Еще раз о термидоре в Америке.
Сопоставительный анализ завершающих фаз Французской и Американской революций конца XVIII века

М.А. Филимонова

Сопоставление Американской и Французской революций конца XVIII в. обрело уже некоторую банальность. Как сходные, так и различные их черты хорошо известны[1]. Однако обычная в таких случаях попытка рассматривать каждую из революций как некое нерасчлененное целое приводила к тому, что Американская революция сравнивалась, собственно, только с периодом якобинской диктатуры. Между тем едва ли нужно напоминать, что при всей яркости и своеобразии этого явления Французская революция им не исчерпывается. Вообще наиболее драматические события революций зачастую имеют меньшее значение, чем их итоги. Завершающая фаза революции – фаза термидора в этом смысле имеет особое значение, так как именно она закрепила ее результаты. Важно и то, какие именно формы принимает процесс выхода из революции, почему в одних случаях оказывается необходимым брюмер, а в других его удается избежать. Поэтому цель данной статьи – рассмотреть результаты термидора в его классической французской форме и в американской модели. Детальное сопоставление американского и французского термидоров до сих пор не проводилось в научной литературе[2].

Традиционно в отечественной историографии господствовало однозначное понимание термидора как контрреволюции[3]. Однако оно представляется упрощенным и неточным. Хотя термидор может показаться отступлением от высоких идеалов, провозглашенных в первом упоении свободой, он все же не являлся контрреволюцией в строгом смысле слова, так как разрыв с предшествующей фазой никогда не бывает полным и ряд идей и завоеваний, базовых для данной революции, сохраняются неприкосновенными. После дискуссий 70-х годов о якобинской диктатуре произошло некоторое изменение взглядов большинства отечественных исследователей Французской революции. Термидор стал трактоваться не как контрреволюция, а как нисходящая линия самого революционного процесса[4]. В современной отечественной историографии понятие термидора оказывается столь противоречивым, что зачастую историки смотрят на этот термин с совершенно различных позиций. В связи с этим следует сразу оговориться, что в данной статье под термидором понимается завершающая фаза революции. Революция – это особое состояние общества, ее характеризует разрыв преемственности развития; методы ее преобразований общества чрезвычайны и насильственны. Поэтому фаза нормализации — это явление естественное и необходимое, к тому же совершенно отличное от реставрации, потому что происходит не отрицание революционных принципов и результатов революции, а их «редактирование», отбрасывание утопических элементов. Именно так понимают французский термидор западные и современные отечественные франковеды[5]. В.В. Согрин в статье “Революция и термидор» применяет понятие термидора к завершению всякой нормально развивающейся революции и определяет его как присвоение результатов революции, как концентрацию экономической и политической власти в руках новых элит[6].

Нисходящая фаза Французской революции (1794—1799) – классический пример термидора, она, собственно, и дала название самому явлению[7]. Здесь отчетливо прослеживаются три основных аспекта термидорианской эпохи. В области политической это — возвращение к классическим нормам конституционализма, закрепление либеральных прав и свобод человека и отказ от такого характерного метода якобинской политики, как политический террор. В экономике — отказ от насильственного вмешательства в естественный ход развития. “Ни красных колпаков, ни красных каблуков», т.е. ни санкюлотов, ни аристократии, — этой наполеоновской фразой можно очень точно резюмировать суть третьего, социального аспекта термидора. Он должен не только отстранить от участия в политике народные “низы” с их уравнительными утопиями, но и предотвратить возвращение господства свергнутых революцией элит.

В Американской революции определение временных рамок и даже само наличие термидора дискуссионны. Прогрессистские и марксистские авторы выделяли в качестве завершающей (термидорианской) фазы создание и принятие федеральной конституции 1787 г. и подчеркивали в этой связи ее антидемократическую направленность[8]. Сторонники “школы консенсуса», напротив, утверждали, что Американская революция не имела термидорианской фазы и конституция 1787 г. была не отрицанием первоначальных идеалов, а претворением их в жизнь[9]. При этом, например, К. Росситер говорил, что она освобождала Америку от эксцессов революции; Б. Райт — что она выражала связь с дореволюционным демократическим опытом Америки в отличие от Декларации независимости, которая означала разрыв континуитета[10]. Однако эти черты свойственны и французскому термидору и являются характерными признаками завершающей фазы революции. Проблема соотношения принципов 1776 и 1787 гг. останется за рамками данной статьи. Предмет исследования — не заключенные в конституции 1787 г. идеалы Просвещения, которые сделали ее документом на все времена, а тот комплекс конкретных мер, связанных с конкретной исторической ситуацией, который эта конституция предлагала для вывода страны из революционного кризиса.

Чем отличались завершающие фазы почти двух совпавших во времени революций? По мнению В.В. Согрина, степенью отступления от первоначальных принципов. Французский термидор был жестким, американский — мягким и не столько ущемлял демократию, сколько отдавал ее под контроль элиты[11]. Это отличие вполне объясняется различной степенью радикализма двух революций. Но оно не единственное.

Конкретные задачи, стоявшие перед термидорианцами, отличались от тех, которые приходилось решать федералистам, творцам конституции 1787 г. Некоторыми чертами (однопалатность, отсутствие главы исполнительной власти и сосредоточение исполнительной власти в парламентских комитетах) Континентальный конгресс напоминал якобинский Конвент, но это сходство было чисто внешним. К политическому кризису в стране привела не жесткость центральной власти, а ее слабость, связанная с аномально большой ролью в управлении отдельных штатов. Экономика молодой республики страдала не от избытка государственного регулирования, как это было во Франции, а от его недостатка. И только в плане социальном задача была та же — ограничить влияние на управление экстремистских плебейских течений, не допустив при этом контрреволюции.

Общим для федералистов и термидорианцев было стремление «отредактировать роман революции», привести государственное устройство и экономику своих стран в соответствие с нормой буржуазного развития, закрепить завоевания революции, но в то же время уйти от эксцессов революционного периода.

В области государственного устройства во Франции термидор разрушил режим “деспотизма свободы”, провозглашенный при якобинцах. Этот режим отличался тем, что диктаторские полномочия осуществляли два парламентских комитета — Комитеты общественного спасения и общественной безопасности, подчинившие своему контролю и министерства и Конвент. Власть Комитетов общественного спасения и общественной безопасности кончилась вскоре после переворота 9 термидора. Конституция 1795 г. (III года республики)[12] сохранила ряд базовых принципов государственного устройства, свойственных якобинской политической теории: республиканизм, концепцию унитарной (единой и неделимой) республики, коллективность исполнительной власти и ее подчиненность власти законодательной. В то же время конституция 1795 г. обеспечивала ряд мер, которые, по мнению ее составителей, предупреждали возврат к политической практике якобинцев. Так, парламенту запрещалось создавать постоянные комитеты (ст. 67); возможность парламента накладывать наказания на своих членов была ограничена (ст. 63). Принцип разделения властей не только восстанавливался, но и доводился до крайних пределов. “Общественные гарантии не могут существовать, если не установлено разделение властей, если их пределы не определены и если ответственность должностных лиц государства не обеспечена”, — гласила Декларация прав 1795 г. (ст. 22). Для обеспечения разделения властей вводилось, в частности, такое новое для Франции явление, как двухпалатный парламент[13]. При этом нижняя палата (Совет пятисот) обладала исключительным правом законодательной инициативы, а право принимать или отвергать законы принадлежало верхней палате (Совету старейшин) (ст. 76, 77, 86, 92, 100). Верховный исполнительный орган (Директория) был, как уже говорилось, коллективным. Директория состояла из пяти человек, избираемых Советом старейшин из числа кандидатур, предложенных Советом пятисот (ст. 133). Вопреки общераспространенному убеждению объем ее полномочий был ничуть не меньше, чем у Комитета общественного спасения[14], и не случайно злые языки именовали ее «королем в пяти томах». Директория распоряжалась вооруженными силами, назначала главнокомандующих и министров. Через своих комиссаров она контролировала местные административные органы. Если Директория “получала сведения о создании какого-либо заговора», она могла производить аресты и допросы помимо обычных правоохранительных органов (ст. 144—147, 191, 192, 194—198). Над всей этой огромной силой законодательный корпус не имел никакой власти; он мог воздействовать только непосредственно на Директорию. Но и Директория, при всей широте своих полномочий, не имела никаких законных средств влияния на парламент. В результате у Директории были и поводы и возможности силой навязывать законодательной власти свою волю, и это было одно из самых слабых мест термидорианской конституции[15].

Еще одной гарантией против “возвращения Робеспьера» представлялся принцип ротации, т.е. периодической смены всех занимающих государственные должности лиц. Уже 11 термидора он был установлен в отношении правительственных комитетов[16]. По конституции 1795 г. обе палаты парламента ежегодно обновлялись на треть (ст. 53), а Директория – на одну пятую (ст. 137). Председатель каждой из палат переизбирался каждый месяц (ст. 61), а председатель Директории — каждые три месяца (ст. 141). Перед избранием депутата на третий срок должно было пройти два года (ст. 54, 55); директор, покинувший свой пост, мог быть избран вновь через пять лет (ст. 137). Недостатком ротации было то, что она закрепляла текучесть состава правительства и связанную с этим нестабильность.

Декларация прав и конституция 1795 г. провозглашали также ряд прав и свобод, казавшихся их авторам важнейшими. В число основных прав человека входили: свобода, равенство (конечно, в виду имелось не имущественное, а политическое равенство), безопасность и собственность (ст. 1 Декларации прав). Основными свободами провозглашались свобода печати, совести и собственности (ст. 353, 354, 358). Характерно, впрочем, что термидорианская декларация прав не включала в отличие от якобинской ни права на образование, ни права на труд, ни права на “национальную благотворительность”, ни, разумеется, права на восстание[17].

Немало сделали термидорианцы для уничтожения машины якобинского террора. “Большой террор” окончился 14 термидора, т.е. через четыре дня после казни Робеспьера. Революционный трибунал перестал функционировать, а общественный обвинитель А.К. Фукье-Тенвиль, ставший символом террора, был отправлен на гильотину[18].

В Америке нормализация политической структуры общества приняла иные формы. М. Дженсен определял линии политического развития Американской революции следующим образом: в 1776 г. власть перешла от центрального правительства в Лондоне в руки штатов; в 1787 г. – обратный процесс, власть возвращается к центральному правительству, но только уже национальному[19]. Принятая в 1781 г. конституция (Статьи Конфедерации и вечного союза) создавала в качестве центральной власти однопалатный парламент — Континентальный конгресс, в котором каждый штат имел один голос. Как и французский Конвент, Континентальный конгресс осуществлял исполнительную власть через свои комитеты. Но в отличие от Конвента он не имел в своем распоряжении реальных рычагов управления и в важнейших вопросах целиком зависел от штатов. Конституция 1787 г.[20] учредила систему разделения властей, их взаимных сдержек и противовесов. В США эта система несколько отличалась от французской. Если во Французской республике наиболее сильной ветвью власти была законодательная, то конституция США делала перевес в сторону власти исполнительной. В отличие от французской модели эта власть не была коллективной; президент не избирался Конгрессом и не зависел от него. Требование двух третей голосов обеих палат как для преодоления президентского вето (право, которого Директория не имела), так и для отстранения президента от должности надежно защищало исполнительную власть от законодательной (ст. 1, разд. 2, 3, 7; ст. 2, разд. 1, 4). Это различие объяснялось специфическими условиями Америки. Во Франции основную проблему представляло всевластие комитетов Конвента. В Америке же отход от принципов Просвещения заключался в чрезмерной роли легислатур в системе управления штатов. Т. Джефферсон писал о конституции Виргинии: “Все полномочия правительства, законодательные, исполнительные и судебные, — в руках законодательного органа. Концентрация их в одних и тех же руках — в точности определение деспотического правления»[21]. Отсюда представление о необходимости противовеса в лице сильной исполнительной власти.

Характерная черта структуры конгресса – бикамерализм для Америки не был новшеством; двухпалатными были легислатуры большинства штатов. Стремление к умеренности и стабильности отражалось не в самом существовании верхней палаты, а в резком увеличении срока полномочий обеих палат (ст. 1, разд. 2, 3). Поскольку целью “отцов-основателей” было не ослабление, а усиление центральной власти, не были специально оговорены принципы ротации. А. Гамильтон позднее писал о недостатках этого принципа: «Честолюбец, оказавшийся на вершине почета в своей стране, бросит взор в будущее и узрит момент, когда ему придется спуститься с неслыханной высоты. Он сообразит, что никакие заслуги не спасут его от нежелательного возврата вспять. В этих условиях он… скорее попытается с любым риском для себя продлить свою власть, чем если бы у него была возможность достичь той же цели, выполняя свой долг»[22].

Очень важным моментом для союза, еще недавно состоявшего из 13 независимых государств, было перераспределение власти между центральным правительством и штатами. Конгресс получил возможность регулировать законодательство штатов; штаты потеряли право вести самостоятельно внешнюю политику и выдавать каперские свидетельства. Они подчинялись контролю конгресса и в ряде экономических вопросов, о чем речь пойдет ниже (ст. 1, разд. 10).

Проблема нарушения прав человека и тем более проблема террора в США не стояли так остро, как во Франции. Правда, в период Войны за независимость легислатуры ряда штатов принимали законы, живо напоминающие печально известный “закон о подозрительных”. Например, легислатура Массачусетса в 1776 г. издала закон о привлечении к суду всякого, кто в публичном выступлении или в частном разговоре будет отговаривать кого-либо от поддержки Декларации независимости или попытается оправдать позицию англичан. В качестве наказания предусматривались штраф или тюремное заключение[23]. Имели место и случаи стихийного террора народных “низов». Но все это не шло ни в какое сравнение с чудовищным маховиком якобинского террора. После окончания Войны за независимость эти явления сошли на нет. Поэтому федеральная конституция почти не уделяла вопросам прав человека внимания, и даже Билль о правах был вписан в нее не сразу. «Отцы-основатели» сочли нужным оговорить только, что ни конгресс, ни легислатуры штатов не имеют права издавать билли о наказании за измену (bills of attainder) или законы с обратной силой, а также раздавать дворянские титулы (ст. 1, разд. 9, 10). Конгресс также не мог приостановить действие Habeas Corpus Act, за исключением случаев восстания или иностранного вторжения (ст. 1, разд. 9).

Таким образом, можно отметить, что конституция США 1787 г. стремилась создать правительство сильное и эффективное, не отступая при этом от демократических принципов построения государства. Французская же конституция 1795 г., разрушившая жесткую систему управления, не отвечавшую принципам классической демократии, не создала новой стабильности. Директория на практике оказалась очень слабым правительством, несмотря на всю власть, которую имела формально. Причины этого лежали во многом вне самой конституции. Для их выяснения нужен анализ иных аспектов термидора.

Еще одна задача термидора как этапа развития революции – переход от чрезвычайных мер в экономике к саморегуляции.

Во Франции якобинцы создали систему управляемой экономики, которая поддерживалась во многом с помощью террора. Основными чертами этой системы были: максимум цен и заработной платы, реквизиции, государственная монополия внешней торговли, создание государственных мануфактур, производивших оружие. Ориентированное на рынок производство в этих условиях теряло смысл.

В большой мере максимум цен рухнул независимо от сознательных усилий термидорианцев. Еще до официальной его отмены, через два-три месяца после переворота 9 термидора, нарушения максимума стали массовыми[24]. Справиться с “черным рынком» без применения гильотины оказалось невозможным. В декабре 1794 г. максимум был окончательно уничтожен. Были отменены и другие меры управления экономикой[25]. Конституция 1795 г. закрепила свободу торговли официально (ст. 355). Мир еще не был заключен, а экономическая политика термидорианцев разрушила систему снабжения армий. Весной 1795 г. Французская республика была вынуждена приостановить военные действия[26]. Позже был найден новый источник покрытия военных расходов — беззастенчивый грабеж покоренных стран. Связанная с отменой максимума стремительная инфляция бумажных денег (ассигнатов) тяжело отразилась и на рядовых потребителях, и на бюджете государства. Весной 1796 г. инфляция достигла таких масштабов, что даже нищие не принимали подаяния бумажными деньгами[27]. Стабилизировать финансы так и не удалось в течение всего рассматриваемого периода. После краха ассигната инфляция сменилась катастрофической дефляцией. Собрать налоги не удавалось. Директория оказалась таким же “правительством без кошелька”, каким был Континентальный конгресс.

Америке также пришлось столкнуться с проблемой неконтролируемой инфляции бумажных денег. Для того чтобы как-то удержать курс национальной валюты, во время Войны за независимость во многих штатах пытались установить максимум цен и заработной платы, но эти эксперименты не были повсеместным явлением и чаще кончались неудачей, во многом из-за их местного характера. Купцы, не желавшие терять прибыль, вывозили товары за пределы районов действия максимума, в том числе в другие страны. Конгресс ответил на это ограничением экспорта важнейших видов товаров и регламентацией торговли между штатами[28], но у него не было власти для реализации этих решений.

Однако противоречащие свободному предпринимательству и свободе торговле меры потерпели крах задолго до принятия федеральной конституции. Но отмена бумажных денег в 1781 г. привела к другой крайности – огромной дефляции. Бюджетный дефицит также оставался проблемой. Финансирование конгресса осуществлялось за счет “реквизиций» — добровольных взносов штатов, которые Нью-Джерси открыто саботировал, а остальные штаты выплачивали крайне нерегулярно. 10 октября 1782 г. в газете «Нью-Йорк Покет» появилось такое объявление: “Нижеподписавшийся не получил ничего в счет квоты этого штата за этот год. Александр Гамильтон, сборщик континентальных налогов”[29]. Попытка Р. Морриса создать федеральную налоговую систему «разбилась» о сопротивлении штатов. Конституция 1787 г. означала значительную централизацию экономической жизни. Она предоставляла конгрессу право налагать и собирать различные виды налогов и выплачивать займы; регулировать внешнюю торговлю и торговлю между штатами. Штаты теряли право производить эмиссии. Конгрессу также вменялось в обязанность строить почтовые дороги, поощрять “развитие наук и полезных ремесел» (ст. 1, разд. 7, 10). Это открывало дорогу к протекционистской программе А. Гамильтона. В целом вмешательство государства в экономику усилилось, а не ослабло, как во Франции.

Наконец, третья задача термидора. Революция отличается от обычного состояния общества тем, что влияние масс на управление государством резко возрастает. Это явление в определенной мере аномально. И задача термидора — ввести народные движения в отведенные им рамки, не допуская в то же время контрреволюции.

Вот здесь французский термидор показал себя, по определению В.В. Согрина, “жестким”. Провозглашенный якобинцами суверенитет народа трансформировался в конституции 1795 г. в суверенитет граждан, а понятие «гражданин” сузилось. Гражданином признавался только налогоплательщик (ст. 8). Прямые выборы парламентариев были заменены двухстепенными. При этом если имущественный ценз для избирателей — условие уплаты налогов — был сравнительно невысок, то выборщик должен был обладать собственностью, приносящей доход, эквивалентный 150—200 рабочим дням (ст. 35). “Страна, где управляют несобственники, пребывает в первобытном состоянии», – говорил один из авторов термидорианской конституции, Ф.А. Буасси д’Англа[30].

Возможность санкюлотов влиять на политику вне системы выборов была ограничена еще в большей степени. В декабре 1794 г. был закрыт Якобинский клуб в Париже[31], а в августе 1795 г. упразднены народные общества[32]. Статьи 365 и 366 конституции 1795 г. предписывали рассеивать всякое вооруженное и даже невооруженное скопление народа с помощью вооруженной силы. И это были не пустые слова. Жерминаль, прериаль, процесс бабувистов показали, что в отношении леворадикальных групп термидорианцы готовы применять любые средства, включая гильотину.

Но и с роялистской оппозицией мириться не собирались, тем более что в условиях ослабления правительства, нищеты, голода, продолжавшейся войны угроза контрреволюции вновь стала реальной. Хотя “большой террор» закончился, а “подозрительные” были выпущены из тюрем, конституция 1795 г. закрепляла конфискованную собственность роялистов за ее новыми владельцами и запрещала эмигрантам возвращение во Францию (ст. 373, 374). Законы против вернувшихся эмигрантов оставались в силе, хотя смертная казнь для них была негласно заменена ссылкой[33].

В результате социальная база режима, из которой исключались и народ и аристократия, оказалась очень узкой, а гарантия того, что ни якобинская диктатура, ни абсолютная монархия не вернутся, временами казалась эфемерной.

Принятие конституции 1787 г. также означало определенный поворот в отношении к народу. Один из современников резюмировал это таким образом[34]:

1775 г.	1790 г.
Глас народа — глас Божий.	Демократия – это вулкан.
Права и привилегии народа.	Сдержки и противовесы.
Естественное равенство людей.	Хорошее происхождение.
Свобода.	Собственность.
Свободные и соединенные штаты Северной Америки.	Национальное правительство.

Однако, несмотря на подобные перемены во взглядах умеренных деятелей, конституция 1787 г. ни в коей мере не была прямым покушением на демократию. Вообще попытки доказать ее недемократичность не выглядят убедительно. Она создавала сильную центральную власть, но на основе демократического принципа разделения властей. Она не давала права голоса неимущим, рабам, индейцам, женщинам, но закрепляла установленную революцией норму. Наконец, она не отменяла рабство, но запрещала ввоз рабов в США после 1808 г. Единственный ее “термидорианский” элемент – это право федерального правительства использовать милицию для подавления восстаний (ст. 1, разд. 8). Но это было не нововведением со стороны федеральной конституции, а лишь передачей федеральному правительству полномочия, которым уже пользовались штаты при подавлении восстания Д. Шейса. Во время президентства Дж. Вашингтона имели место конфликты федерального правительства и фермеров (“мятеж из-за виски» в 1794 г.), однако конфликт был решен без применения крайних мер[35].

В отношении контрреволюционеров — лоялистов — американский термидор также оказался мягче французского. Статьи 5 и 6 Парижского мира 1783 г. предусматривали возвращение конфискованного имущества лоялистов, не участвовавших в военных действиях против США, и гарантировали всем им без различия возможность возвращения на родину. Конечно, не все бывшие лоялисты смогли восстановить свое положение в послевоенной Америке: их нередко встречали недоброжелательно. И все же многие из них жили в США, пользуясь всеми конституционными гарантиями, и составляли заметную часть лагеря федералистов[36].

Все это создавало для администрации Вашингтона значительно более широкую социальную базу, чем та, которой пользовалась Директория.

Итак, даже неполный анализ завершающих фаз Американской и Французской революций показывает, что различие их состояло не только в степени “жесткости”, но и в направлении и в результатах политики термидорианцев и федералистов. Во Франции термидор разрушил жесткую стабильную систему управления государством и регулирования экономики. Однако действительного возвращения к либеральным ценностям не произошло. Директория была вынуждена ограничивать свободу печати, нарушать положения конституции, прибегать даже к откровенному политическому террору[37]. Отсутствие поддержки большинства населения, экономическая и политическая нестабильность созданного термидором режима вызвали необходимость брюмерианского переворота.

В Америке принятие конституции 1787 г. означало создание эффективного центрального правительства, способного вывести страну из политического и экономического кризиса. Если соотносить американские реалии с терминами Французской революции, то можно сказать, что конституция 1787 г. сыграла роль и термидора и брюмера. Таким образом, она не только спасла союз 13 штатов от распада, но и предотвратила установление в США военной диктатуры бонапартистского типа. Наполеон в Америке был просто не нужен.