О позиции историка в вопросе национальной исключительности

(комментарий)

С.И. Жук

Майкл Зукерман – ныне своеобразная и значительная фигура в историографии США. К сожалению, отечественный читатель, даже американист, имеет весьма смутное представление о роли таких ученых, как Зукерман, в общественной жизни США. Тем более что в советской историографии Зукермана представляли, мягко говоря, не совсем адекватно. Так, В.В. Согрин характеризовал его как типичного сторонника теории «консенсуса» в американской истории, эдаким консерватором, последователем Р. Брауна, умалявшим роль классового конфликта в ранней американской истории. Согласно такой историографической типологии, в одной куче историков-ретроградов оказываются очень разные ученые: географ Дж. Лемон, историки В. Крэвен, М. Зукерман и др.[1] А выяснить истинную позицию Зукермана необходимо, чтобы понять патетику текста его доклада, любезно предложенного им читателям «Американского ежегодника»[2].

В одной из своих последних работ Майкл Зукерман рассказывает о себе. Он вырос в семье богатых еврейских эмигрантов из Восточной Европы. Детство и юность провел в своей любимой Филадельфии в загородном доме, типичном для представителей так называемого высшего среднего класса. Здесь же в 1960-е годы закончил исторический факультет Университета Пенсильвании (одного из старейших в США, основанного еще легендарным Бенджамином Франклином). Только по чистой случайности он не стал юристом по окончании начального курса. Уже тогда ориентацию на обычную (материально не обеспеченную) карьеру преподавателя-историка определила его юношеская оппозиционность американскому истэблишменту[3]. Затем Майкл поступает в аспирантуру к Бернарду Бейлину при Гарвардском университете и пишет исследование, посвященное небольшим общинам поселений Новой Англии в XVIII в., в русле так называемой новой социальной истории в США, которое принесло ему широкую известность[4]. Парадокс ситуации заключается в том, что Майкл, будучи оппозиционно настроенным ко всем конформистским теориям, вынужден был признать в своей книге (чтобы быть верным документам), что в селениях Новой Англии XVIII в. отсутствовали те классовые противоречия, которых искали в истории «левые». Мало того, Майкл, ненавидевший респектабельность пуританской Америки, доказал, что пресловутая революционная оппозиционность жителей Новой Англии была сильно преувеличена официозной историографией, которая использовала концепцию «нонконформизма американских пуритан» для создания очередного пропагандистского мифа, подтверждающего «американскую исключительность». Как видим, «консенсус» Майкла, за который его осуждали советские историки, был результатом его исследовательской добросовестности и гражданской позиции.

В своей трактовке истоков «новой социальной» истории, ярким представителем которой он и является, Майкл дает четкое определение сути ее гражданственности и нравственных ориентиров: «Согласно появившейся ныне новой историографической ортодоксии, «новую социальную» историю принято напрямую связывать с европейскими влияниями, такими, как французская школа «Анналов». Но это чистый вздор! Ведь даже согласно «герметическим» требованиям филиации академических идей, «новая история» взяла гораздо больше у Карла Маркса и использовала разнообразный спектр местных американских влияний, а не идеи каких-то французских экзотических интеллектуалов. Но даже если мы заимствуем наши идеи из других источников, то сочинениями, повлиявшими на меня и на других социальных историков, которых я знаю, были работы чисто эмпирической смелости, такие, как доклады Кинзи (психоанализ различных срезов американского общества, сексуальные характеристики и т.п. – С.Ж.), и замечательные фрагменты из очерков искрометного журналиста Тома Вулфа (известного популистски настроенного американского публициста 60-х годов. – С.Ж.) в старой «Esquire». Наставниками, что-то значившими для нас, были люди, подобные Мюррею Мэрфи (американский антрополог, преподаватель Университета Пенсильвании времен студенческой молодости Майкла. – С.Ж.), которые основывались на богатых популистских и прогрессистских традициях американского прагматизма и обществоведения, чтобы прикоснуться к опыту всего народа, а не только привилегированной элиты… Но если бессмысленно приписывать появление «новой социальной» истории только влиянию «sixieme section» (т.е. французской историографии) или Кембриджской группы по истории народонаселения и социальных структур, то столь же опрометчиво связывать это появление только с влиянием местных американских ученых и научных институтов. «Новая социальная» история не могла родиться лишь из академического процесса. Она возникла в ответ на сидячие забастовки на Юге, как реакция на марш на Вашингтон, на мрачные бдения по поводу смертного приговора Швернеру, Гудмену и Чейни в то роковое «Лето свободы» 1964 г. Она отразила возмущение по поводу бесцельных и все усиливающихся репрессий в американском обществе, отвращение к «прогорклому пиетизму» и высокопарной помпезности истэблишмента. Как и во всяком другом социальном движении 60-х годов, в «новой социальной» истории отразилось стремление жить более открыто и свободно»[5].

Такая «левая» ориентация характеризует деятельность М. Зукермана и большинства его американских коллег и по сей день. Эта ориентация сказывается в его активной позиции во всем, что касается социальной несправедливости и обмана (в том числе и в исторической науке). Ею же объясняется жесткая критика Зукерманом хорошо написанной, но содержащей идеализированно-«одномерный» портрет Американской революции XVIII в. книги Гордона Вуда[6]. (Здесь проявилась и социокультурная оппозиционность неанглосакса к той белой англосаксонской кальвинистской традиции новоанглийской элиты, которую для него представлял его старший коллега, кстати, тоже ученик Бейлина, Г. Вуд.) В повседневной научной и преподавательской деятельности в Университете Пенсильвании Зукерман – инициатор организации различных семинаров и исследовательских групп по американской истории, которые поддерживают (в том числе материально) работу молодых историков. Так, в начале 80-х годов он вместе с профессором Ричардом Данном создал для талантливой молодежи, интересующейся проблемами колониальной Америки, уникальный Филадельфийский центр раннеамериканских исследований при Университете Пенсильвании. Среди американских коллег достаточно популярны так называемые «вечера у Майкла», встречи по понедельникам, на которые приглашаются самые популярные историки для обсуждения новых проектов, публикаций и т.д. Несколько талантливых учеников Зукермана стали известными учеными: отечественному читателю, наверняка, знакомо имя Маркуса Редикера, специалиста по истории англо-американских моряков XVIII в.; Зукерман поддерживал достаточно «левый» (даже для «левых» американских интеллектуалов) научный проект Маркуса на всех его стадиях – от диссертации до книги, принесшей тому всеамериканскую известность[7].

Как видим, своеобразный «культурный протестантизм», нонконформизм – характерная черта позиции Зукермана как историка. Для понимания отношения историков в целом к поднимаемым им проблемам следует, наверно, напомнить об особенностях формирования самой этой профессии в США.

В 1994 г. три самых известных в американской «новой» исторической науке женщины, книги которых уже завоевали известность в мировой историографии: два профессора истории из таких престижных университетов, как Калифорнийский в Лос-Анджелесе, или Пенсильванский в Филадельфии, — Джойс Эпплби, Линн Хант и Маргарет Джекоб из Новой школы социальных исследований в Нью-Йорке, – опубликовали книгу «Рассказывая правду об истории», привлекшую внимание не только профессионалов, но и широкой читательской аудитории во всей Америке[8]. (Достаточно сказать, что она сразу же стала предметом специального обсуждения и острых споров на заседаниях АИА и ОАИ в 1995 г.)

Книга написана не совсем типичными для американской исторической науки авторами. Даже несмотря на то что Дж. Эпплби, автор исследований по истории англо-американской экономической мысли XVII в. и американского либерализма XVIII-XIX вв., была несколько лет тому назад президентом ОАИ (Зукерман в своем докладе анализирует как раз ее президентское послание, опубликованное в печатном органе ОАИ), это не меняет ситуации: в современной американской историографии женщины по-прежнему составляют меньшинство. Не типичны и темы исследований, избранные соавторами Эпплби: Л. Хант и М. Джекоб занимаются историей науки, порнографии, и феминистских движений в англо-американском мире. Все они начинали свою карьеру в период «эпистемологической революции» 60-70-х годов как «левые», симпатизировавшие таким неомарксистским авторам, как А. Грамши и Э. Томпсон. И теперь они, обеспокоенные незавидным положением истории в американском обществе, выступили в ее защиту во имя исторической истины.

Развитие американской историографии они рассматривают в контексте западной, прежде всего англо-американской, научной эволюции. Так, по их мнению, начиная с эпохи Просвещения (а в Англии с конца XVII в.) вся наука в англо-американском мире развивалась в жестких рамках так называемых «интеллектуальных абсолютизмов».

Первый подобного рода «абсолютизм» – это вера эпохи Просвещения в существование «героической модели науки», которая «превращала историков в нейтральных и объективных исследователей прошлого, реконструирующих это прошлое таким, каким оно было в реальности»[9]. Научная объективность, гарантировавшая истинность знания, связывалась с идеями таких мыслителей, как Ньютон, Бэкон и Декарт. А наука воспринималась как гарант общественного прогресса и государственной власти в условиях капиталистической экспансии. По мнению авторов, в «героической модели наука» «акцентирование Бэконом внимания на сборе данных и на кропотливом, требующем большого труда опыте как ключе к знанию, фактически привносило протестантскую трудовую этику в эмпирическое изучение природы… Благодаря пуританизму в мысли нового времени связь между словом Бога и делом Его трансформировалась в связь между изучением Библии и исследованием в естествознании. Эта пуританская традиция привела к появлению чисто англо-американского варианта героической модели науки: ученый не должен был обязательно идейно противостоять священнику», т.е. религиозное призвание и ученость могли мирно уживаться в одной этической модели и повседневной жизни той же американской науки[10].

Второй интеллектуальный «абсолютизм» – это «идея прогресса и наличия обязательных объективных законов человеческого развития». Авторы рассматривают формирование этой идеи от иудеохристианской хронологии Библии через влияние Французской революции XVIII в. и немецкий романтизм XIX в., влияние идей Гёрдера, Ранке и философии Гегеля на становление понятий об объективной исторической истине. Представление о прогрессе, эволюции и революции в истории было связано с деятельностью таких мыслителей XIX в., как О. Конт, Ч. Дарвин и К. Маркс. Для последующего развития всей современной западной историографии, как считают авторы, наиболее существенную роль сыграли тот же Маркс, Э. Дюркгейм и М. Вебер, которые «вдохновили три основные школы в западной интерпретации истории ХХ в.: марксизм, французскую школу «Анналов» и американскую теорию модернизации»[11].

И, наконец, третий интеллектуальный «абсолютизм», с которого собственно и началась национальная историография США – это «абсолютизация национальных чувств», национализм. По мнению авторов, только «история создает нацию». В этой интерпретации они следуют за концепцией Б. Андерсона, считающего нации «воображаемыми сообществами людей», возникающими на базе этнического и культурного родства в период формирования капиталистических отношений. В этом процессе без «исторического воображения» и этнического мифотворчества не обойтись[12]. Как заметила М. Дуглас, «нации сохраняют свои конфигурации, формируя у граждан понимание прошлого, заставляя их забывать те события, которые не соответствуют «правильному» образу, в то же время сохраняя в памяти те события, которые этому образу соответствуют»[13]. Роль национализма в формировании морально-культурной традиции интеллектуальных элитных групп общества подчеркивал и Л. Гринфельд: «Национальная идентичность – это главным образом вопрос человеческого достоинства… Принадлежность к определенной национальной группе дает основание гордиться этой принадлежностью… Появление национализма всегда было продиктовано озабоченностью людей по поводу их социального статуса. Так, английская аристократия («нью джентри» в XVI в.) стремилась оправдать свой статус; французское и русское дворянство (в XVIII в.) – защитить его; немецкая интеллигенция (в XIX в.) – достичь его. Даже прагматичные американцы (XVIII в.) налогообложение без представительства воспринимали скорее как оскорбление их достоинства и гордости, нежели ущерб их экономических интересов. Они сражались за независимость – и стали нацией, требуя уважения их человеческого достоинства и статуса… «[14] Осознание своего «территориального» отличия от других политико-социальных групп закрепляет это ощущение «особости» группового статуса. В сфере идеологии этот процесс сопровождается созданием мифа об «особом происхождении» своего народа.

По мнению Эпплби и ее коллег, формирование именно такого национального исторического самосознания в историографии США связано с концепцией Ф.Дж. Тернера о «подвижной границе», который подчеркивал отличие американской истории от традиционной европейской. Несмотря на сменявшиеся историографические школы, — от «прогрессистской» до «консенсусной» – вся историческая наука США базировалась на тезисе «уникальности» американского исторического опыта, его «исключительности».

Да и сам М. Зукерман, как бы он ни выражал свою оппозиционность догме и конформизму, не может отказаться от идеи исключительности. Его выступление и идеи его американских коллег напоминают нам, что любая национальная история начинается с постулирования теории своей исключительности, с распространения среди народных масс мифа об «отличности», «уникальности» собственной национальной истории. Особенно это актуально для молодых национальных государств, когда складывающиеся новые национальные элиты должны закрепить свой независимый политический статус созданием и поддержанием идеи «национальной исключительности».

Но, как свидетельствует сам текст М. Зукермана, в делах мифотворчества очень важна честная гражданская позиция самого историка, труд которого оказывается вовлеченным в этот процесс закрепления национального мифа об исключительности. Пример Зукермана показателен: любой честный и добросовестный историк в состоянии сопротивляться даже «необходимому» мифу, если тот влечет за собой национальную рознь, надругательство над человеческой личностью и братоубийственную войну.

* * *

This is a text of the paper presented for «The Commonwealth Fund Conference» (February, 1995, in London). Prof. Zuckerman attempts to trace sociological and psychological roots and dimensions of the American «national» exceptionalism, which influenced all spheres of ideological life in the U.S.A., especially the history and political science. S.I. Zhuk comments Zuckerman’s argumentation as a typical American «leftist» (non – WASP) ideological position and explains the «critical» situation in recent American historiography that caused Zuckerman’s attitudes and approaches.