Этические концепции эффективного менеджмента в США и России в конце XIX – начале XX века. Опыт сравнительного анализа

В.В. Керов, Б.М. Шпотов

Во второй половине XIX — начале ХХ в., в эпоху формирования индустриального общества, в предпринимательстве разных стран возникали новые тенденции. Среди них важное место занимало внедрение эффективных методов производства и управления, а также отчетливый интерес к социальным вопросам. В Соединенных Штатах, Западной Европе и России эти процессы хотя и различались, но, так или иначе, определили складывание важных компонентов деловой культуры.

Предприниматели повсюду следовали законам производства и рынка, их важнейшей целью было получение прибыли, но мотивы хозяйствования не ограничивались стремлением к обогащению. Социально-психологическая и духовная мотивация предпринимательства во многом зависела от социокультурной основы бизнеса, существенно различавшейся в разных странах и цивилизациях[1]. Западно-европейские образцы эффективности или американский менеджмент не были единственно удачными в мире. Так, огромные технико-экономические успехи современной Японии достигнуты с опорой на иные социально-культурные ценности.

Высокой степенью организации во второй половине XIX — начале ХХ в. характеризовалось и крупное предпринимательство России, о чем свидетельствуют работы последних лет, воссоздающие по архивным источникам историю делового мира нашей страны. Крупная российская промышленность, особенно текстильная, а с конца XIX в. и металлообрабатывающая, обладала в то время не только передовыми технологиями, но и соответствующими организационными и управленческими возможностями. Развивались яркие, самобытные образцы деловой этики и общественного служения – экономического (работа на благо общества) и социально-го и культурного (в форме благотворительности и меценатства)[2].

Новейшее отечественное предпринимательство ищет свою дорогу в современном международном сообществе, вступление в которое невозможно без обретения соответствующей деловой культуры. В то же время попытки механического копирования западной хозяйственной этики, как показал опыт последних лет, значительными успехами не увенчались не столько из-за “пережитков” советской ментальности, сколько по причине цивилизационной специфики России и ее культуры, интегративным элементом которой являлся и является синтез традиции и модернизационного развития.

В этой связи актуальные запросы российского бизнеса определяют необходимость обращения к сравнительному анализу западной бизнес-этики и ее российских аналогов дореволюционного периода. В отсутствие подобных исследований данной проблемы начать следует с «точечного анализа» — с оценки деятельности наиболее ярких представителей деловой культуры США и России – Генри Форда и Т.С. и С.Т. Морозовых, совладельцев-пайщиков знаменитой Никольской мануфактуры.

Концепция автомобильного бизнеса, стиль управления компанией, мировоззрение самого Генри Форда отличались своеобразием. Стремясь идти исключительно своим путем, Форд полагался на собственную интуицию и придавал решающее значение технике. Однако с большим или меньшим успехом он пытался “модернизировать» типично американские ценности и “связать» их, если можно так выразиться, с делом, которым руководил и благодаря которому прославился во всем мире. В его концепции проявлялись все главные черты американской предпринимательской этики конца XIX — начала ХХ в., основанной на рациональной идее — полезности тех или иных элементов хозяйственной политики, в том числе социальных и даже нравственных.

Социокультурная мотивация предпринимательской деятельности Морозовых имела свои индивидуальные или, точнее, семейные особенности. Кроме того, мотивы Тимофея Саввича и его сына, конечно же, различались. Речь идет не только о двух поколениях одной семьи, но и о двух последовательных этапах в развитии российского бизнеса и российской деловой культуры. Важно, что система хозяйственной этики обоих лидеров торгово-промышленного класса опиралась на сугубо российские духовные ценности, реализованные в старообрядчестве и претерпевшие эволюцию в горниле “материалистического» XIX века. При этом Тимофей Саввич, прозванный купеческим сообществом “англичанином», и Савва Тимофеевич, учившийся после окончания Московского университета в Кембридже, считали, что тесные контакты с Западом, у которого не стыдились учиться, необходимы.

При всем глубоком различии российской и американской деловой культуры и практики возможность сопоставления основана прежде всего на том, что сами объекты управленческой деятельности – компания Форда и Никольская мануфактура имели некоторые общие черты. Прежде всего это масштаб предприятия: широчайшая география сбыта, в том числе за рубежом, сложная внутренняя структура, интегрировавшая топливную базу, обработку сырья, транспортные средства, производство и сбыт. Помимо основных, ряд вспомогательных производств. Их слаженная работа требовала координации и контроля, т.е. менеджмента среднего и низшего звена. Личные взгляды, пристрастия, вкусы главных собственников обеих компаний оказывали огромное влияние на их деятельность.

И Генри Форд и Морозовы руководствовались собственной концепцией дела, отражавшей их мировоззрение и мироощущение. При этом их взгляды и суждения по ряду ключевых вопросов бизнеса вполне сопоставимы, так как вели, хотя и с разных сторон, к схожим результатам: к постоянному расширению дела, во главе которого стоит руководитель-собственник, к выпуску качественной продукции и к эффективно функционирующей системе менеджмента. И Форд и Морозовы, создавая социальную инфраструктуру, пытались строить новые отношения с рабочими. Наконец, они придерживались этических мотиваций бизнеса.

* * *

Рационально-экономические основы этической системы хозяйствования в США. Причины появления своеобразной этической концепции служения бизнеса обществу в Соединенных Штатах при переходе к индустриальному капитализму хорошо известны[3]. В обстановке развертывания «антитрестовского» движения руководители некоторых крупных компаний стали выступать с публичным оправданием своих целей и задач, что было необходимо для легитимизации деятельности любых крупных фирм и организаций в тогдашних условиях американской политической и правовой культуры.

Так, Джон Д. Рокфеллер и Эндрю Карнеги оправдывали богатство американских миллионеров, ибо в отличие от личного обогащения спекулянтов и биржевиков, которые никаких ценностей не создавали, оно приносило пользу не только миллионерам, но и всему обществу[4]. Крупные компании снижали себестоимость и цены не ради разорения конкурентов (это – побочное явление), а ради достижения максимальной эффективности своей организации и управления. В итоге выгоды от этого стало получать гораздо большее число граждан, чем прежде, когда доходы компаний поступали в основном их хозяевам. Плодами деятельности миллионеров пользовались покупатели товаров массового спроса — рабочие, служащие и акционеры компаний, грузоотправители и пассажиры железных дорог, университеты и музеи, театры и библиотеки. Карнеги и Рокфеллер на склоне лет стали крупнейшими благотворителями и меценатами.

В некоторых компаниях стали создавать отделы по связям с общественностью (public relations). Журналист Айви Ли разработал для ряда крупных фирм принципы этических отношений с прессой и публикой. Хорошие отношения с общественностью наладил до первой мировой войны президент “Америкэн телефон энд телеграф» Теодор Н. Вейл, несмотря на то что эта компания монополизировала обслуживание дальней связи.

Но самым ярким и последовательным выразителем идеи служения обществу стал Генри Форд, который в отличие от многих американских бизнесменов, как уже отмечалось, приобрел огромную популярность не только в США, но и во всем мире[5]. Идея служения прослеживается и непосредственно в его деятельности руководителя компании, и в книгах и статьях, написанных “литературными помощниками» Форда в 1920-е годы. В них можно найти ответ почти на все интересующие нас вопросы, хотя “автомобильный король» пропагандировал свои взгляды в основном тогда, когда его компания переживала лучшие времена. Мировоззрение и система ценностей Форда отличались последовательностью и логикой.

Социальная философия любительского уровня, основанная на здравом смысле, заменяла Форду недостаток профессионализма — по крайней мере в глазах общественности и подчиненных. Он знал, как влияют на соотечественников эффектные моральные доводы, превосходя в этом смысле тома технической или финансовой документации. Форд был глубоко убежден, что нравственное превосходство организатора крупного производства — залог успеха, хотя зачастую прославлял лишь самого себя. Всем направлениям своей деятельности – будь то концепция создания массового автомобиля, производственная стратегия, отстранение пайщиков от участия в управлении, реинвестирование прибылей или повышение заработков рабочих — Форд стремился придать этическое обоснование.

“Руководящая идея” Генри Форда. Ее общий смысл — осуждение наживы одних людей за счет других и утверждение взаимовыгодных отношений с потребителями в качестве основы бизнеса. Поскольку товарное производство зависит от спроса, необходимо «работать для публики», служить ей. Это означает получение прибыли благодаря максимальному удовлетворению потребителей и расширению спроса, а не путем снижения качества продукции, взвинчивания цен, создания монополий и т.п.

«Мотив только лишь прибыли, хотя и считается прочным и практическим, на самом деле вовсе не практичен», ибо его неизбежное следствие — повышение цен и уменьшение заработной платы, сужающие круг потребителей. Если единственная цель бизнеса — личное обогащение одного человека или одной семьи, то предприятие теряет всякий смысл, когда эта цель достигнута. Жажда наживы “настолько ухудшает качество товаров и услуг и назначает настолько произвольные цены, что дело замирает задолго до того, как оно успело создать состояние предпринимателю». Другое дело – поставить во главу угла интересы потребителей и добиваться расширения спроса. Это достигается благодаря полезности, высокому качеству, долговечности и доступной цене, и поэтому успех производителя зависит от выпуска только такой продукции. Под нее и следует создавать конкретное производство, фабрику, управление и все остальное. Начинать настоящее дело, считал Форд, надо не с добывания денег и не с создания организации, а с выработки продукта[6].

Главная задача производства — снижение себестоимости и конечной цены до такого минимума, чтобы получать наименьший доход от сбыта единицы товара, и в то же время увеличение объема производства, чтобы получать большую прибыль с оборота. Удешевление производства должно достигаться за счет модернизации оборудования, сокращения объемов затрат сырья и материалов, рабочей силы, непроизводственных расходов. Реинвестирование прибылей дает средства на расширение производства без получения новых займов или продажи акций, что раскрепощает промышленника и позволяет ему свободно действовать и свободно распоряжаться результатами труда, а не делиться с банкирами и акционерами.

Право человека на плоды своего труда Форд назвал «нравственным принципом” и “священным человеческим правом», а попытки отнять это право – грабежом, к которому прибегают владельцы денежного капитала (“капиталисты»), чтобы закабалить производителя, не сумевшего создать хороший продукт и так организовать производство, чтобы получать прибыль без дополнительного финансирования[7]. Когда капиталист вкладывает деньги в промышленность, то это лучшее, что он может сделать, но все равно его целью остается не усовершенствование производства, а получение доходов, считал Генри Форд.

Высшая цель Дела не погоня за деньгами, а выпуск нужного и доступного по цене продукта, другими словами, “задача предприятия – производить для потребления, а не для наживы или спекуляции… Работу на общую пользу ставь выше выгоды… Хорошо поставленное предприятие, принося большую пользу, должно приносить большой доход… но доходность должна получиться в итоге полезной работы, а не лежать в ее основании»[8].

С годами Форд стал трактовать идею служения шире и не считал, что она обязательно должна приносить отдачу в виде прибылей: «Служение обществу всегда вознаграждается больше, чем эгоизм, хотя подчас требуются века, чтобы люди это осознали»[9]. В этих этических принципах — ключ к пониманию особенностей фордовского производства и менеджмента.

Общественный характер продукта. Будучи уверен, что автомобиль — необходимость и у него большое будущее, еще тогда, когда производство автомобилей было не массовым, а уникальным, Генри Форд за 1903—1908 гг. добился создания модели “Т”, которая без значительных изменений выпускалась до 1927 г. и продавалась на всех континентах. В ее основе — принцип функционализма и универсального использования: одинаковые шасси с двигателем в 20 л.с., на раму устанавливался любой кузов из стандартного набора, включая грузовой. Компания поставляла полные комплекты запасных частей, которые всегда имелись на складах при автомагазинах.

Приспособленный для движения по любым, в том числе грунтовым, дорогам, этот автомобиль легко подвергался разборке и сборке, так что можно было обновлять его по частям и продлевать срок эксплуатации практически без ограничений. Форд необычайно гордился своим детищем и был уверен, что именно такая машина отвечает запросам и городских жителей, и фермеров.

Те же принципы максимальной полезности Генри Форд заложил и в конструкцию трактора «фордзон», массовый выпуск которого для американского рынка начался в 1918 г. Это был дешевый трактор (в середине 1920-х годов стоивший 371 долл.) с набором сельскохозяйственных орудий, с приводным ремнем для подключения динамо-машин, лебедок, мельничных механизмов.

Частую смену моделей Форд считал недобросовестным бизнесом. Важно, подчеркивал он, навсегда завоевать доверие покупателя, а не вынуждать его раз за разом платить за что-то новое, но не обязательно лучшее. «Хорошая машина должна быть так же долговечна, как хорошие часы… Случайный рекорд и реклама недостаточны для прочного завоевания рынка. Нужна деловая этика… Мы хотим, чтобы покупатель, который приобрел один из наших продуктов, никогда уже не имел надобности покупать себе второй. Мы принципиально никогда не вводим усовершенствований, которые сделали бы устарелыми прежние модели”. Автомобиль, купленный десять лет назад, можно было легко переоборудовать в современный[10].

До создания модели “Т” компания Форда выпустила несколько серий экспериментальных моделей, которые Генри менял на новые, но лишь для того, чтобы создать «совершенную во всех отношениях» машину и потом производить только ее. Цены на нее при колоссальном увеличении выпуска год от года снижались — в среднем от 950 долл. в 1910 г. до 290 долл. в 1925 г.

Снижение цен Форд считал не только наилучшим методом стимулирования спроса, но и моральным долгом по отношению к потребителям. Если большая прибыль при хорошей организации дела является заслугой производителя, то поступившие к нему деньги – это деньги потребителей, часть которых следует им вернуть путем снижения цен. В июле 1914 г. Форд не только снизил на предстоящий год цену автомобилей на 60 долл., но и через газеты пообещал вернуть покупателям еще по 40—60 долл. наличными (около 10% средней цены «фордов»), если у него купят более 300 тыс. машин. В результате было продано 308 тыс. Каждый покупатель получил чек на 50 долл., и все равно компания имела значительную прибыль[11].

Модель «Т» стала одним из самых массовых автомобилей: до 1928 г. в США, Канаде и Великобритании их было выпущено более 16,4 млн. Число зарегистрированных в США “Лиззи”, как прозвали эту машину, превысило в последний год ее выпуска 11 млн. Только в 1972 г. “фольксваген-1200” (знаменитый “жучок”) превзошел мировое достижение компании Форда.

Производитель – ключевая фигура экономики. Производителями Форд считал всех, кто своими руками, интеллектом или управленческой работой вносит вклад в создание материальных ценностей, на которых зиждется цивилизация. Это рабочие, менеджеры, инженеры, а также фермеры и крестьяне – одним словом, занятые работой (work) трудящиеся (workingmen). Все участники производства играют в нем важную роль, и от их взаимодействия зависит успех любого предприятия[12]. Организаторов производства и вообще всех, кто стремится как можно лучше работать, используя свой «природный капитал» — знания, умения, изобретательность, Форд называл также деловыми людьми и предпринимателями (businessmen), противопоставляя их “капиталистам”, имеющим дело только с деньгами. Капиталист, полагал он, редко бывает хорошим предпринимателем.

Сфера обмена вторична, потому что рынок и деньги появились вследствие развития производства и должны оставаться только связующим звеном между производителями и потребителями. Но если капиталисты, которые сами не трудятся, поскольку за них «работают” их деньги, захватывают ключевую роль, это подрывает “естественный порядок вещей», здоровую экономику и вызывает социальные потрясения, которые дорого обходятся обществу. Только труд “выводит на верную дорогу к здоровью, богатству и счастью»[13].

Исходя из того, что человек имеет право на плоды своего труда, считая, что хороший предприниматель работает на общество, а капиталист и недобросовестный промышленник – только на самого себя, Форд утверждал, что, продавая акции и беря кредиты, последний дает возможность финансистам и рантье внедриться в управление предприятием и закабалить его. Утечка доходов из производственной сферы в виде дивидендов и процентов по займам сокращает реинвестирование прибылей, ограничивает эффект от масштаба производства и приводит к удорожанию продукции. Вместо того чтобы служить обществу, предприятие начинает служить банкиру.

Для банкиров фабрика является «учреждением для производства не товаров, а денег». Финансовые дельцы оказывают производителю плохую услугу, присылая не инженера, а казначея. «Связь с банкирами является бедой для промышленности… Они рассматривают понижение цен скорее как выброшенную прибыль, чем как основание для улучшения дела…»[14]. Хотя Форд не отрицал необходимость внешних источников финансирования и подчеркивал, что производитель не может отказаться от услуг знатоков финансового дела, он указывал на опасный соблазн – увлечься банковскими операциями.

“Мы не против того, чтобы занимать деньги, мы также и не против банкиров. Мы только против попытки поставить кредит на место работы. Мы против всякого банкира, смотрящего на предпринимателя как на предмет эксплуатации. Предприятие, которое дурно пользуется своими собственными средствами, пользуется дурно и займами… Чужие деньги зачастую поддерживают лень. Многие предприниматели слишком ленивы для того, чтоб подвязать себе рабочий передник и пересмотреть до основания, где кроется убыток, или же слишком горды, чтоб признаться, что что-то из предпринятого ими не удалось». Можно занять хоть миллиард долларов, но, если не устранить причины убыточности предприятия, проблем станет на миллиард долларов больше.

Наилучшим вариантом взаимодействия промышленника и банкира Форд считал заем денег для основания дела и вкладывание текущих прибылей в развитие производства. Сама фабрика, а не банк является источником денег. Банк должен быть только учреждением, где промышленники хранят денежную наличность, ибо продавать и покупать лучше за наличные. Если компания нуждается в деньгах вследствие плохого управления, то тогда единственное разумное средство — «добраться до самой сущности дела, излечить недуг изнутри, а не наклеивать пластыри снаружи»[15].

Личное участие и личная ответственность руководителя компании. Единоличное распоряжение делами компании было целью жизни Форда. Выступая против «распыления» прибылей, Генри превратил компанию в собственность своей семьи. Получать дивиденды, утверждал он, имеют право только люди, занятые производством и считающие предприятие «орудием служения, а не машиной, делающей деньги»[16]. Большинство пайщиков компании не принимали личного участия в ее управлении, что дало Форду основание называть их тунеядцами (drones). Но не все “тунеядцы” оказались безобидными: в 1916 г. братья Дж. и Г. Доджи, у которых была своя автомобилестроительная фирма и которым принадлежало 10% капитала компании Форда, подали в суд, обвинив его в том, что он незаконно тратит прибыль на расширение производства, вместо того чтобы увеличивать доходы инвесторов.

На судебном процессе Генри сделал ряд сенсационных заявлений, о которых узнала вся страна. Когда поверенный Доджей стал допытываться у Форда о причинах столь странной политики, тот спокойно ответил, что не нашлось другого способа понизить уровень прибыли, которая просто чудовищна. “Для чего же еще существует компания, как не для прибыли?» — возмутился адвокат. “Для того, чтобы всем и всюду приносить как можно больше пользы», — ответил Форд. Обескураженный юрист удалился из зала суда, а на следующий день стал вновь апеллировать к ответственности руководителей компании перед вкладчиками.

Наша цель, разъяснил Форд, в том, чтобы делать деньги и пускать их в оборот, давать людям работу, поставлять дешевые автомобили “и при этом зарабатывать… Бизнес — это служение, а не доходное место». (And incidentally to make money… Business is a service not a bonanza.) Поверенный Доджей, не скрывая раздражения, спросил, как можно что-то заработать, нанимая огромную армию рабочих за высокую плату и снижая цены на автомобили, чтобы их покупало как можно больше людей. “Если все делать именно так, деньги сами потекут вам в руки, да столько, что вам их будет некуда девать», — ответил Форд[17]. Разбирательство тянулось до начала 1919 г., когда суд решил дело в его пользу, и он получил возможность заняться строительством гигантского автозавода в Ривер-Руже.

В 1919 г. Форд избавился от остальных компаньонов, пустив слух, будто собирается основать другую компанию и выпускать новый автомобиль, превосходящий модель «Т”. Это побудило их не рисковать и поскорее продать свои паи подставным лицам, нанятым Фордом. Когда сделка состоялась, обычно сдержанный Генри пришел в такой восторг, что пустился в пляс в своем кабинете[18].

О том, как высоко “автомобильный король» ценил свободу действий и как стремился без помех реализовать свои замыслы, говорит уплаченная компаньонам сумма — почти 106 млн долл., из которой 60 млн он занял в банках. Это был единственный случай, когда Форд обратился к банкирам, чего не делал даже в интересах производства. Но, добравшись до вершины власти, личной славы и торжества, он не заметил, что подъем закончился и дорога повела его вниз…

Принципы управления компанией. Генри Форд руководил ею авторитарными методами, и его личные представления о целях и стратегии бизнеса никому не позволялось оспаривать. Но если в других крупных компаниях авторитарное руководство со временем заменялось коллегиальным либо создавался ответственный перед акционерами менеджмент, в управлении «Форд мотор компани” власть одного человека только усиливалась.

Компания была создана в 1903 г. как общество закрытого типа, и в нее вошло 12 пайщиков. Генри денег не вносил, но, взяв в свои руки разработку и выпуск автомобилей, вскоре занял пост ее президента. К 1920 г. компания перешла в семейное владение Фордов – самого Генри, которому принадлежало 55% капитала, его сына Эдсела и жены Клары. Форд-младший получил пост президента компании с чисто формальными полномочиями, а Генри сохранил за собой пост директора и неограниченную реальную власть. Правление превратилось в «тройку» – отец и сын Форды и кто-нибудь из менеджеров, которых Генри часто сменял.

Ни теоретиком, ни новатором менеджмента вопреки тому, что утверждается в некоторых российских работах, Генри Форд не являлся[19]. Совмещение функций высшего администратора и владельца капитала известно как доменеджерское или предпринимательское управление. Кроме того, профессиональные менеджеры получают университетское образование, а за плечами “автомобильного короля» стояла обычная средняя школа. Он был одаренным механиком, умел разобраться в сути вопроса, но принимал решения, отвечавшие его вкусам и интуиции, никогда не признавал собственных ошибок, находя в таких случаях “козлов отпущения”, а теории предпочитал практику и эксперимент.

Придавая первостепенное значение продукту и его производству, Форд отводил сугубо подчиненную, даже второстепенную роль управлению компанией. Он считал, что однажды найденный удачный продукт (вроде модели “Т”) должен быть поставлен на поточное производство, ритм которому задает конвейер, и этот продукт следует выпускать как можно дольше, поскольку он автоматически находит спрос на рынке благодаря снижению цен и не требует затрат на рекламу. Нужны лишь непрерывное поступление сырья и материалов и отгрузка продукции в торговую сеть. Это напоминало работу сложной автоматизированной машины, когда самое главное — подготовить ее к работе, все проверить и рассчитать, а дальше она будет «крутиться» сама. Тогда и управлять ею просто — достаточно только следить за ее работой.

Такому представлению о работе компании, которое, вероятно, и у самого Форда ассоциировалось с образом машины, постройка, наладка и пуск которой требуют максимальных, а обслуживание минимальных затрат, отвечало и его представление о рациональной организации управления этой машиной, т.е. ее «обслуживания”. Управление, считал он, должно быть эффективным, т.е. простым и экономным, а не громоздким и дорогостоящим.

Под эффективностью Форд понимал возможность делать одну и ту же работу с меньшим числом людей, но без увеличения нагрузки на каждого. Эффективность он связывал со служением обществу: содержать ненужных сотрудников или выполнять бесполезную работу не только экономически абсурдно, но и безнравственно — это значит повышать издержки и цену продукта и заставлять потребителя расплачиваться за плохой менеджмент. Но лишних для данного предприятия работников следует не выбрасывать на улицу, а переводить на другую работу. Развитие производства будет требовать все больше рабочих мест. Например, появление железных дорог лишило работы кучеров почтовых карет, но создало гораздо большую занятость[20].

Эффективную организацию производства и его налаженный ритм Форд противопоставлял “канцелярской» управленческой работе. Чтобы добиться эффективности, необходимо устранить, где это возможно, ручной труд и поштучное производство, не допускать простоев, свести к минимуму складские запасы за счет приобретения источников сырья и транспортных средств, производить у себя самое необходимое, включая электроэнергию, утилизовать отходы и т.п. Если замерить время, требуемое для тех или иных операций, установить объемы выработки, расход материалов и т.д., то не понадобится вести большую текущую документацию.

При соблюдении этих условий, считал Форд, абсолютно не нужны разветвленные организационные схемы, производственные совещания и переговоры между отделами. “Сама работа» находит для себя формы и структуру управления, сама выдвигает нужных людей, и иметь большой штат управленцев с фиксированными обязанностями и должностями – только уменьшать персональную ответственность и плодить бюрократов[21]. Затраты на управление требуются только при плохо организованном производстве, подобно тому как несовершенный механизм требует частого ремонта.

В 1920 г. Форд провел “чистку дома», уволив тех, кого можно было, по его мнению, “сократить» без ущерба для производства, и распорядился снять 60% телефонов. Он пытался за счет урезания расходов на управление еще больше снизить цену автомобиля. Но это только ухудшило качество управленческой работы. Начались совмещение обязанностей, утрата части деловой информации, боязнь говорить правду боссу, неуверенность менеджеров в завтрашнем дне, текучесть кадров.

Лучшие менеджеры, не соглашавшиеся с выпуском только одной модели, и те дилеры, которые протестовали против произвольного завышения квот продажи и понижения скидок на оплату поставок, от чего они сильно теряли в заработке, вынуждены были порвать отношения с компанией. Главное, Форд утратил видение того, какой автомобиль нужен потребителям в третьем десятилетии XX в., как лучше распределять ресурсы и перестраивать производство, как укреплять сбытовую организацию в условиях выросшей конкуренции и по каким критериям оценивать качество бизнеса.

Стиль личного руководства. Перефразируя известное выражение Людовика XIV, Форд мог бы заявить: “Компания Форда – это я!» Генри принадлежало право единственного решающего голоса на совещаниях, которые он проводил с несколькими высшими менеджерами. Он заслушивал их сообщения, ставил вопросы и давал задания, принимал стратегические и важнейшие оперативные решения, обращаясь с подчиненными как со своими помощниками.

Аккумулируя знания и умения “помощников», Форд приписывал их себе. Он подхватывал и “оформлял на свое имя” то, что рождалось в деловых беседах, разговорах “с глазу на глаз» глаз», ибо умел подбирать талантливых людей. Известно, например, что всю систему сбыта автомобилей организовал Н. Хокинс. Идея повышения заработков рабочих путем раздела прибылей была, по мнению некоторых исследователей, подсказана Форду его компаньоном и финансовым менеджером Дж. Казенсом. Схема сборочного конвейера разработана инженерами компании. Эта неясность в «авторских правах» объясняется отсутствием прямых документальных свидетельств: нельзя было протоколировать то, что могло ослабить авторитет “хозяина”. В компании воцарилась сила обычаев, неписанных законов и почти дворцового этикета.

Воспоминания служащих компании о своем боссе характеризуют его главным образом с отрицательной стороны, как настоящего деспота, с которым невероятно трудно работать, если не закрывать глаза на неприятные черты его характера – непредсказуемость, безграничное самомнение, к которому невозможно обращаться с вопросами, если они ему не интересны, и т.д.[22] Роковая ошибка “автомобильного короля» заключалась в игнорировании коллективных аналитических решений в такой крупной компании, как “Форд мотор». Он повторял, что менеджмент – это важная организаторская работа, которая требует эффективности, интеллектуальных усилий и творчества, но часто третировал служащих, не являвшихся его приближенными, как простых клерков.

Стать приближенным “короля”, снискать его устойчивое расположение удавалось немногим. В их число не было тех, кто подвергал сомнению его стратегию и имел самостоятельное мнение на этот счет. Только руководивший производством инженер Ч. Соренсен, взявший за правило неуклонно проводить в жизнь все, что считал нужным Форд, главный секретарь Э. Либолд и начальник внутренней службы и личной охраны Форда, бывший боксер Г. Беннет пользовались его доверием на протяжении всей их карьеры. Как и подобает фаворитам, они соперничали за близость к «королю». Когда Генри одряхлел, его охранник фактически стал вторым человеком в компании и даже претендовал на высшую власть, внушая страх законным наследникам.

Критикуя «чудовищные организационные схемы”, Генри считал необходимым присутствие в компании харизматического лидера, “способного мыслить и приказывать»[23]. Форд, конечно, имел в виду себя. Он не считался с тем, что к 1920-м годам не только производство, но и менеджмент стал достаточно сложным механизмом, а расходы на управление повсеместно росли. Совершенствовались методы сбыта, развивался маркетинг, вооруживший производителей “приборами рыночного видения”, чтобы оперативно приспосабливать продукт к меняющимся запросам потребителей, росло финансирование прикладных исследований. Положение фирмы определялось уже не доходами и расходами, а целой системой показателей.

Еще в начале ХХ в. менеджеры компании “Дюпон де Немур» стали анализировать эффективность капиталовложений, рассчитывая норму прибыли на инвестиции вместо традиционного, чисто торгового способа подсчета текущих прибылей и убытков[24]. Форд придавал большое значение учету и контролю, когда это касалось обслуживания поточного производства. Учет и контроль были поставлены у него образцово, но тонким анализом финансовых показателей пренебрегал. “Статистикой не построишь автомобиля — и она была упразднена», — с гордостью писал Форд, считая, что дает наглядный урок другим компаниям, где тратят деньги на сбор бесполезных сведений[25].

Уволив половину служащих, он решил, что повысил эффективность управления, поскольку сократил непроизводственные расходы и даже выручил около 2 млн долл. от распродажи освободившегося конторского имущества. Но нервозная обстановка привела к “утечке мозгов», которыми Форд постепенно перестал дорожить. Так, инженер Уильям С. Нудсен возглавил в «Дженерал моторс» отделение автомобилей “шевроле», которое превратил из убыточного в рентабельное, и одержал победу над моделью “Т”.

Дальнейшее снижение цен не помогло увеличить сбыт, и в 1926 г. самому Форду стало ясно, что «золотой век» модели “Т” закончился и служение обществу требует другой концепции автомобиля. Между тем в строительство нового автогиганта, на приобретение железной дороги длиной 400 миль и целой флотилии большегрузных судов Форд вложил колоссальные суммы, а для выпуска новой модели требовались остановка и переналадка производства, которое было узкоспециализированным. Все эти просчеты явились результатом единоличного руководства.

Неписаным законом для служащих компании Форда в 1920-е годы стал запрет даже интересоваться достижениями конкурентов. Форд не состоял сам и не позволял своим служащим состоять в каких-либо добровольных обществах, где происходил обмен опытом (как, например, Американская ассоциация автомобилестроителей). В результате продукция Форда все больше отставала от потребностей времени. Новая модель «А» 1928 г. осталась 4-цилиндровой, тогда как покупателей уже давно интересовали машины с более мощными, 6- и 8-цилиндровыми двигателями.

Характерной чертой его стиля руководства было нетерпимое отношение к консультантам и экспертам. Форд считал, что их советы тормозят прогресс, ибо сводятся к критике идей или решений, которые лично ему удавалось осуществлять на практике. “Книжное” образование, считал Форд, отучает человека самостоятельно мыслить, ставит в зависимость от быстро устаревающих знаний, и только практика, всегда идущая в ногу со временем, позволяет раскрыть его истинные дарования и способности. Приходит ли нанимающийся на работу человек из Гарварда или из тюрьмы Синг-Синг — это не имеет значения[26].

Рабочая политика. Стремление усовершенствовать все факторы производства, включая качество рабочей силы, ввести рабочих в число потребителей, а заодно выделиться в мире бизнеса и подняться на недосягаемую высоту в общественном мнении подтолкнуло Форда к принятию знаменитой социальной программы 1914 г. Ее ключевыми положениями были “5 долл. за рабочий день» и «раздел прибылей» (profit sharing). За счет прибылей компании почти вдвое повышались минимальные заработки рабочих независимо от квалификации и характера труда, а рабочий день сокращался до 8 часов (работали в три смены)[27].

Надбавка выплачивалась не только за хорошую работу, но и за стремление самого рабочего к материальному благополучию. Это подтверждалось счетом в банке, приобретением имущества, особенно недвижимого, наличием устойчивых “положительных привычек» – трезвости и заботы о семье, что должны были подтвердить родственники и соседи. Для сбора сведений о жизни и быте рабочих в 1914 г. был создан Социологический отдел со штатом инспекторов, которые могли ходатайствовать о материальной помощи семейному рабочему, если его трудолюбие получало достаточные доказательства.

Для рабочих-иммигрантов открыли вечерние курсы английского языка, их жен обучали рациональному ведению хозяйства и семейного бюджета. В 1916 г. была учреждена Промышленная школа – ремесленное училище, где ученики-подростки, включая иммигрантов, проходили “практическое обучение” (как его понимал сам Генри Форд). Они получали стипендию, но при этом выполняли заводские заказы и зарабатывали деньги, из которых платили за обучение. Открылась платная клиника (теперешний Ford Hospital), где больным, способным сидеть или полулежать в кроватях, предлагалось делать несложую ручную работу. Это, считал Форд, поднимает настроение пациентов, помогает коротать время и подрабатывать, чтобы оплатить лечение[28]. Наконец, рабочие могли купить все необходимое по достаточно низким ценам в специальных магазинах компании (Ford commissary stores for employees). Часть продуктов питания доставлялась туда прямо с фордовских ферм, кухонь и пекарен.

Смысл такой социальной политики заключался в повышении качества рабочей силы и трудовой морали посредством высокой оплаты труда, чтобы каждый фордовский рабочий и его семья чувствовали себя обеспеченными людьми, могли купить автомобиль, снимать просторное жилище или даже приобрести в рассрочку дом. За 1914–1917 гг. сумма денег на банковских счетах и вложенных в дома и земельные участки в расчете на одного рабочего выросла более чем в 3,5 раза. Каковы жизнь и быт рабочих, считал Генри, таковы они и в труде. Зато дисциплина была строгой, за малейший проступок увольняли.

Считая, что на производстве не должно быть никаких социальных, религиозных, расовых, национальных и тому подобных различий, а есть лишь работники разного ранга, выполняющие различные, но одинаково важные функции, Форд не проводил никакой дискриминации при найме рабочей силы[29]. На его заводах работали люди со всех континентов. Он ограничивал наем женщин, считая, что их обязанность — дом, семья и воспитание детей, а заработков мужа должно хватать, но исключения делались для вдов или при нетрудоспособности кормильца. В 1916 г. равную с мужчинами оплату труда ввели и для работниц, что явилось крупным социальным достижением, поскольку тогда в Америке женщины везде получали меньшую плату за равный труд.

“Автомобильный король» отвергал все формы благотворительности. Он считал ее не только унизительной, но и бесполезной, поскольку она не устраняет причин бедности. “Подавать легко; гораздо труднее сделать подачку излишней”; “филантропия создает ничего не производящих людей, а между богатым трутнем и бедным трутнем разницы никакой нет»[30]. Нуждающимся нужно предоставить возможность помогать себе самим (to help them to help themselves). Форд не давал ни цента на пособия безработным и бедным, но зато не отказывал в трудоустройстве неграм, не говорившим по-английски иммигрантам, бывшим заключенным и даже инвалидам, включая немых, слепых, искалеченных и т.п. Им находили работу по силам и платили сполна.

Форд добивался установления партнерских отношений на производстве, но без вмешательства государства и профсоюзов. Как и другие американские предприниматели того времени, Форд был ярым противником рабочих организаций. Их появление он объяснял “духом наживы» и плохой организацией производства. Антагонизм труда и капитала имеет место, когда источником прибылей является не эффективность, а низкая заработная плата, и поэтому рабочие “выбивают” ее повышение забастовками. Связывая “дух наживы» с происками финансового капитала, он считал его агентами не только дельцов и спекулянтов, но и левых радикалов, “красных» и профсоюзы[31].

После первой мировой войны заработки рабочих Форда практически не росли, а небольшие надбавки являлись, по сути, индексацией. Форд не отказался от демократических принципов найма, но в компанию проникали и уголовники, которых в 30-е годы стали использовать для расправы с недовольными. Усиливались негласная слежка и доносительство, появилась своя “частная полиция”. Опираясь уже на грубую силу, Генри вплоть до 1941 г. сопротивлялся созданию профсоюза в компании.

Социально-политические идеи. Форд считал бизнес главной созидательной силой американского общества, которая не нуждается ни в каком государственном регулировании, поскольку есть естественный регулятор — работа на потребителя и подвижное рыночное равновесие. Никакая компания не будет чрезмерно расти и становиться монополией, ибо производство ограничено спросом. “Американская идея промышленности основана на экономической науке и социальной морали — другими словами, она признает, что вся экономическая деятельность подлежит действию естественных законов…»[32].

Фордовские представления о бизнесе были частью его мировоззрения, в котором доминировала идея борьбы добра и зла. Сторонникам всеобщего благосостояния и социальной справедливости, основанной на пользовании плодами труда в зависимости от индивидуального трудового вклада, противостояли, по искреннему убеждению Форда, те, кто пытался эти плоды узурпировать, используя “власть золота».

Это, по существу, популистский подход к национальным и мировым проблемам, но от него было рукой подать до создания “образа врага». Так, Форд уверовал в «заговор международных еврейских банкиров» — “тайной мировой силы», которая «опутала весь мир» и утверждает свое могущество всеми способами, включая профсоюзные действия, войны и революции. Пропагандируя эти взгляды, Генри невольно обрел единомышленников среди иммигрантов-черносотенцев, куклуксклановцев и нацистов, к которым не испытывал никаких симпатий, однако надолго лишился покупателей из еврейского населения.

Генри не призывал к насилию по отношению к тем, кого считал врагами общественного блага, но противопоставлял им мораль экономического рационализма. Не выступая за скопидомство и сокращение потребления, он клеймил “ложные ценности», которые требуют денег, денег и денег, — от частой смены моделей автомобиля, дамских мод и причесок, популярных мелодий и танцев до благотворительности и содержания на общественный счет “ненужных» людей и учреждений.

Крупнейшим источником обогащения для одних и величайшего горя для других Генри считал войны. В конце 1915 г. он организовал и профинансировал поездку группы американских пацифистов в охваченную войной Европу на “Корабле мира». Эта акция не возымела успеха, но способствовала росту популярности Форда, хотя вызвала немало недоумения и насмешек в адрес чудаковатого миллионера. Когда США вступили в первую мировую войну, компания Форда, как и другие промышленные фирмы, выполняла военные заказы, но Генри демонстративно заявил, что не собирается наживаться на войне и вернет полученную прибыль государству.

«Войны являются оргиями денег не менее, чем оргиями крови», — писал он впоследствии. Труднее всего вовлечь в войну тех, кто осознает, в чем подлинное величие нации. “Страна становится великой, если достояние ее распределяется среди возможно более широких кругов населения и наиболее справедливым образом, при осторожном и разумном развитии ее доходных источников и работоспособности народа”. К помощи слаборазвитым странам Форд относился так же, как и к благотворительности, — вместо предоставления займов и готовых товаров важно научить их опираться на собственные силы, помочь им в создании своего эффективного производства[33].

* * *

Создатели массового производства задолго до Форда опирались на эффект масштаба, снижение цен и расширение числа потребителей, но Генри Форд обосновал значение эффективности производства и управления для развития массового потребления. Имея возможность заняться бизнесом, ориентированным только на прибыль, он предпочел служение обществу и тем самым придал своему делу этически мотивированный характер и колоссальный размах. Он доказал социальное значение высокой оплаты труда и низких цен на предметы первой необходимости, которым стал для американцев автомобиль, осуществил бездискриминационный наем рабочей силы, признанный в США лишь к 1970-м годам, доказал пагубность кредитов и займов при плохой организации дела.

Глобальное значение этих принципов подтверждено самой жизнью. И хотя Форд не всегда бывал оригинален в суждениях (близкие идеи высказывали некоторые американские экономисты, политики и публицисты), в его устах они приобретали огромную убедительную силу.

* * *

Русская предпринимательская этика сложилась и развилась в определенную систему на иных социокультурных основах, нежели в других странах. Развитие российской цивилизации было связано с ее перманентным промежуточным состоянием (и даже движением) между традиционным и индустриальным обществами. В этих условиях гипертрофия массового сознания породила особый тип социокультурных отношений — «раскол» между субкультурами российской культуры, между культурой и социальными отношениями, между стремлениями к модернизации и консервации. Перейдя в эпоху Петра І в стадию зрелого “раскола», социокультурная ситуация обусловила развитие полярных социальных слоев. Такие слои противостояли друг другу в попытках активизации “ценностей прогресса» и «статичных традиционалистских ценностей», воспроизводя при этом элементы того и другого, но в разных пропорциях[34].

Предпринимательство России в данной ситуации представляло собой силу, направленную на достижение компромисса между радикальными группами[35], который мог бы обеспечить полноценную модернизацию на основе синтетических ценностей. Но укоренившийся в массах дух неприязни к успешному предпринимательству и “внехозяйственная» этика официального православия сдерживали консолидацию предпринимательского слоя. Напластования в предпринимательской культуре традиционного мироощущения, умеренного утилитаризма и освоенных достижений западной культуры, “сжатые с силой воедино, но не перемешивающиеся ”[36], характеризовали российских хозяев как “седиментарный» слой[37], что ослабляло его возможности к синтезу. Лишь к началу ХХ в. формирование новой деловой культуры на основе сознательных усилий передовых предпринимателей вылилось в некоторые успехи. К началу первой мировой войны в ходе ускорившейся политической и социальной консолидации крупного предпринимательства «завершился процесс формирования буржуазной идеологии как системы теоретических взглядов»[38]. Имелись и другие достижения, но большая часть российского общества в целом и предпринимателей в частности так и не восприняла синтезированное к 1917 г.

В то же время определенная общность российского социума смогла преодолеть тенденцию к расколу, сформировав в ходе модернизации необходимый духовный фундамент хозяйственного и социального развития — соответствующую созидательную нравственную систему, которая в любом обществе составляет сердцевину культуры, в том числе хозяйственной, и как элемент культуры несет «в себе программу воспроизводства общества”[39]. Искомый синтез был достигнут старообрядчеством, превратившимся к началу XIX в. в конфессионально-экономическую общность. Сложившийся этос староверческого предпринимательства обеспечил лидерство старообрядцев в первой половине XIX столетия в ряде значительных отраслей промышленности и торговли, прежде всего в текстильной промышленности Центрального промышленного района. Новая деловая этика староверов, основанная на идеалах трудолюбия, честности и общественной роли предпринимательства, получила широкое признание в деловых кругах Российской империи. Но тенденции, аналогичные западным, не основывались в отличие от Запада на развитом утилитаризме и религиозном рационализме, который там трансформировался в крайний практицизм.

Хозяйственный рационализм старообрядцев, их социальные идеи, как и в западном предпринимательстве, были вызваны к жизни не только технико-экономическими условиями и задачами. Развитию староверческого предпринимательства, его деловой культуры, складыванию комплекса принципов и методов управления в конце XVIII – первой половине XIX в. во многом способствовали особенности духовного строя старообрядцев, что признано исследователями. В первой половине ХІХ в. на основе развития старообрядческой трудовой этики, принципа личной ответственности и других элементов сформировалась концепция Дела, ставшая центральной частью староверческой предпринимательской этики[40]. Именно духовные ценности «старой веры», подкрепляемые тенденциями новой организации фабричной промышленности, способствовали формированию управленческой концепции, основанной на принципах ответственности хозяина и работника, добросовестности и стремления к высокому качеству как гарантии сбыта.

“Руководящая идея”. Дело Т.С. Морозова. Религиозно-нравственная мотивация предпринимательской деятельности у старообрядцев существенно отличалась от мотивации протестантов. Добиваясь успеха в личном предпринимательском деле, протестант пытался доказать свою индивидуальную причастность к Благодати, к тем избранным, кто был ею осиян. Деньги, хозяйственный успех имели ценность сами по себе как доказательство принадлежности к «избранным». Старообрядец, самоотверженно трудясь на ниве организации промышленного или торгового дела, готовился таким образом к душеспасению. Ревность в “труде о Господе” на предпринимательском поприще объяснялась тем, что Дело — это исполнение христианского долга перед Богом и людьми. Успех зависел лично от хозяина-организатора, но не имел самостоятельной этической ценности, обретая смысл, лишь когда результаты предпринимательства использовались в служении Богу и Церкви как сообществу христиан. Более эффективное и умелое хозяйствование способствовало укреплению и возрастанию веры. Право распоряжаться плодами предпринимательства не просто ограничивалось этическими целями: передача средств религиозной общине, единоверцам, обществу, рабочим, «внутренняя» и «внешняя» благотворительность являлись главной нравственной целью предпринимательства. Умелый, прилежный и ответственный организатор делал больше других “славы Божией ради” и для спасения собственной бессмертной души.

В организационно-хозяйственном, управленческом труде Т.С. Морозова, как и многих других предпринимателей той эпохи, Дело стало уже самоценным. Делу Морозов отдавал всего себя. Цель личного организаторского участия в том или ином предприятии прямо осознавалась Тимофеем Саввичем. Он считал необходимым трудиться ради самого Дела, «работать по возможности неуклонно», «чтобы дело… было в настоящей форме «[41]. Не используя понятие “эффективность», Морозов фактически именно так понимал часто употреблявшееся им словосочетание “правильная постановка дела». Важно, что подобные слова предназначались не для гласных заявлений или мемуарной литературы (предназначавшейся на Западе для публикации и игравшей важную роль в воздействии на общественное мнение), но содержались в личных конфиденциальных документах.

Предпринимательство и общество. Российское, в частности старообрядческое, предпринимательство руководствовалось не столько идеями общественного характера продукта, сколько идеями общественного характера результатов хозяйственной деятельности, через посредство предпринимателя передававшихся обществу.

В деятельности Т.С. Морозова – одного из крупнейших староверческих хозяев — это положение реализовывалось в полной мере. Важным компонентом понимания Морозовым Дела являлась необходимость использования части его результатов для общества. Первая доля полученных результатов предназначалась старообрядческой общине – Рогожскому богадельному дому, одним из попечителей которого Морозов постоянно избирался (до 1882 г. руководил Советом и возглавлял список выборных[42]). Эти средства выделялись целиком из его личных доходов как директора-распорядителя и крупнейшего пайщика Никольской мануфактуры и многих других предприятий и обществ, где он работал.

Кроме того, Морозов жертвовал (отнюдь не в современном смысле этого слова) всему старообрядческому сообществу (вне Рогожской общины). Характерный пример — организация лазаретов для раненых на русско-турецкой войне 1877—1878 гг., снабжение их медикаментами, бельем, содержание медперсонала и т.д. Лазареты предназначались и для воинов-староверов. Так же и «Болгарская дружина» — отряд, вооруженный, экипированный Морозовым и другими московскими старообрядческими предпринимателями – состояла из старообрядцев[43].

Во второй трети XIX в. “внешний мир» уже перестал быть для староверов таким чужим, как раньше. Значительная часть приобретенного передавалась не единоверцам, а обществу в целом, точнее — армии, медицинским, учебным заведениям. Тимофей Саввич в сотрудничестве со своим зятем, профессором истории Г.Ф. Карповым, занимался издательской деятельностью, перечислял средства Московскому университету и другим вузам и школам, попечительствовал над Московским художественно-промышленным музеем[44], построил на Девичьем поле больничный городок (в том числе гинекологическую клинику) — все на личные средства. В указаниях своим сотрудникам Морозов неоднократно подчеркивал: «Для этого, чтобы открыт был мой счет», «это будет за мой счет» и т.д.[45]

Очевидно, что Морозов не преследовал корыстных целей и делал это не ради ордена, чина или титула. Он фактически отказался принять орден и чин действительного статского советника (IV класса), равный чину генерал-майора в армии, предложенные ему за помощь Московскому университету. В то же время для Морозова большое значение имело общественное признание успеха предприятия и его личного вклада в то или иное начинание. Безразлично относясь к официальным наградам, он охотно и с гордостью принимал медали за выставки 1867, 1870, 1873, 1875, 1878 гг., право использования Государственного герба «за особые труды по Всероссийской промышленно-художественной выставке» 1882 г., орден Св. Анны 2-й степени[46]. Кроме того, Морозов с энтузиазмом принял почетное звание мануфактур-советника (формально приравненное к чину VIII класса), поскольку оно свидетельствовало о достижениях в Деле.

Ключевая фигура экономики – “хозяин”. Для Морозова двигателем хозяйственного развития являлся хозяин, несущий наибольшую ответственность за Дело перед Богом и обществом. В результате развития русских традиционных представлений о собственности и эволюции духовного строя старообрядческого предпринимательства старовер-хозяин ощущал себя не столько частным собственником, работающим для возрастания богатства, увеличения имущества и т.п., сколько организатором, несущим обязанности перед Богом и обществом, не столько личным владельцем, сколько лично ответственным за свое Дело, свою судьбу, судьбы других людей и Веру. Старообрядческие хозяева считали себя скорее «Божиими доверенными по управлению собственностью», и ключевым здесь был фактор управления, а не владения предприятием[47].

Эти представления модифицировались к рубежу веков, но продолжали играть важную роль. Савва Морозов, ставший директором-распорядителем Никольской мануфактуры после отца, имея в собственности относительно небольшой пай, чувствовал при этом огромную ответственность за дела предприятия. Он, как и его отец, считал себя “хозяином».

Хозяин нес большую ответственность за дело, чем наемный работник, труд хозяина был эффективнее. Там, где это было возможно, в частности на строительных работах, Тимофей Саввич предпочитал ставить “возможно большее число артельщиков-хозяев, а не рабочих, что и будет на первое же время лучше для порядка, а после те же самые работники превратятся в толковых артельщиков”[48]. Именно с целью повысить эффективность управления Морозов настоял на увеличении числа пайщиков за счет служащих высшего звена. Когда руководство решило рекомендовать А.А. Назарова на должность управляющего, Морозов помог будущему директору приобрести 15 паев[49]. Кроме того, Морозов планировал привлечь рабочих к прибылям предприятия[50].

Основные принципы менеджмента. Личное участие и личная ответственность. Первая и основная составляющая духовной концепции Дела и управленческой концепции главы Товарищества, директора-распорядителя Тимофея Саввича Морозова – личный организаторский труд хозяина, добросовестность и личная ответственность за Дело как предпринимателя, так и всех его работников. Ответственность руководителей высшего звена усиливалась тем, что они должны были расписываться в Памятных книгах против распоряжений, относившихся к их компетенции.

Морозов связывал руководящие функции с правильной организацией дела, эффективной его постановкой, осуждая тех руководителей, «которые оказались выставляющие свою амбицию и ведущие себя как начальники, а не занимающиеся серьезно делом»[51]. Характер указаний Морозова, зафиксированных в Памятных книгах распоряжений по предприятиям Товарищества[52], свидетельствует не только о его глубокой осведомленности о производственно-сбытовых процессах на фабриках, в конторах и т.д., но и о том, что именно он являлся подлинным руководителем Товарищества. Структуру представления о деле и концепцию управления позволяет выявить контент-анализ Памятных книг за нейтральный в экономическом и социальном отношении период второй половины 1870-х годов[53]. Самая многочисленная группа распоряжений (54,6%) касается как общих, так и конкретных вопросов непосредственного производства, вплоть до определения дневных объемов выработки отдельных видов тканей. Вторая по объему группа (17,7%) относится к проблемам сбыта.

“Морозовская” ответственность хозяина за “правильную постановку дела» ставилась выше общественного мнения. Он не раз настаивал на исправлении недостатков, в том числе на составлении верной отчетности, даже если результаты исправлений получат огласку и вызовут обсуждение в недружественной прессе или “нежелательный скандал”. На реализацию принципа личной ответственности были также ориентированы подробные указания о порядке клеймения продукции, об обязательных ярлыках с названием фирмы. Книги демонстрируют и четкую систему ответственности каждого служащего за порученное дело и конкретные действия.

Вообще дело для Морозова-хозяина не являлось прежде всего средством получения максимального личного дохода. В годы кризиса начала 80-х годов все директора отказались от “наградных”. Производя изменения системы управления в конце 80-х, вдова Т.С. Морозова, Мария Федоровна, отказалась и от жалованья[54]. Обладание крупнейшим пакетом паев гарантировало проведение ответственных решений в правлении, возможность реализовать свои функции. Если это было необходимо для дела, Морозов был готов отойти от руководства, что и произошло после памятной стачки и судебных процессов[55]. В то же время он крайне тяжело переживал свой уход, превратившись в “бывшего хозяина», несмотря на сохранение большинства паев в своей (и супруги) юридической собственности.

В последующем (как бы в соответствии с теорией менеджмента) Мария Федоровна провела дальнейшую “демократизацию» управления предприятиями Товарищества, введя фактическую коллегиальность. Расширился круг вопросов, решавшихся лишь правлением. Произошла некоторая децентрализация управленческих проблем. Теперь сама Мария Федоровна заведовала школами и больницами. Савва Тимофеевич Морозов, являясь директором-распорядителем, занимался техническими вопросами производства и социальной инфраструктурой, И.А. Колесников — сбытом, А.А. Назаров — поставками сырья и платежами. Большинство паев при этом оставалось в руках вдовы Т.С. Морозова. Коллегиальное руководство при правильном подборе директоров и их высокой ответственности обеспечило быстрое и успешное развитие, ускоренную техническую модернизацию, основой которой стало не только руководство С.Т. Морозова, но и финансовая политика И.А. Колесникова и технический контроль В.М. Кондратьева[56].

Стиль личного руководства. Хозяин, по Морозову, должен сам оценивать используемые им методы, в том числе авторитарные, и нести ответственность за те из них, которые считает необходимыми. Но повышение голоса, начальственный тон – одним словом, “пустые амбиции” были недопустимы: в таких случаях, писал Морозов, “большое дело замедляется». Сам он вежливо обращался к служащим, часто используя выражения типа «мне кажется, лучше бы было”, “прошу приказать», «я бы полагал» и т.д.[66].

Решая поставленные задачи, Морозов мог прибегнуть к жестким мерам, отдавая дань эпохе и традиции. Ему, выходцу (хотя и во втором поколении) из той же социокультурной среды, что и его рабочие, как, впрочем, и многим другим, было нелегко склонять, по выражению В.П. Рябушинского, “упрямую и обуреваемую соблазнами голову перед заповедями Христа»[67]. Штрафы, амбиции, вера в право хозяина — все это усугублялось жесткостью и бескомпромиссностью Тимофея Саввича. Эти качества Морозов проявлял не только по отношению к своим рабочим и служащим, но и в предпринимательских кругах и даже в общении с властями. По словам преемника Морозова на посту председателя Московского биржевого комитета Н.А. Найденова, Тимофей Саввич уже в начале своей общественной деятельности высказывал “упрямство и сомнение”, подчас держал себя “не совсем тактично”, говорил “резкости»[68]. Однако это вовсе не означает, что он руководил предприятием, прибегая к исключительно авторитарным, деспотическим методам.

Невзирая на акционерный характер предприятия, Тимофей Саввич осознавал себя полноценным хозяином и брал на себя максимум ответственности за дело, но руководил отнюдь не единолично. Многое зависело от личности хозяина, но радикальный управленческий авторитаризм “купеческого типа” был невозможен в условиях огромного предприятия, сочетавшего производство и сбыт. Кроме того, это бы не соответствовало староверческой общинной традиции (а Морозов и среди старообрядцев считался «истовым»).

Лишь он обладал правом ликвидации предприятия, однако и остальные пайщики-директора обладали не только совещательным голосом. Они также могли выступать от имени Товарищества (при наличии двух подписей). Управленческая иерархия имела пирамидальную форму, но не могла функционировать без ответственных руководителей различных уровней. Указания директора-распорядителя имели отнюдь не интуитивно-волевой характер. Они основывались на подробном анализе ситуации. Координация и контроль, осуществлявшиеся Морозовым, не противоречили обязательным обсуждениям вопросов с сотрудниками перед принятием окончательных решений, которые в наиболее значимых случаях должны были еще утверждаться пайщиками. Так, например, по столь важному вопросу, как очередное повышение жалованья, Морозов просил А.И. Шорина, директора Никольской мануфактуры, представить предложение, “как это делается всегда… а затем мы вместе с Вами (выделено нами. — В.К.) обсудим и тогда окончательно проставим», — писал Тимофей Саввич[69]. При необходимости Морозов признавал свою неправоту и поддерживал предложение несогласного с ним служащего. Требуя подчинения, Морозов при этом во многих случаях мотивировал свои распоряжения, объяснял их.

После того как Т.С. Морозов отошел от руководства, Савва Тимофеевич (хотя тоже имел нелегкий характер) почти полностью отказался от авторитарных методов. Стиль его общения с работниками отличался доброжелательностью. Когда он бывал в цехах, рабочие и служащие подходили к нему, задавали вопросы. По данным полиции и прокуратуры, он пользовался «уважением и доверием среди рабочих”[70]. Даже по воспоминаниям рабочих, опубликованным в 1925 г. (!) с определенными идеологическими целями, его считали «добрым хозяином”, с которым можно договориться «по-хорошему»[71]. После его гибели в Орехове распространялись слухи, ходившие вплоть до 1917 г., о том, что он не умер, а “тайно ходит по фабрикам, поучая рабочих уму-разуму”[72].

Рабочая политика. Подбору кадров, в том числе рабочих, формированию отношений с работниками, обеспечению их труда директора Товарищества придавали большое значение. Морозов предпочитал принимать на работу молодых и семейных, ожидая от них “больше проку» и большей ответственности. Высоко оценивались способности к обучению. Много внимания Тимофей Саввич уделял фабричной школе, запретив отпускать из нее учеников, не закончивших весь курс. На фабрики предпочитали брать прошедших ученичество[73].

Важную роль в отношениях хозяев-управленцев и рабочих играло создание социальной промышленной инфраструктуры, очень развитой на морозовских предприятиях. В целом в России структура оплаты труда отличалась от принятой на Западе. Как номинальная зарплата, так и реальная были существенно ниже. Ткач на Никольской мануфактуре получал в 2—3 раза меньше, чем ткач в Манчестере (при этом, как и в Англии, по приказу Морозова зарплата выплачивалась точно в срок). И все же общая сумма затрат на содержание рабочих на фабриках Товарищества была не меньше. Огромные деньги тратились на казармы, больницы, училища, библиотеку, баню и пр.

Уже с 1860-х годов Т.С. Морозов строил для рабочих 1, 2 и 3-этажные казармы с центральным отоплением. В казармах выдавали белье и пуховые подушки. В помещениях и дворах строго следили за чистотой и порядком. Работали баня, пекарня, бойня, мельница и харчевая лавка. Контролировавшееся хозяином качество продуктов и относительно невысокие цены привлекали в лавку рабочих соседних предприятий, для которых все было на 10% дороже. В 1884 г. был построен один из первых в стране кооперативный магазин. Фабричная квасная обеспечивала рабочих бесплатным квасом. Желающим выделялись участки под огород[74].

В начале 60-х годов была построена каменная Никольская больница с аптекой, “родовспомогательным отделением” и “колыбельной», где кормилицам выдавались бесплатное молоко и питание. С конца 70-х годов действовала еще одна больница, в Ваулове, отвечавшая новейшим требованиям медицины (5 куб. саж. на одного больного), в ней имелся современный инструментарий, работали высокооплачиваемый врач и фельдшеры. Фабричный скотный двор поставлял молоко в “колыбельную» и больницы. Увечным рабочим (после тщательного разбирательства) выплачивали денежные пособия. В 1864 г., открылось 4-летнее Никольское народное училище. Позже построили Вауловское училище. В 1880 г. было организовано шесть ремесленных классов, в том числе ткацких. Ученики получали стипендию и пользовались правом преимущественного поступления на фабрику. В 1873 г. Морозов открыл публичную библиотеку – 6,5 тыс. томов книг. 80% ее пользователей были рабочие. Для них же при библиотеке функционировала читальня. Библиотечные фонды содержали новейшие издания беллетристики, научную литературу, периодику, в том числе вполне либеральную, и, конечно, духовные книги, прежде всего старообрядческие[75].

Больницы и другие объекты социальной инфраструктуры содержались за счет фирмы. От имени хозяев на свадьбы, крестины работникам делали подарки. В период деятельности С.Т. Морозова, отвечавшего, кроме всего прочего, за социальную сферу, социальная инфраструктура была расширена и усовершенствована[76].

Эти расходы диктовались комплексом факторов: хозяйственным рационализмом и утилитаризмом, стремлением повысить уровень культуры и грамотности рабочих, приучить бывших крестьян к дисциплине. А еще таким образом реализовывалось стремление к исполнению долга перед обществом.

Вообще фабричная социальная инфраструктура в текстильной промышленности Центрального промышленного района начала развиваться задолго до выдвижения рабочими разного рода требований. В то время они зачастую принимали в штыки обязательные школы и тому подобные нововведения. Большое значение имели и семейно-патриархальные традиции старообрядчества[77]. Улучшая материальное положение рабочих, строя для них жилье, требуя, чтобы продукты им “закупали непременно хорошие» и продавались дешевле, чем “на стороне», Т.С. Морозов проявлял традиционалистскую заботу “отца-кормильца» о членах своей “семьи» («чужих рабочих не желательно снабжать хорошими продуктами», – писал он)[78]. Какую-то роль играли и другие факторы. Так, хозяева были уверены в том, что, будь эти средства выплачены непосредственно рабочим, значительная их часть тратилась бы отнюдь не на молоко и квас.

В целом положение рабочих на морозовских фабриках было более чем удовлетворительным. В социально-историческом контексте данных об условиях труда и быта рабочих того времени даже по сравнению с относительно благополучной Московской губернией[79] рабочие Морозовых находились в лучшем положении. Миф о Морозове-“кровопийце» был вызван не только резонансом Морозовской стачки, но и общим отношением к представителям “торгово-промышленного класса» радикальных слоев “расколотого» российского общества, и не только марксистов или народников. Отрицательное отношение к крупным хозяевам было характерно для традиционалистского крестьянства, для аристократии, большей части помещиков и широких слоев интеллигенции. В 80-е годы ХІХ в. знаток рабочего вопроса, один из организаторов фабричной инспекции А.В. Погожев предостерегал от “бесцельной либеральной травли всех крупных промышленников»[80].

И все же в недружественной социальной атмосфере российские предприниматели, в том числе текстильщики, смогли достичь значительных успехов в формировании эффективной системы управления, добиться крепкой постановки торгово-промышленного дела. Во многом результаты обусловливались тем, что в управленческих идеях старообрядческих текстильных хозяев на новом историческом этапе произошел синтез традиций православной цивилизации и черт посттрадиционного общества.

Сохранение интегративного компонента традиционализма привело в России к иным, чем на Западе, темпам и формам объективизации конфессиональных факторов предпринимательской этики. В Западной Европе и США этика бизнеса обрела развитые формы утилитаризма и рационализма. В России же эти процессы обусловили большее и более долговременное и непосредственное влияние конфессионально-этических факторов на складывание новой деловой культуры. Последняя обеспечивала в целом схожие с западными, а иногда и более значительные и ранние результаты в формировании системы продуктивного управления торгово-промышленными предприятиями[81].

Блестящим примером описанных тенденций явилась деятельность Т.С. и С.Т. Морозовых. Работа этих и других русских предпринимателей, в том числе Хлудовых, Вишняковых, Гучковых, Рябушинских, Третьяковых, Коноваловых, доказывала принципиальную возможность развития в России эффективной системы управления, реальность модернизации на основе православных духовных ценностей, совмещаемых с использованием адаптированного опыта индустриальных стран.

* * *

Традиционно считалось, что “невидимая рука Провидения» (по Адаму Смиту), или, в материалистической трактовке, рыночный механизм, делает предпринимателей полезными для общества независимо от их эгоизма. На смену данному представлению пришло другое: пользу обществу приносит сознательное стремление менеджеров и владельцев капитала организовать эффективно работающее и поэтому социально полезное предприятие.

При всей разнице американского и русского менталитета (представленного в нашем случае старообрядческой деловой этикой) носители обоих типов делового мышления — каждый со своей «стартовой позиции» — пришли к идеям эффективности работы на общество, что являлось духовной основой не только прибыльного, но и морально оправданного бизнеса. Если этический момент для американского бизнеса заключался главным образом в работе на потребителя и в создании положительного образа крупной компании, то для русских хозяев старообрядческого происхождения стержнем их этической концепции являлась необходимость передачи части результатов хозяйственной деятельности обществу в различных формах. Передовые российские предприниматели нисколько не отстали от передовых американских в соединении предприимчивости с эффективным управлением компаниями на благо общества – идеи, ставшей в ХХ в. декларируемым лейтмотивом цивилизованного предпринимательства, от которого в 1917-м наша страна была отторгнута на многие десятилетия.