PLURIBUS ИЛИ UNUM?* Этническая идентичность в ранней колониальной Британской Америке

Дж. П. Грин
(Ун-т Джонса Гопкинса, Балтимор, США)

Территория, ставшая в 1776 г. Соединенными Штатами Америки, была заселена выходцами из трех групп: 1) аборигены, обитавшие на этих землях задолго до того, как европейцы в конце XV в. открыли для себя Америку, породив этим впоследствии постоянное соперничество между Старым и Новым Светом; 2) начиная с XVII в. европейцы, которые прибывали в колонии Английской, или (после 1707 г.) Британской, Северной Америки¹*; 3) африканские рабы, насильно перевезенные в Новый Свет, чтобы обеспечить рабочей силой новые хозяйственные предприятия, основанные в Америке под эгидой и контролем европейцев. Из двух крупномасштабных трансатлантических миграций иммигрантов в Британскую Америку — одна из Северо-Западной Европы и другая с западного побережья Африки – миграция из Африки была самой значительной. С 1680 г. до запрещения работорговли в 1807 г. около 3 млн африканцев пересекли Атлантику, чтобы попасть в Британские колонии в Америке; это в 3 раза больше числа европейцев, отправившихся в том же направлении[1]. Хотя большинство африканцев британские работорговцы везли в Британскую Вест-Индию, т.е. на острова, значительная их часть оседала в материковых колониях, особенно после 1680 г. Согласно последним подсчетам, в течение 75 лет до Американской революции число приезжавших на континент европейцев превышало число африканцев всего на 29 тыс. Из общего числа новоприбывших 585 800 человек африканцы составляли примерно 278 400, или 47,5%, а в период максимальной иммиграции (1730–1770) – более 50% всех новоприбывших с восточной стороны Атлантики[2].

Однако моей задачей в данном случае является анализ путей и способов ассимиляции в новых сообществах, созданных в Северной Америке в XVII–XVIII вв., европейских иммигрантов и их потомков, а не многочисленных и этнически разнообразных африканцев. Приблизительно 155–180 тыс. европейцев (большинство из них, по крайней мере 70%, были англичанами) осели в Североамериканских колониях в течение XVII в. Вероятно, почти 20 тыс. ирландцев были самой многочисленной не английской группой. Были также малочисленные группы валлийцев, 9–10 тыс. голландцев, заселявших Новые Нидерланды, около 1 тыс. шведов и финнов из колонии Новая Швеция в долине р. Делавэр, 2–3 тыс. французских гугенотов и незначительное число шотландцев и евреев, прибывших непосредственно из иберийского мира2*.

Из переселившихся в Новый Свет в 1700–1755 гг. европейцев только 44 100 (или 15%) из приблизительно 307 400 были англичанами, 55–56% — выходцами с Британских островов и, следовательно, тоже англоговорящими. 66 100 ирландцев из Северной Ирландии (Ольстер) составляли 21–22%; 42 500 из Южной Ирландии — около 14%; 35 300 шотландцев — 12%; 29 тыс. валлийцев — 9%. Самую многочисленную группу — 84 500, или около 27% общего числа переселенцев, представляли немцы. 5900, или 2%, – иммигранты из других мест континентальной Европы[3].

Как эти разные этнические группы относились друг к другу? До 1960-х годов преобладающей интерпретацией этого вопроса была теория “плавильного котла”. Француз Дж. Гектор Сент-Джон де Кревкер, прибывший в Канаду в качестве солдата во время Семилетней войны и поселившийся в графстве Орендж, колонии Нью-Йорк, по окончании войны, предложил первую и полную формулировку этой теории в своих “Письмах американского фермера”, опубликованных в Лондоне в 1782 г. В главе “Кто такой американец?” Кревкер на этот вопрос отвечал так: “Это либо европеец, либо потомок европейца с такой странной смесью крови, которую вы не найдете ни в одной другой стране. Я могу назвать вам семью, в которой дед был англичанином, его жена – голландкой, их сын женился на француженке, а их дети вступили в брак с представителями разных наций”. В Америке, заключает Кревкер, «выходцы из всех наций сплавились в новую породу людей, “фривольную смесь” англичан, шотландцев, ирландцев, французов, голландцев, немцев и шведов»[4].

Так Кревкер описывал общество, где прелести ассимиляции были настолько очевидны, что вновь прибывавшие поселенцы спешили сменить культурные традиции Старого Света на атрибуты новой культуры, что облегчало им присоединение к общей “гонке” за личным счастьем — императиву всех культур, образовавшихся на восточных берегах колониальной Британской Америки[5]. Живописуя желанный и привлекательный для всех европейцев образ Нового Света, Кревкер показал, как в стране изобилия, где усердие и низкие налоги способствовали быстрому продвижению “заслуженных людей” в ранг независимых собственников, где иммигранты всех состояний сначала “неосознанно”, а затем глубоко и осознанно привязались к новым условиям – климату, формам правления, языку, способам хозяйствования, к обычаям и обстоятельствам, важным для достижения успеха. В то же время в стремлении к индивидуальному счастью они быстро избавлялись от унаследованных ими культурных и религиозных предрассудков. Кревкер предполагал, что в таком культурном пространстве “ярмарка невест” все более освобождалась от этнических, религиозных, лингвистических и даже классовых ограничений. В результате это смешение постепенно сформировало новый народ. “Он, этот американец, — пишет Кревкер, — расстается со всеми своими предрассудками и манерами, обретая иные, диктуемые новым образом жизни… и новым положением, которое он занимает. Он становится американцем (просто), будучи принят в лоно нашей великой Альма Матер”[6].

Однако многие современники Кревкера не разделяли его восторгов по поводу эффективности описанного им процесса ассимиляции. В частности, значительный наплыв в Пенсильванию между 1730 и 1770 гг. германоязычного населения вызывал сомнения относительно способности колонии ассимилировать столько иноземцев и страх, что они могут поглотить и преобразовать саму местную культуру. Бенджамин Франклин, рьяный противник прибытия такого количества немцев в Пенсильванию, писал в марте 1751 г. из Нью-Йорка своему другу печатнику Джеймсу Паркеру, что Пенсильвания “через несколько лет может превратиться в немецкую колонию: не они будут изучать наш язык, а мы будем учить их язык, иначе нам придется жить как в иноземном государстве”[7]. “Зачем это пфальцграфское хамьё заполонило наши поселения, селясь вместе, ввело собственный язык и обычаи в ущерб нашим?” – спрашивал он в известном очерке “Наблюдения по поводу увеличения человечества, заселения стран и т.п.”, написанном позже в том же 1751 г. “Почему основанная англичанами Пенсильвания должна превратиться в чужеземную колонию? Немцев скоро будет так много, что они легко нас онемечат, тогда как следовало бы их англизировать, хотя они никогда не воспримут ни нашего языка, ни наших обычаев”[8].

Выражение Франклина селясь вместе предполагает не склонность к ассимиляции, а высокий уровень “клановости”, желание сохранить в Новом Свете свою культуру, максимально отгородившись от местной культуры. Франклин описал несколько типичных проявлений подобного поведения. “Только некоторые из их детей учат здесь английский язык, — жаловался он своему английскому приятелю Питеру Коллинсону. – Они привезли много книг из Германии; две из шести типографий в колонии — полностью немецкие, две — наполовину немецко-английские и только две — полностью английские. Они издают одну немецкую газету, другую наполовину немецкую. Объявления, предназначенные для всех колонистов, сейчас печатаются на голландском и английском; указатели на наших улицах написаны на обоих языках, но в некоторых местах исключительно на немецком. Недавно все свои сделки и другие юридические документы они стали оформлять на своем языке, который… разрешен в наших судах, слушания немецких дел в них настолько участились, что есть постоянная необходимость в переводчиках”[9].

Франклин и его британские современники считали чрезвычайно важным побороть “естественную” привязанность немцев “к собственному языку и обычаям”, приняв их в свою культурную среду, в то время как им по большей части были “чужды… наши законы и обычаи”, они предпочитали жить “в основном сами по себе… отдельно от всех”[10]. В начале 1750-х годов администрация колонии не раз выдвигала следующие требования: выселить немцев из Пенсильвании, лишить гражданских и военных чинов всех, кто не говорит на английском языке, ввести практику оформления всех юридических документов на английском, закрыть немецкие типографии, если они не печатают по крайней мере половины книг на английском, запретить ввоз немецких книг, создать финансовый стимул для смешанных браков и открыть английские бесплатные школы — главный инструмент социализации и ассимиляции в американском обществе с середины ХІХ в.[11]

Единственное из этих требований – учреждение школ — было реализовано и, казалось, сулило наилучшие перспективы для ассимиляции. В таких школах, как предсказывал друг Франклина преподобный Уильям Смит, провоуст нового колледжа Филадельфии, немецкие дети будут “заводить знакомства и связи, учить единый язык и вместе с манерами и обычаями усваивать такие ценности, как свобода, общее благо и единство нации”. Как “учит римская история, — доказывал Смит, — затем последуют смешанные браки, которые еще больше сплотят их вокруг общего интереса”[12]. И все же Франклин, хотя и поддерживал движение за основание англоязычных школ в областях, “плотно заселенных” немцами, по-прежнему опасался, что принадлежность “к столь разным национальным традициям” может помешать англичанам и немцам слиться в единый народ. “Немецкие женщины столь нелицеприятны английскому взору, — утверждал он, — что вряд ли удастся заставить англичан жениться на них. Да и немецкий идеал красоты вряд ли по вкусу нашим женщинам; плотная и сильная – такими словами немцы описывают симпатичную девушку, ибо достоинства жены у них определяются той работой, какую она способна выполнить”[13].

Итак, аргументы Франклина не согласуются с идеей “плавильного котла”, но явно согласуются с непреодолимым культурным плюрализмом. Эти два противоположных взгляда на иммиграционный опыт — Кревкера, сторонника идеи этнического смешивания, и Франклина, сторонника идеи этнического разделения, – могут служить отправным пунктом для пересмотра прежних взглядов на старую проблему, а именно была ли Америка местом pluribus (т.е. многих народов) или unum (единого народа).

* * *

Такой пересмотр следует начать с характеристики нескольких новых сообществ, которые оказались “хозяевами”, принимающими иммигрантов из Европы на протяжении колониальной эры. В последнюю четверть нашего столетия историки описывали эти общества не столько как группы отдельных колоний, сколько как серии частично сходных, но экономически и социокультурно раздельных регионов, каждый из которых характеризовался общими способами заселения и хозяйственной деятельности. Четырьмя главными районами (соответственно в порядке их заселения) были следующие: Чезапик, включавший Вирджинию, Мэриленд и северную часть Северной Каролины, с его акцентом на выращивание табака, склонностью к рассеянному заселению и почти повсеместным использованием труда рабов; Новая Англия, в которую вошли Массачусетс, Коннектикут, Род-Айленд и Нью-Гемпшир, с ее ориентацией на натуральное хозяйство, рыбную ловлю, морской и лесной промыслы, внешнюю торговлю, с ее особенным (по сравнению с другими современными Британскими колониями) пуританским соблюдением религиозных и социальных правил; Срединные колонии — Нью-Йорк, Нью-Джерси, Делавэр и Пенсильвания, занимавшиеся производством зерна и мяса; Глубокий Юг, под которым понимали земли Южной Каролины, южной части Северной Каролины и Джорджии, с его ориентацией на коммерческие культуры, выращенные рабами, такие, как рис, индиго, и на все, что требовалось флоту. Чезапикские колонии и Новая Англия в первой половине XVII в. были заселены преимущественно англичанами, в то время как Срединные колонии, вначале голландские или шведские (остававшиеся вне английского контроля вплоть до 1660-х годов), а также когда-то испанский Глубокий Юг (поток англичан хлынул сюда тоже после 1660-х годов) всегда имели более разнообразное этническое население — голландцев, шведов и финнов, уже обитавших в долинах Гудзона и Делавэра, значительное число валлийцев и ирландцев, меньше — шотландцев и франко- и немецкоязычных протестантов, а также малочисленные группы испанских (не говорящих на голландском) и португальских евреев.

Позволю себе три общих замечания по поводу освоения этих районов и составлявших их колоний. Первое. Каждый район следует рассматривать как некое самостоятельное общество, образованное группой основателей, которые, завладев землей, изыскивали свои способы выживания, преобразовывая для собственной и общей пользы природный и социальный ландшафт, вырабатывали политические, юридические и прочие общественные нормы, соответствующие их положению и взглядам. Иммигранты “первой… волны”, прибывшие на прежде незаселенную — или, лучше сказать, ставшую таковой после уничтожения местного населения — территорию в качестве ее собственников” составили то, что социолог Джон Портер назвал “хартийными” группами, так как они и их непосредственные потомки или преемники “должны были сказать главное” о природе создаваемого ими общества[14]3*. Таким образом, первые поселенцы сыграли чрезвычайно важную роль, определив на долгие годы жизненный уклад той или иной колонии. Так как даже во второй половине XVII в. все они в основном были англичанами и пользовались покровительством короны как агенты английской культуры, то все, что они создавали на новом месте, было узнаваемо английским. Их связь с тем большим атлантическим миром, в котором старая Англия являлась общепризнанным политическим, экономическим, культурным и духовным центром, никогда не прерывалась, а значит, все эти культурные микроочаги не были ни испанскими, ни португальскими, ни французскими, ни голландскими, ни индейскими, ни африканскими, все они являлись исключительно английскими или, после 1707 г., британскими.

Второе замечание. Отцы-основатели прибыли в Новый Свет из разных районов Англии. В ранний период истории4* Англию населяли люди, говорившие на одном языке, хотя и на многих его диалектах, жившие в государстве, по сути, с единой юридической системой, хотя и в разных условиях и в очень отличающихся местных культурах (отдельные графства даже имели собственные политические и юридические институты). В результате понятие “английский” было не более чем широко трактуемой и очень спорной категорией, которая включала в себя некое смешение разных местных культур. По мере того как переселенцы из разных районов Англии адаптировались к новому физическому пространству Северной Америки и “привносили” туда свой вариант провинциальной английской культуры, им нередко приходилось договариваться друг с другом о том, что следует понимать под словом “английский”.

Как и последующие иммигранты из Европы, а также из Африки и Вест-Индии, первые английские иммигранты переживали процесс, который историки нового времени назвали “этнизацией”. Согласно этой концепции, группы иммигрантов, принадлежащие к одной национальной культуре, к моменту их прибытия в Америку были зачастую расколоты и не являлись носителями обычаев Старого Света, характерных для всех сегментов той культуры. К согласию, которое связывало бы их в единую этническую группу, они приходили постепенно, исключительно на американской почве; и главные составляющие этих связей были зачастую так же чужды последующим иммигрантам из той же национальной группы, как и первым поселенцам[15]. Лишь шотландцы из Ольстера представляли исключение из этого правила.

Третье замечание. Все последующие группы иммигрантов из Англии, континентальной Европы или из других частей Америки, оказываясь в Новом Свете, ступали на уже сложившуюся политическую, юридическую, социальную и культурную почву, так что им ничего не оставалось, кроме как ассимилироваться или “этнизироваться”. Насколько та или иная группа могла сохранять свою этническую принадлежность, зависело от ряда переменных, о которых будет сказано позже. На протяжении колониальной эры большинство британских и европейских иммигрантов стремились не столько к этнизации, сколько к ассимиляции, точнее, к аккомодации. Случайно или под влиянием доминирующей местной культуры, но они, как некогда рассеянные национальные или доэтнические группы первых поселенцев, в конце концов тоже “этнизировались”. Кроме того, они пришли к осознанию, что культура и традиции Старого Света как ничто иное способствуют сплочению их в “этническую” группу.

Принципиальным исключением, где “хартийная” культура являлась не английской, а голландской, был Нью-Йорк. Население Новых Нидерландов этнически и конфессионально всегда было смешанным. Прибывшее в Новый Свет из многих прилегающих к Нидерландам областей (франкоязычных валлонов, рейнландских немцев, немногочисленных шотландцев и иберийских евреев) в основном оно все же было “голландским”[16], что в значительной степени явилось результатом этнизации. Изменяя ландшафт, вводя “институты, законы и обычаи”, практику общения с туземным населением и привезенными африканцами, а избирательно и другие культурные традиции их родины, эта “хартийная” группа, как отметила Джойс Гудфренд, пустила на новом месте глубокие корни[17]. Когда же англичане в 1664 г. захватили Новые Нидерланды, они столкнулись с культурой, которая уже крепко здесь обосновалась и оказалась тем своеобразным фоном, в противовес которому они и определяли свою “английскость”, зачастую навязывая ей английские культурные традиции.

Этот процесс “навязывания” в форме соперничества продолжался в течение семи-восьми десятилетий. Джон Мюррин назвал “батавизацией” стремление голландских поселенцев вопреки английскому давлению придерживаться голландских обычаев. Контроль над публичной сферой помог англичанам в этом соперничестве. Английский язык очень скоро обрел статус официального, государственные структуры, в частности суды, были реорганизованы на английский манер, торговля переориентирована на англоязычный мир. Не имея достаточно средств для контроля над личной сферой, англичане не пытались искоренить голландские обычаи и традиции, позволяя им “существовать без помех”. По этой причине значительное голландское население Нью-Йорка оказалось, по словам Гудфренд, “обязанным сделать только минимальные уступки самому факту существования английского правительства”. “Обезопасив свою семейную и церковную жизнь”, голландцы смирились с соседством англичан, которые, вряд ли того желая, заставили их осознать свою “голландскость” и усилили привязанность к их “собственным обычаям и ценностям”[18].

Несмотря на устойчивый рост численности британского населения и навязывание английской культуры, “голландский образ жизни” в Нью-Йорке оставался жизнеспособным вплоть до XVIII в. С помощью реформированной (кальвинистской) церкви, обеспечивающей институционную основу, голландские общины и отдельные семьи ограждали себя от влияний извне. И в сельской местности, и в городе 80% голландских женщин и 100% голландских мужчин до 1700 г. по-прежнему выбирали себе супругов из собственной этнической среды. В 1690-е годы привычное голландское совместное завещание о наследовании собственности, сделанное обоими супругами и гарантировавшее вдовам право контроля над наследуемым имуществом в течение всей их жизни, еще не вытеснило английское завещение, которое составлялось исключительно мужем и далеко не всегда (в отличие от голландского) учитывало интересы обоих супругов. Точно так же, хотя все большее число голландцев овладевали навыками английской речи, познавая премудрости английской юриспруденции и деловой практики, дома и в церкви в эти годы они предпочитали говорить на родном языке[19].

В 1710–1750 гг. британцы в Новом Свете количественно доминировали, общественная жизнь все более “англизировалась”, и голландцы уже не без труда сохраняли свою этническую идентичность[20]. Правда, они продолжали строить в голландском стиле дома и посещать реформированную церковь, но и этот бастион “голландскости” постоянно терял своих членов. Стремясь обеспечить своим детям положение в обществе, голландцы давали им английское образование. К середине XVIII в. голландская молодежь говорила в основном на английском, голландский оставался уделом пожилых людей. После 1700 г. голландские мужчины и женщины в общей массе перестают следовать принципу “этнической исключительности в выборе партнеров для брака”[21]. К 1750-м годам большинство мужчин-завещателей, подражая английским соседям, устанавливают контроль над имуществом, обеспечивая таким образом наследством детей и ограничивая контроль вдов над собственностью. Другими словами, эгалитарная голландская практика наследования с ее защитой интересов женщины предается забвению. В сущности, в открытом экономическом пространстве Нью-Йорка голландцы просто ассимилировались в единую культуру, которая, по определению английского права и под патронажем английских политических институтов, требовала контроля мужчины над собственностью в браке, свободного “рынка невест” и хозяйственной самодостаточности семейной земельной собственности[22].

Пример голландцев в Нью-Йорке, как и везде в Срединных колониях, иллюстрирует три дополняющих друг друга процесса, которые в последующем будут повторены в опыте большинства неанглийских иммигрантов в Северной Америке в XVIII в.: 1) постепенное приспособление к общественным структурам и нормам, созданным англичанами; 2) широкие рамки личной свободы, в пределах которых люди могли жить согласно индивидуальным или групповым ценностям; 3) постоянная ассимиляция в доминирующую английскую культуру, допускающую различные проявления этнической идентичности. Богатые голландцы-горожане ассимилировались гораздо быстрее, чем их мало преуспевшие соотечественники из сельской местности, которые даже в конце XVIII в. соблюдали обычаи дедов и отцов.

Новая Швеция была еще одной колонией, где “хартийная” культура не являлась результатом деятельности англичан или британцев и опыт шведских и финских поселенцев и их потомков значительно отличался от опыта голландцев. Уже находясь под властью голландцев во время английского завоевания Новых Нидерландов в 1664 г. и включения их в колонии Пенсильванию и Делавэр в 1680 г., шведы и финны, жившие в долине реки Делавэр, растворились в окружавшем их численно превосходящем британском населении. К 1750 г. финский язык полностью исчез, и потомки финнов, по замечанию шведского натуралиста Петера Кальма, “превратились в англичан”. Более многочисленные по сравнению с финнами шведы дольше держались своего языка и обычаев. Примерно через два десятилетия во время своего путешествия по Северной Америке Кальм обнаружил, что многие шведы все еще помнят родной язык, а дома даже говорят на шведском, но английский стал их “главным языком”, и большинство шведов стыдились говорить на родном языке из боязни, что тогда их не будут воспринимать как настоящих англичан. Вместе с резким увеличением числа смешанных браков между шведами и соседями-англичанами и полным обезличиванием Шведской лютеранской церкви, ставшей в первой половине XVIII в. англиканской, забвение родного языка — свидетельство не только трудностей, испытываемых небольшой группой людей, оказавшихся в плену другой культуры, но и, возможно, привлекательности этой культуры[23].

* * *

В отличие от голландских и скандинавских поселенцев из долин Гудзона и Делавэра европейские иммигранты, прибывшие в Северную Америку между 1680 и 1775 гг., оказались в уже сложившейся английской культурной среде, к которой они должны были приспосабливаться. Этих иммигрантов можно поделить на четыре группы. Первая группа — это несколько тысяч каторжников, приговоренных британскими судами к ссылке в колонии на длительные сроки в качестве кабальных слуг. Вторая – отчаявшиеся люди, чей крайне бедственный социальный статус в Британии вынудил их отправиться на заработки в Новый Свет. Третья группа – бежавшие от войн и религиозных преследований, чтобы начать в Америке новую жизнь. Четвертая группа — так называемые преуспевающие иммигранты, люди со средствами и способностями, надеявшиеся их максимально в Новом Свете реализовать.

С 1680-х годов лица, которым английская корона передала права на владение колониями или их значительными частями, и лица, которым колониальные правительства пожаловали большие участки земли, активно содействовали рекрутированию британских и европейских иммигрантов-протестантов из всех трех “добровольных” категорий. Они давали деньги на издание пропагандистских брошюр на многих языках, в которых рассказывалось о преимуществах жизни в колониях, где якобы не существовало бедности, где свободных люди, мало работая, не голодали, а трудолюбивые обретали семью, независимость и даже богатство. Согласно этим описаниям, в колониях царили демократия, религиозная терпимость, свобода от всех видов угнетения и юридических ограничений, характерных для Старого Света. Кроме того, правительства колоний приняли законы о натурализации, гарантировавшие потенциальным переселенцам-протестантам все права гражданства английских колонистов, законы вступили в силу после одобрения британским парламентом в 1740 г. Акта о натурализации. По сути, целью официальной пропаганды было привлечь всех желающих протестантов из Европы, включая тех, кто не преуспел в Старом Свете, и направить их средства, способности, предприимчивость и усердие на достижение счастья в Новом Свете[24]. Чтобы самореализоваться, обрести счастье, улучшить свое материальное и социальное положение, нужно было максимально участвовать в создании нового государства. Но как показали современные исследователи[25] – Джон Балтер, Стефани Вулф, А.Г. Роубер, Марианна Воукек, Герман Велленрейтер и Неда Лэндзмена, — основываясь на опыте разных этнических групп, в частности французских гугенотов, немцев, шотландцев, скорость и степень ассимиляции, приспособления или, напротив, сопротивления той или иной этнической группы поглощению в новую незнакомую культуру значительно различались и зависели от набора существенных переменных. Их десять:

1) размер группы: многочисленные группы имели больше возможностей сопротивляться ассимиляции;

2) места и способы заселения: группы, селившиеся компактно, в частности в этнических однородных городских районах, могли сопротивляться ассимиляции эффективнее, чем те, кто рассеивался среди местного населения;

3) язык: незнание английского языка затрудняло и замедляло ассимиляцию;

4) соотношение полов: те, кто прибывал в Новый Свет в семейных группах или без особого численного преимущества мужчин над женщинами, могли обеспечить необходимый для сохранения этнической целостности группы баланс;

5) степень постоянного контакта с родной культурой: поддержание родственных, финансовых, общинных и религиозных связей способствовало сохранению той или иной группой этнических корней;

6) вера: группы, стремившиеся вопреки всему сохранить чистоту своей церкви, как правило, были этнически сплоченными;

7) степень клановости: группы культур, демонстрировавшие клановое поведение, имели больше шансов обустроиться в Новом Свете;

8) отношение местного населения: местное население, нетерпимое к альтернативным формам поведения, могло вынудить либо ассимилировать, либо повысить уровень этнического самосознания новоприбывших;

9) враг внутри колонии: соседство представителей иных культур — американских индейцев, африканцев (или афроамериканцев) — постепенно приводило к стиранию и исчезновению различий среди групп европейского происхождения;

10) враг за пределами колонии: опасность нападения со стороны соседей из испанских или французских колоний усиливала ассимиляцию внутри новых американских сообществ.

Как эти переменные действовали – ускоряя или замедляя ассимиляцию в колониях Северной Америки, можно проиллюстрировать на примере трех этнических групп — наиболее ассимилированных французских гугенотов, почти так же, как они, ассимилированных ското-ирландцев5* и менее всего ассимилированных немцев. При этом я остановлюсь на самых важных, на мой взгляд, аспектах: сохранение языка, конфессиональная принадлежность, практика наследования собственности и выбор в браке.

5000, а может быть менее 3000, французских гугенотов являлись первой и самой малочисленной группой среди неанглийских иммигрантов из Европы в Северной Америке. В отличие от последующих групп немецких, шотландских и североирландских иммигрантов, которые селились в изолированной сельской местности и мало общались с другими национальными группами, бежавшие из Франции гугеноты в течение двух десятилетий после отмены Нантского эдикта в 1685 г.6* селились в основном в Южной Каролине, Нью-Йорке и Новой Англии и стремились жить в близком контакте с англичанами, часто в городах. Хотя гугеноты, обитавшие в маленьких сельских анклавах, таких, как Нью-Рошель или Нью-Платц в Нью-Йорке, дольше других сохраняли этнические связи, в целом ассимиляция и разобщенность были для них характерны в Новом Свете повсюду. Они очень быстро выучили английский язык и с такой легкостью заключали браки вне своей этнической группы, что Джон Батлер назвал эту “легкость” “экзогамной лихорадкой”. В 1720-е годы 60% гугенотов Южной Каролины вступали в брак с гугенотами, в 1760-е годы — 90%. В Нью-Йорке в 1690-е годы 40% гугенотов заключали экзогамные браки, в 1750–1760-е – почти 90%. В Бостоне в 1740-е годы эта цифра составила почти 97%.

Вначале заселения британских колоний в Северной Америке протестантские церкви служили основой для этнической сплоченности иммигрантов, но к 1750 г. здесь функционировали только две французские конгрегации, другие либо превратились в англиканские церкви, либо распустились, после того как их паства перешла в конгрегационалистскую церковь в Бостоне и в англиканскую в Южной Каролине и Нью-Йорке. Еще ранее преуспевающие гугеноты, такие, как Маниго в Южной Каролине, де Ланси в Нью-Йорке или Фаней в Массачусетсе, полностью включились в политическую и экономическую жизнь колоний. Ни одна другая этническая группа не претерпела такой “быстрой социальной и религиозной дезинтеграции” в колониальную эру. Согласно теории Кревкера, французские гугеноты буквально растворились в общем населении[26].

Ольстерских шотландцев, иммигрировавших в Новый Свет, было в 12, а по другим данным в 20 раз больше, чем гугенотов. Между 1680 г. — первой волной иммиграции — и 1775 г. эта цифра, по последним подсчетам, составила 75 тыс. человек. Предки шотландцев, которые жили в Ольстере с первых десятилетий XVII в., несмотря на какое-то число смешанных браков, отличались от двух основных этнических групп, населявших Ольстер, — от коренных гэлоязычных ирландцев-католиков, понемногу переходивших к оседлой жизни, и от англичан, которые предпочитали епископальную форму протестантизма, тогда как шотландцы — пресвитерианскую.

Несмотря на то что в XVII в. шотландские общины в Британской Америке постоянно пополнялись новыми иммигрантами, в частности из Нижней Шотландии, большинство современных историков сходятся на том, что шотландцы из Ольстера создали собственную, отличную от культуры обитателей Нижней Шотландии культуру. Основа этой отличной культуры — своего рода “осадный менталитет”, который, скорее всего, не что иное, как реакция на сопротивление коренных ирландцев захвату шотландцами их земель. Четыре-пять поколений шотландцев прожили затем на этих землях более 100 лет. За это время они приспособились к тем правовым и политическим нормам, посредством которых англичане управляли Ольстером. Таким образом, от большинства иммигрантов-европейцев ольстерские шотландцы отличались тем, что, задолго до того как отправиться в Америку, уже выделились в особую группу и им не пришлось переживать процесс этнизации в колониях[27].

Шотландцы прибывали из Ольстера в качестве свободных поселенцев или кабальных слуг, зачастую семейными группами. Максимум их иммиграции пришелся на 1717–1718, 1725–1729, 1740–1741, 1754–1755 и 1771–1775 гг., отмеченные в колониях экономическими кризисами, стихийными бедствиями или повышением арендной платы на землю. (Следует сказать, что экономическое развитие Ольстера в эти годы не уступало таковому в Британской Америке.) Хотя шотландцев из Северной Ирландии можно было найти в любой колонии, но селились они в основном в трех областях: в окружающей Филадельфию и протянувшейся через Пенсильванию широкой дуге (один историк назвал эту область “колыбелью” шотландской культуры в Америке), в долине Шенандоа в Вирджинии, в Пидмонте обеих Каролин и Джорджии. В Пенсильвании в 1790 г. почти половина шотландцев с североирландскими фамилиями обитали или в Филадельфии, или в давно заселенных юго-восточных графствах, смешиваясь с англичанами, валлийцами и немцами. Даже в новых областях заселения относительно немногие из них смогли удержаться в пределах своих анклавов, так как обычно жили в близком соседстве с англичанами, немцами, а в Каролинах — с шотландцами. Одним словом, они предпочитали селиться в местностях и общинах с сильным ольстерским “привкусом” и поблизости от пресвитерианской конгрегации. Можно сказать, что преданность первого поколения поселенцев пресвитерианству была, очевидно, самым заметным элементом североирландской идентичности[28].

Наличие в семейных группах иммигрантов из Ольстера множества женщин привело к заключению многочисленных эндогамных браков, по крайней мере в первом их поколении. Однако это не помешало в дальнейшем быстрой ассимиляции. Ольстерский диалект вскоре был почти забыт, шотландцы научились говорить и читать по-английски. Приспособившись к английским законам, они использовали правовую систему колоний для обеспечения всех детей равной частью имущества. Большинству из них был знаком по Ольстеру способ заселения рассеянными фермами, поэтому они быстро приобщились к ведению хозяйства на хорошей, пригодной для обработки земле, на индивидуальных фермах, что с начала XVII в. было характерно для английской колонизации Америки (за исключением нескольких областей Новой Англии). Иммигранты из Ольстера были подготовлены к освоению пограничья, к использованию и усовершенствованию уже имеющихся хозяйственных навыков, таких, например, как постройка бревенчатых хижин[29].

Привязанные к своим общинам не более, чем их английские и немецкие соседи, поощряя стремление своих детей к материальному благополучию, иммигранты из Ольстера демонстрировали высокую степень мобильности, которая отличала большинство этнических групп пограничья, хотя немцев и ольстерских шотландцев более, чем англичан. Когда пресвитерианская церковь оказалась неспособной удовлетворить духовные нужды растущей общины ольстерских шотландцев, она быстро утратила на нее свое влияние. В процессе, названном одним историком “крупномасштабным отказом от пресвитерианской веры”, большинство членов общины присоединилось к баптистским и методистским конгрегациям. К середине 1770-х годов, хотя ольстерские шотландцы сохраняли какую-то степень культурной “особости” в нескольких областях, где они численно преобладали, многое указывало на их устойчивое и относительно быстрое приспособление к американскому образу жизни. К концу XVIII в., пишет Роберт Митчелл, “они были ассимилированы более, чем немецкая община”, в частности благодаря смешанным браком[30].

Опыт ассимиляции немцев резко отличался от опыта ассимиляции французских гугенотов и ольстерских шотландцев. В 20–25 раз более многочисленные, чем гугеноты, немцы прибывали в колонии как свободные поселенцы и кабальные слуги, преимущественно в семейных группах, из многих маленьких государств и областей, включая Пфальц, Швабию, Эльзас, Вестфалию, Гессен, Силезию, Вюртемберг, Баден, Швейцарию и Австрию; представляя многие этнические группы разных конфессий – лютеран, кальвинистов, пиетистские секты и даже католиков, – они говорили на множестве диалектов общего языка. Немцы расселились в Южной и Северной Каролине, в Вирджинии, Мэриленде, Нью-Джерси и Нью-Йорке, однако больше всего их было в Пенсильвании, где в конце колониальной эры они составляли более 40% населения и издавали несколько газет на немецком языке. В сельских общинах и маленьких городах, где немцы проживали компактно, языком их общения оставался немецкий. Благодаря постоянной иммиграции из Германии и большому числу немцев, сохранявших на родине права на собственность и конфессиональные связи, их тесный контакт с культурой, которую они покинули, не прерывался[31]. Это способствовало этнической сплоченности, по крайней мере в Пенсильвании и других Срединных колониях.

Немцы жили либо на обустроенных на немецкий лад фермах, либо в городских домах. Где это было возможно, они, согласно немецкому обычаю, не обращались в суды, а прибегали к практике приватного арбитража, равно как к немецкой практике наследования, распределяя собственность поровну среди детей либо, если хотели уберечь имущество от раздела, оговаривая в завещании обязательство наследника обеспечить собственностью всех его (или реже ее) братьев и сестер. Кроме тех, кто жил в самой Филадельфии и ее окрестностях, первые поколения немецких переселенцев редко заключали экзогамные браки, редко давали взаймы деньги не членам семьи. И все же этнизация, в смысле формирования общины, проходила среди немцев так же медленно, как и среди британцев. Образование сплоченной немецкой этничности требовало длительной и настойчивой серии межэтнических культурных диалогов, которые в колониальный период всегда заканчивались безрезультатно[32].

Тем не менее многие “клановые” немцы (такие, как секта моравских братьев и сестер) стремились сохранить свою “немецкость”, отказываясь от контактов с соседями англичанами; в целом же большинство немцев приспосабливались к английской культуре сравнительно быстро. Как англичане, они селились не в деревнях, а на рассеянных фермах, активно участвовали в сделках на земельном рынке, часто мигрировали, порой выказывали гражданское неповиновение властям. При этом они уже достаточно хорошо знали английский, чтобы участвовать в судебных и политических структурах. Те же, кто жил в городах, обитали в районах сообразно их социальному статусу, смешиваясь с представителями других национальностей[33]. Таким образом, немецкий опыт включал соблюдение этнических традиций в частной жизни и одновременную ассимиляцию в общественной.

* * *

Очевидно, что в Британской Северной Америке действовали мощные стимулы для ассимиляции. Наиболее важные среди них следующие.

1. Доступность владения широким физическим и социальным пространством, в том числе земельным, и другими формами собственности. Последующее обретение самостоятельности позволяло свободным людям из всех европейских этнических групп повышать уровень своего материального благополучия, что являлось главным императивом жизни в Северной Америке.

2. Экономическая привлекательность региональных культур с их устоявшимися способами заселения и освоения особых ландшафтов. Путь к успеху, по признанию большинства иммигрантов, заключался в приспособлении к этим условиям.

3. Возможность свободно и самостоятельно организовать свою жизнь в соответствии с этническими и другими наклонностями.

4. Значительное присутствие американских индейцев, африканцев и афроамериканцев в колониях, напоминавшее европейцам всех этнических групп об их общих европейских корнях и белизне кожи.

5. Наличие соседей, близкие с ними контакты, экзогамия.

6. Конфессиональное разнообразие и смешанное расселение способствовали взаимной терпимости и зачастую приводили к сотрудничеству разных этнических и религиозных групп.

7. Свободный “рынок вступающих в брак”, где мужчины и женщины могли выбрать партнеров независимо от национальности и религиозных убеждений.

8. Исключение католиков и не говорящих по-английски из общественной жизни поощряло людей с амбициями учить английский язык и вынуждало католиков покидать колонии или скрывать свою конфессиональную принадлежность.

9. Общественный опыт, приведший к осознанию единства нации белыми: колониальные войны с католическими Испанией и Францией, акцентировавшие общий протестантизм поселенцев, или Американская революция, определившая, кто был, а кто не был гражданином, но не в этническом смысле, а скорее в половом, расовом и классовом отношении.

Действие этих стимулов можно описать в терминах обобщающей морфологии ассимиляционного процесса, в той или иной степени характерного для всех иммиграционных групп колониальной Британской Америки, — это прежде всего постепенное исчезновение этнических различий и этнической сплоченности; адаптация первого поколения к местным политическим, правовым и социоэкономическим нормам; овладение английским языком, чтобы накапливать и передавать собственность по наследству. Следующие одно-два поколения креолов, рожденных уже в Америке, росли англоязычными и были полностью или частично социализированными членами региональной культуры колоний, смешанными с другими этническими группами, участвовали в общественной жизни и зачастую вступали в брак с представителями других этнических групп. Скорость, с которой данная этническая группа ассимилировалась, зависела от ее численности, сплоченности и других переменных, описанных выше. Опыт ее ассимиляции отличался от такового как французских гугенотов и шведов, представлявших одну крайность, так и немцев, являвших противоположную крайность этого процесса. Таким образом, опыт ассимиляции валлийцев, шотландцев, ольстерских шотландцев и ирландцев можно “поместить” где-то между этими крайностями.

Опыт освоения долины Шенандоа, описанный географом Робертом Митчеллом, являлся типичным: распад этнической сплоченности и ассимиляция в общую культуру наступали быстрее в местах вторичного поселения, куда приезжали последующие поколения иммигрантов. В таких местах, как предполагает Митчелл, “создание рассеянных сельских поселений и семейных ферм, равно как экономические и коммерческие интересы, оказывалось важнее этнических и религиозных различий”. Быстрый рост населения, а также возможность для многих повысить свой социальный статус “облегчали постепенно преодоление этнической идентичности”. Лингвистические и религиозные различия частично изолированных от остального населения немецкоязычных групп долины “продлили период их культурной ассимиляции. Они меньше, чем англоязычные группы, участвовали в общественной, политической и экономической жизни долины. Но чем быстрее они добивались коммерческого успеха, тем быстрее ассимилировались”[34]. К концу XVIII в. они уже были полноправными участниками “свободного рынка” женихов и невест, т.е. все меньше и меньше руководствовались этническими соображениями. Процесс ассимиляции европейских иммигрантов и их потомков в Британской Америке служил для современников авторитетным подтверждением теории “плавильного котла”, описанной Кревкером. Кому-то эта теория помогала избавиться от страха этнического и кланового соперничества, о котором с тревогой писал Франклин в 1750-е годы.

Конечно, этот ассимиляционный процесс не пересекал расовых границ. Немногие американские индейцы, которые жили среди белых, хотели (или были вынуждены) приспосабливаться к обычаям белых или смешиваться с ними. Сколько их было, сказать трудно, но, вероятно, немного. Подобная возможность смешения на протяжении всего колониального периода была доступна мизерному числу африканцев и афроамериканцев. Как заметил литературовед Элан Уальд, “главной категорией американской культуры всегда была и по-прежнему остается не этничность, а раса, определяемая не биологией, а мощной социальной конструкцией расовых типов, основанной на мифологии цвета кожи и ассоциации черноты с низкосортностью ”[35].

Что касается европейского иммиграционного опыта в колониальной Британской Америке, то вопрос, поставленный в качестве заглавия статьи, можно считать, как говорят французы, question mal posee (букв.: плохо поставленным вопросом). Формирование культурных образований в Британской Америке вовсе не было вопросом Unum или Pluribus, а скорее вопросом Unum и Pluribus. По мнению литературоведа Вернера Соллорса, «противоречие между “плюрализмом” и “ассимиляцией” является надуманным»[36]. Повсюду в Британской Америке местные культуры демонстрировали добровольное единство — признак всеобщего согласия относительно того, к чему стремиться группам людей или отдельным людям. Конечно же, к счастью! Это всеобщее согласие, в свою очередь, позволяло, и даже в некотором смысле поощряло, высокий уровень плюрализма в создании личного пространства как результата такого стремления. Данная ситуация благоприятствовала выживаемости этнического сознания и способствовала воссозданию в XIX в. этнических традиций. Но это обстоятельство не должно затушевывать тот факт, что на протяжении колониального периода каждая этническая группа, включая большинство немцев, ассимилировалась – политически, юридически, социально-экономически и лингвистически — в господствующие местные культуры, среди которых она поселилась. По словам Неда Лэндзмена, этот опыт “позволил объединить поселенцев различного и, казалось бы, не связанного друг с другом регионального происхождения под единым национальным знаменем”[37].

Перевод с английского С.И. Жука