как ее ответственного редактора. Только смерть Сталина прекратила преследования. Но Штейн вышел из больницы совсем физически разбитым, а Владимир Владимирович скончался в 1954 г.
Вопрос: Как же в той трудной обстановке Вам удалось работать, какие «коррективы» приходилось вносить в научные труды?
И.А.: Я писала диссертацию. Зубок выбрал мне тему по внешней политике. Он предлагал заниматься политикой США в Латинской Америке, а меня всегда отталкивала сама дипломатия. Мне хотелось заниматься историей людей, а не внешней политикой. Но выхода не было, и я даже начала учить испанский, чтобы читать литературу. Но потом все же настояла на внутриполитической теме. История с названием моей диссертации сама по себе показательна. Писала я о военно-экономической политике США в 1917–1918 гг. Когда дело дошло до защиты, заведующий сектором – тогда им был Б.Ф. Поршнев, сказал моему новому руководителю, что надо изменить название диссертации. Тогда появилась такая мода – «хлесткое» название. Вот мне Поршнев и придумал: «Государственное регулирование на службе американского империализма (1917–1918 гг.)». Тема у меня не очень «на службе», но пришлось ей «служить». Тут еще появились осложнения. Уже вся работа была закончена, готовилось обсуждение и вдруг выходит работа товарища Сталина «Экономические проблемы социализма», где несколько страниц посвящается государственно-монополистическому капитализму. Страшное дело! А я к этому времени сама придумала признаки государственно-монополистического капитализма. Сейчас я их уже не помню, а экземпляра не сохранилось. Пять или шесть признаков у меня было. Мой руководитель ужасно смеялся, но не представлял, что в этом может быть какая-то опасность, и мы эти признаки оставили во введении. Оказалось, что очень трудно по проблеме, по которой выступил сам Сталин, найти мне оппонента, доктора наук. Все экономисты, к которым я обращалась, были уже люди «битые», и если и не посажены, то безусловно измучены.
Один из возможных оппонентов – Шнеерсон был автором докторской диссертации о государственно-монополистическом капитализме, и эти «Проблемы социализма» совершенно выбили у него почву из-под ног. Он смог защититься, по-моему, только после смерти Сталина. На мое приглашение оппонировать он только замахал руками и отослал к Николаю Рубинштейну. Тот тоже отказался и послал меня к Мендельсону. И тут отказ. Найти кандидата наук тоже было не просто. Наконец нашелся один «смельчак» из Высшей партийной школы. А первым моим оппонентом стал Б.Е. Штейн, бывший дипломат, автор «Русского вопроса на Парижской мирной конференции». За взаимную услугу его уговорил-таки мой научный руководитель.
Я потом все думала, как я попала в такую ситуацию? Л.И. Зубок мне говорил, что тему можно было повернуть как-то иначе. Но — нет. Я считаю, главное в моей теме – именно государственное регулирование, проблему государственно-монополистического капитализма обойти было нельзя.
Защитилась я в 1950 г. в один день с Лидией Васильевной Позднеевой из Сектора новейшей истории, с которой мы подружились с первых дней аспирантуры. Она занималась Англией. Сидели мы с ней на защите рядышком, как два воробья. Потом нас обеих зачислили в штат института. Немного раньше несколько аспирантов (Некрич, Севостьянов, Писарев) также были приняты на работу. Потом и другие. Для нас, казалось, была более-менее спокойная обстановка, но только более-менее. В 1953 г. было решено укрепить наш институт. Ведь уже шла «холодная война», и большое внимание обращалось на американистику. ЦК принял решение создать в нашем институте отдельный «сектор Америки», так он тогда назывался. И вот в 1953 г. все специалисты по США и Латинской Америке были объединены.
Вопрос: Как складывалась Ваша работа уже после защиты кандидатской?
Н.А.: Немного раньше в Институт пришла целая когорта только что защитившихся кандидатов из Академии общественных наук. Это были разные люди, некоторые даже страшные, а некоторые вполне порядочные. В наш сектор пришли сначала двое. Один из них стал нашим руководителем – Б.Н. Крылов — красавец, со спортивной фигурой, безумный любитель футбола. И вся жизнь нашего сектора оказалась подчиненной расписанию матчей в Лужниках. Пока Крылов шел к власти, а он стремился стать заведующим сектором, он выступал на собраниях с разгромными речами. Но получив желаемое, превратился в очень мягкого, либерального руководителя. К тому же он не был завистлив и поддерживал нас, начинающих кандидатов. Мы ведь тогда молодые были, все хорохорились: хотели все писать сами. До этого были два столпа американистики – Зубок и член-кор. АН СССР А.Е. Ефимов, и все пропускалось через них, через их работы. А мы – молодые – кроме меня еще Г.Н. Севостьянов, Г.П. Куропятник, чуть позднее пришли к нам Л.Ю. Слезкин, М.С. Альперович, А.М. Зорина – носились с новыми планами. У нас возникла как-то спонтанно идея: «Будем писать историю США!» Вот мы и написали «Очерки истории США». Я была и автором, и членом редколегии вместе с Куропятником и Михайловым, а во втором томе и Березкиным. Руководил нами Севостьянов как ответственный редактор. В конечном итоге были подготовлены коллективные труды по истории Бразилии, США, Аргентины. Л.Ю. Слезкин написал историю Кубы. Потом произошла смена руководства. Крылов получил большое назначение куда-то. Для него наш Институт был просто перевалочным пунктом. У нас заведующим стал Б.Я. Михайлов. Он пришел к нам из аппарата ЦК.
Вопрос: Время, о котором Вы рассказали, — это закат сталинской эры. Как перемены в обществе сказывались на обстановке в научном мире, в Институте и американистике?
И.А.: Конечно, общие сдвиги нас затронули. Наступил новый этап и в нашей институтской жизни. До него мы пережили 1956 год, развенчание культа Сталина, потом пришла «хрущевская оттепель», стало немножко полегче. И, наконец, в 1964-1965 гг. началось движение за реформы в Институте. Нас охватили большие надежды на перемены, в Институте работало, как мы называли, революционное партбюро. В него входили Данилов (секретарь), Некрич, Волобуев, Альперович, Слезкин, Тарновский. Проводились шумные собрания, воодушевление среди сотрудников царило большое. Главная революционная идея состояла в том, чтобы стал выборным Ученый совет. Это требование возбудило ЦК против нас. А у меня завершалась работа над докторской диссертацией. Но тут надо упомянуть кое-какие предшествовавшие события.
В 1963 г. я съездила в Америку в первой группе ученых – историков из Института: Севостьянов, Мальков, Михайлов и я. Это была научная командировка в Вашингтон и Нью-Йорк. Мне предложили поехать на полгода, но я сказала, что не могу оставить на такой срок старую маму. Тогда меня в ЦК спросили: «Ну хоть на три месяца Вы можете уехать?!» Я согласилась, а потом уже при оформлении документов от моих трех месяцев отрезали половину и разделили мою командировку на двоих, отправив какого-то экономиста. Но хорошо, что хоть так раз в жизни удалось съездить! Я сумела привезти кое-какой архивный материал, новую литературу. Много увидела интересного, нас очень хорошо принимали. Я вообще очень волновалась, это же была первая группа наших ученых в Америке, и как-то так вышло, что я летела одна. Но все окончилось замечательно.
Обсуждение моей докторской было очень бурным. Михайлов и Бухаров (тоже из той когорты, пришедшей к нам из АОН) пробовали провалить работу. Мои товарищи не очень могли мне помочь. Тема моя была достаточно теоретическая. Я писала о реформизме, напирая на то, что это было прогрессивное движение, а меня обвиняли в идеализации истории США. Мою работу поддержали Зубок (он к тому времени вернулся в Институт) и приехавший из Ленинграда А.А. Фурсенко. Он, будучи в более независимом положении, выступил с открытым забралом, разнес моих критиков в пух и прах. Я сама огрызалась как могла, и сектор дружно, за исключением Михайлова и Бухарова, рекомендовал мою диссертацию к защите. Сейчас многие забыли, как нам было трудно в те годы.
Но на этом дело не кончилось. По защитам диссертаций был отдельный Ученый совет, и им руководил А.З. Манфред. Когда я уже сдала работу в Совет, Михайлов пришел к Манфреду с требованием вернуть ему рукопись, заявив, что он берет назад свою подпись под рекомендацией сектора. Манфред, тоже много раз битый, но как порядочный человек, возмутился и предложил вынести обсуждение этого вопроса на Дирекцию. Михайлов побоялся это сделать и отступил. Тогда уже готовилось разделение Института, но я успела защититься на предпоследнем Ученом совете.
После защиты я продолжала заниматься прогрессивной эрой. Еще в 50-е годы, когда я писала об антитрестовском законодательстве и моя статья обсуждалась на редколлегии «Ученых записок», рецензенты кричали, что никакого антитрестовского законодательства в Америке не было. Я пищала: «А как же закон Шермана?» А мне отвечали, что все это было в 19-м веке, а в 20-м ничего не было. Но статью все же напечатали с жутким названием: «Империалистическая сущность антитрестовского законодательства Т. Рузвельта». Под этой шапкой, без которой статью бы не опубликовали, я не изменила ни одного слова. Мне вообще не везло с названиями: вместо «Прогрессивной эры» мне пришлось назвать свою книгу «Буржуазный реформизм». И директор В.М. Хвостов был против названия «Прогрессивная эра». Не могло быть ничего в Америке прогрессивного! А в рецензии на мою книгу в «American Historical Review» было написано, что это добросовестная книга по истории Прогрессивной эры, хотя ее автор и марксист.
Разделяя в 1968 г. Институт истории на два института, ЦК принял «мудрое» решение. Вместо того, чтобы нас всех, т.е. институт, разогнать, что было бы, вероятно нежелательно (тогда произошло отстранение Хрущева, пришел к власти Брежнев), вместо всего этого нас просто разъединили. Все наше реформаторское движение было расколото. Тогда мы четко понимали значение этого шага. В новый Институт истории СССР директором (или и.о. директора) посадили члена «мятежного бюро» Волобуева, а в Институт всеобщей истории пришел совершенно новый для нас человек – академик Е.М. Жуков. Мы ему были рады, он был очень порядочный человек, к тому же пишущий. Но нас тем не менее раскололи, и заново никаких реформаторских бюро уже не было создано.
Вопрос: Разделение Института сопровождалось же и переменами в секторе Америки. Носили ли они формальный характер или все же внесли что-то новое в Вашу работу?
И.А.: Разделили нас в 1968 г., образовался сектор США – уже без латиноамериканистов. У нас был тяжелый конфликт с Б.Я. Михайловым, и мы поставили вопрос перед Дирекцией о смене руководства. И в конце концов добились назначения заведующим тогда еще доктора наук Г.Н. Севостьянова, в чем мы никогда не раскаивались.
Уже при Севостьянове, приложившем к этому много усилий, был окончательно решен, возникший незадолго до этого вопрос о собственном печатном органе. Журнал мы не могли издавать, это было бы слишком сложно и требовало финансирования. Но и на ежегодник требовалось разрешение высоких инстанций. Мы много думали и над названием. К тому времени уже имелся прецедент. С 1958 г. выходил «Французский ежегодник», знаменитое и всеми уважаемое издание. Были еще и «Византийский временник», и «Вестник древней истории» и «Германский ежегодник». Мы думали, не назвать ли нам наше издание «Американский вестник» или «Американские известия», но в конце концов остановились на «Ежегоднике». Сомнения были по поводу слова «американский», включать ли тогда работы по Латинской Америке? Все же выбранное название всех устроило, тем более, что оно подразумевало и публикацию материалов по Канаде. К 1969 г. была утверждена редколлегия и ответственный редактор – Г.Н. Севостьянов. В течении 1969 и 1970 гг. мы собирали первый выпуск и в 1971 г. он вышел в свет. Первым ответственным секретарем стал В.В. Альтман, не американист, но очень способный и разносторонний человек, прекрасный редактор. После его смерти, с выпуска 1973 года и до 1980 г. мне пришлось фактически совмещать работу заместителя ответственного редактора и ответственного секретаря. Только в 1980 г. в редколлегию ответственным секретарем вошла Н.И. Егорова и со свойственной ей энергией и обязательностью взяла на себя огромную часть работы по подготовке выпусков.
Вопрос: Какое значение для Вас имела работа в «Ежегоднике»?
И.А.: Я считаю, что почти 20 лет, в течение которых я работала в «Американском ежегоднике», это было моим основным делом, я занималась им, конечно же, с увлечением, хотелось, чтобы все выходило во время. У нас так разделялись функции: общим руководством, всей «внешней» деятельностью, привлечением авторов, выбором тем занимался Григорий Николаевич; я работала с авторами, готовила непосредственно выпуски. Без этой нагрузки я, наверное, написала бы еще одну книгу. Конечно, я участвовала и в «Истории США», писала биографию Т. Рузвельта, печатала статьи. Но на долгие годы «Ежегодник» поглощал у меня массу времени и сил. И все же мне приятно вспомнить дружную работу нашей «рабочей редколлегии»: с Григорием Николаевичем, Натальей Ивановной, Людмилой Михайловной Струковой и Татьяной Юрьевной Лаврентьевой, ставшей в 1985 г. техническим секретарем редколлегии после безвременной смерти Людмилы Михайловны. Надо сказать, что работа над «Ежегодником» вообще сплачивала наш сектор. Но «Ежегодник» задумывался не только как секторское издание. По мысли Григория Николаевича, а он очень умелый и спокойный руководитель, имел и имеет обширные научные связи – «Ежегодник» должен был стать центром американистики. Конечно, у нас был «конкурент» – Институт США и Канады со своим ежемесячным журналом. Но это был конъюнктурный институт, готовил материалы для директивных органов и сотрудники ИСКАН постоянно нам предлагали свои исследовательские статьи.
Мне кажется, что миссию «центра американистики» наш «Ежегодник» в определенном смысле выполнял. Конечно, мы давали дорогу своим сотрудникам, особенно молодым – аспирантам, для кого было важно получить публикации, но мы привлекали авторов из столичных и провинциальных вузов, академических институтов. Тогда мы еще не были связаны жесткими лимитами финансирования, необходимостью оплачивать типографские расходы. Именно благодаря «Ежегоднику» нам удалось собрать два всесоюзных симпозиума по истории США. На первом из них — в конце 1971 г. — мы как бы заявляли о том, что сделано в СССР по истории США. Конечно, наша марксистская концепция противопоставлялась «буржуазной» идеологии. Второй симпозиум – в 1976 г. – был посвящен теме Войны за независимость и двухсотлетнему юбилею Американской революции. К нам тогда приезжали историко-американисты из Ленинграда, Киева, Одессы, Казани, Уфы, Томска, Грозного, Костромы, Кемерова и других городов. Удалось завязать связи с американистами Польши, ГДР, Чехословакии. Вот только историков из США мы тогда могли привлекать далеко не всех в качестве гостей или авторов. Единственная лазейка, которую мы использовали – это напечатать сообщение в разделе научной жизни о посещении западными специалистами наших научных учреждений и, если был сделан интересный доклад, поместить его изложение.
Еще хотелось бы отметить важную черту нашей работы. Возвращаясь к давним годам, я вспоминаю, что еще в прежнем Институте, мои три года в секторе новой истории и учение там в аспирантуре дали хорошую школу, чисто образовательную, расширили кругозор. Для историка плохо вариться только в узкой региональной тематике. Для начинающих специалистов это просто губительно. По-моему хорошо, что мы в одном Центре с канадистами и что в «Ежегоднике» публикуются статьи и по Канаде. Вообще мы старались разнообразить темы статей. Мы публиковали работы по разным вопросам и периодам. Здесь были и внутренняя политика, и общественные движения, и рабочее движение, и биографические статьи, и материалы по общественной мысли, по прессе, и по внешней политике, конечно с упором на новейшее время. Мы публиковали очень много работ по новой истории, так что упреки в «конъюнктурщине», которые иногда раздаются в наш адрес, нельзя принять как обоснованные.
Вопрос: Вы продолжаете сотрудничать с редколлегией «АЕ», но все же можно ли попытаться посмотреть на нынешнее издание немного «со стороны», с высоты Вашего опыта?
И.А.: Я попытаюсь это сделать, хотя я не на столько отошла от «Ежегодника», чтобы смотреть «со стороны». Из новшеств, которые пришли в «Ежегодник» в последнее время, нельзя не заметить те, которые произошли благодаря приходу нового ответственного редактора – академика Николая Николаевича Болховитинова. Мне кажется, нельзя забывать, что смена редколлегии совпала с переменами в нашей стране, когда появилась, наконец, возможность говорить о том, какой вред исторической науке у нас нанес жесткий догматический марксизм. Новая редколлегия во главе с Н.Н. Болховитиновым имеет, по сравнению с нами, огромное преимущество — возможность печатать любую статью, лишь бы она соответствовала научным требованиям, ведь цензуры у нас пока нет. Конечно, это стимулирует научную работу. Но я боюсь, как бы на искренние призывы к новому взгляду на историю какие-нибудь ретивые авторы не ответили нападками на все и вся, превратив «новые подходы» в новую догму. Я же убеждена и говорила об этом не раз, что новый взгляд – это возможность писать правду, опираясь на факты, на документы. К чести редколлегии надо отметить, что «Ежегодник» избежал «опасности» и не предоставлял своих страниц модным и поверхностным «критикам».
«Ежегодник» изменился, это закономерно, каждый новый руководитель делает шаг вперед. Так и сейчас, тематика выпусков стала разнообразнее, свободнее и в чем то интересней. Мне нравится, что редколлегия почти отказалась от обязательных рубрик в оглавлении, компануя содержание каждого выпуска по своему вкусу. В то же время, такая рубрика как «Россия и Америка» присутствует постоянно и представляет самую обширную и даже междисциплинарную коллекцию работ и по Русской Америке, и по культурным связям между нашими странами. Влияние нового главного редактора сказалось на одном из важнейших новшеств – на участии в выпусках американских авторов. Конечно, у нас такой возможности не было. Обширные международные связи Николая Николаевича позволили установить контакты со специалистами в разных областях американистики в США, Германии, Великобритании. В итоге – публикации на страницах «Ежегодника» статей маститых зарубежных историков.
В то же время, участвуя в заседаниях редколлегии, я вижу, что остались те же заботы – собрать материал, обеспечить нужное число статей должного качества и т.д. К ним присоединились новые заботы: найти деньги на оплату расходов по изданию. Мне остается лишь пожелать, чтобы «Американский ежегодник» продолжал выходить в свет!
Вопрос: Ирина Александровна, спасибо за добрые пожелания нашей редколлегии, но все же, завершая разговор, хотелось бы спросить о Вашей по-прежнему активной и плодотворной научной работе. Ведь совсем недавно вышла в свет Ваша монография «Роберт М. Лафоллет: цена независимости», над которой Вы работали много лет. Что бы Вы могли сказать как бы вдогонку книге. Ведь часто работа над темой продолжается даже после публикации.
И.А.: Когда выходит книга, которой было отдано несколько лет жизни, дум и переживаний, то помимо радости и облегчения появляется страх — как ее примут? И все ли я там сказала о своем герое? Думаю, что сказано еще не все. Мне бывает трудно сразу переключиться полностью на другие сюжеты. Лафоллет меня еще «держит», поэтому я охотно согласилась на предложение редколлегии «Американского ежегодника» написать психологический портрет этого политика. Знаю, что написать такую статью могла только закончив биографию Лафоллета. Надеюсь, статья появится в следующем выпуске, она уже утверждена к печати. Недавно я сделала доклад в нашем Центре о политической философии сенатора Лафоллета, боровшегося за принципы демократии, которые сейчас у нас в стране, можно сказать, «на слуху» и нас тревожат. Думаю, теперь я «закрыла» для себя эту тему.
Irina A. Beliavskaia — one of the most respectable specialists on American History in Russia, author of the monographs on the Progressive Era and recently published biography of Robert M. La Follete. Answering to several questions dedicated to her 80’s birthday I.A. Beliavskaia recalls main steps of her education and career as a historian. Tumultuous years of World War II, Stalin’s repressions, and Cold War and their influence on the development of the historians’ community in Russia are revealed in the interview.