Дядюшка Сэм: партнер или враг? Образ США в отечественной центральной прессе первой половины 1920-х годов

И.К. Лапшина

Изучение взаимовлияния различных культур, восприятия народами друг друга, преодоление стереотипов этого восприятия стали со второй половины 1980-х годов одним из наиболее значимых направлений отечественной гуманитарной науки, в частности американистики. За прошедший период вышло в свет немало интересных работ, посвященных, например, специфике различных культурных миров, формам диалога между ними, типам культурных контактов, конфликтности отличающихся базовых ценностей, историям создания образа “чужого” и т.д.[1] Очевидно, что данная проблематика неисчерпаема, а значит, впереди — конкретизация и развитие высказанных положений.

В сложном и многогранном процессе создания образа «другого» первое место следует отдать средствам массовой информации как одному из наиболее действенных каналов, формирующих общественное мнение. До середины ХХ в. в США (а в СССР еще дольше) доминирующую роль в СМИ играла пресса. Подчиненная в последнем случае партийным органам, она способствовала внедрению в массовое сознание стереотипов, которые отвечали бы требованиям государственного заказа. В свою очередь, заказ зависел от внутриполитической и международной обстановки, изменение которой влияло на степень достоверности той или иной информации.

Моей целью было выяснить, какая информация о США (позитивная или негативная) преобладала в советской прессе первой половины 20-х годов, т.е. в начальный период складывания стереотипа восприятия этой страны, и какие конкретные стереотипы внедрялись в сознание массового читателя. В этом мне помог анализ использовавшейся в соответствующих публикациях терминологии (слов и выражений) и частоты ее употребления. Поскольку я исхожу из предположения, что создаваемый прессой образ становился “реальностью”, оказывавшей психологическое воздействие на читающую публику, проблема его правдивости/ложности обстоятельно не рассматривается. Кроме того, очевидно, что именно предлагавшийся стереотип отражал официальную пропагандистскую линию.

Известно, что первая половина 20-х годов (1921–1926) в Советской России — это начало и развертывание новой экономической политики с ее оживлением хозяйственной жизни, допущением многоукладности и рыночных отношений – одним словом, нэп, пробудивший закономерный интерес к опыту и техническим достижениям других стран[2]. Кроме того, осознавалась необходимость привлечь иностранцев концессионной политикой в целях не только финансирования иностранным капиталом некоторых отраслей экономики, но и предотвращения военных столкновений с капиталистическими государствами[3]. В то же время в политическом механизме страны произошло укрепление однопартийной системы; возможность демократической альтернативы развития была упущена[4]. Среди социальных последствий этого процесса особо следует отметить общий упадок политической культуры населения, ощущение опасности, ожидание новой вспышки классовой борьбы с «врагами»[5]. В годы нэпа были закрыты многие газеты и журналы — дабы предотвратить альтернативность суждений и усилить идеологический пресс на массы[6].

Коррективы в ортодоксальную враждебность правящего советского режима к капиталистическому миру вносили экономика (потребность в кредитах, интересы торговли) и необходимость добиться международного признания СССР[7]. Это смягчало идеологические нападки на капиталистические страны и обусловливало менее однозначный, чем можно было ожидать, подход к американской действительности.

Негативное восприятие американским правительством новой Советской России было продиктовано как реальными страхами перед неведомым режимом большевиков с их враждебными заявлениями в адрес буржуазного общества, так и крайне искаженной информацией[8], что, впрочем, не препятствовало формированию более гибкого и доброжелательного отношения к России представителей деловых и общественных кругов США. Первых “подстегивало” заключение Россией торговых договоров с Англией и Германией, а нэп возродил надежды на возврат России к капитализму. Разразившийся в России страшный голод 1921 г. вызвал искреннее сочувствие многих американцев; началась организация продовольственной и технической помощи советским людям[9].

Подобные настроения американцев смягчили традиционно жесткий подход американского правительства к «русскому вопросу». Критика Госдепартамента и призывы установить более тесные отношения с Россией прозвучали в конгрессе США. Участились поездки американских журналистов, бизнесменов, конгрессменов в СССР. 1923 год был назван газетой “Нью-Йорк Таймс» годом “вторжения американских сенаторов в Советскую Россию»[10]. В конце этого года президент К. Кулидж заявил, что американское правительство, официально не признавая Советы, “не имеет ничего против вступления американских граждан в торговые сделки с русскими»[11]. Однако в 1924 г. отношения между странами ухудшились и черно-белое изображение реалий с обеих сторон снова возобладало[12].

Анализ информации о США в «Правде” и “Известиях» за 1921—1926 гг. показывает в целом значительный интерес к американской тематике, особенно в 1921—1924 гг., а соотношение статей позитивного и негативного характера отражает определенную эволюцию, которую претерпел образ Соединенных Штатов в первой половине 20-х годов:
1. В 1921—1922 гг. доминировала негативная подача Америки. К концу 1922 г. число позитивных публикаций сократилось до 18%, а негативных возросло до 30%.

2. В 1923 г. число позитивных публикаций выросло до 38%, негативных сократилось до 20%.

3. В 1924—1926 гг. резко увеличилось число негативных статей (45% в 1924 г., 38% в 1926 г.). Число публикаций с положительной информацией о США составляло около 20% в 1924—1925 гг., менее 10% — в конце 1926 г.[13]

Контент-анализ выявил очевидную неоднозначность создававшегося двумя центральными газетами образа Соединенных Штатов. Показательны термины, особенно часто использовавшиеся для характеристики в 1921—1922 гг. (в скобках указана частота употреблений):
“сочувствующая России” (1921 г. – 22; 1922 г. – 7);
“страна контрастов» (1921 г. – 12; 1922 г. – 5);
“страна колоссального расцвета” (1921 г. – 5);
“милитаристская» (1921 г. – 8; 1922 г. – 5);
“страна ловких и жадных дельцов» (1921 г. – 3; 1922 г. – 5);
“реакционная» (1921 г. – 1; 1922 г. – 7);
“империалистическая» (1922 г. – 6);
“эксплуататор” (1921 г. – 4; 1922 г. – 2).

Оказание нашей стране помощи в борьбе с голодом, установление некоторых деловых контактов способствовали появлению позитивных оценок Америки как способной сочувствовать и поддержать. С искренней благодарностью газеты не только писали о содействии американских Обществ технической помощи России и Комитета друзей Советской России (не имевших, как известно, существенного влияния в США)[14], но и признавали “энергию и инициативу» Американской администрации помощи (АРА)[15]. Показательно, что, постоянно проводя достаточно четкое различие между Америкой официальной и неофициальной (под последней подразумевались рабочие, фермеры и безработные), в 1922 г. пресса стала использовать и обобщающий термин “американцы», включавший не только трудящихся, но и радикальную интеллигенцию, деловые круги, видных политиков, проявивших значительный интерес к России[16].

В 1921 г. пресса давала достаточно объективную информацию о США как стране, “достигшей колоссального расцвета”, “хозяйственная мощь» которой «лежит в основе их бесспорного преобладания в мире», где гармонично сочетаются и функционируют все отрасли промышленности[17]. Однако подавляющее большинство заметок содержало критику общественного строя Америки, допускающего наличие социальных контрастов (50 семейств могли иметь по 100 миллионов долларов»), рост безработицы и закрытие заводов. Газеты пестрели заголовками: “6 миллионов безработных”, “Стачка фермеров”, “К закрытию заводов Форда»[18]. Освещая промышленный кризис 1920—1921 гг., дававший благодатный материал для критики капитализма, газеты значительно завышали данные по сравнению с приводимой в отечественных публикациях статистикой (примерно в 2 раза показатели безработицы и падения уровня реальной заработной платы)[19]. Это усугубляло негативное восприятие не только США, но и капиталистического строя как такового.

Характерный пример подчеркивания наиболее отрицательных сторон американской действительности — заметка “Рабовладелец-убийца», вызывавшая чувство справедливого негодования против страны, где было возможно убийство плантатором 11 негров[20].

И хотя слово «враг” по отношению США не употреблялось, но общее впечатление от статей вызывало чувство опасности перед этой страной. Вероятность ее восприятия как «врага» возникала в связи с описанием “хозяйственной мощи Соединенных Штатов», стремящихся “к гегемонии во всем мире». Созданная ими на Гавайских островах военно-морская база — наглядное свидетельство агрессивных замыслов США в районе Тихого океана и в отношении Китая. Во всех действиях американского правительства пресса видела «скрытую подготовку к новому нападению на Советскую Россию»[21].

В 1922 г. негативные оценки США участились, их общий тон был задан фельетоном Демьяна Бедного в «Правде» от 14 января: «И скучно, и грустно, и некому руку подать пред общим хозяйственным крахом», в то время как «друг Гардинг… средь ловких и жадных дельцов… строит коварные планы»[22]. Этот образ страны “ловких и жадных” дельцов присутствует в большинстве публикаций 1922 г.

“Разжигатель хаоса” и “лицемерная» во внешней политике Америка к тому же представала государством, где шло постоянное “наступление предпринимателей на рабочих”. Читателя извещали об организованном “продажной капиталистической печатью” США “походе против красных». Одновременно сообщалось о росте классового самосознания американского пролетариата, “левых” настроений и об увеличении численности сознательных рабочих[23].

Однако прагматизм государственной политики брал свое: столь негативный образ, призванный укрепить неискушенного гражданина в праведном негодовании против стран капитала и эксплуатации трудящихся, соседствовал с призывами налаживать торговые отношения с Соединенными Штатами. П. Кузьмин в статье «Торговля с Америкой» подчеркивал: “Серьезные деловые отношения у нас теперь могут быть только с Америкой, т.к. мы можем дать ей нефть, в которой она нуждается, и получить от нее техническое оборудование для промышленности и сельского хозяйства»[24]. Подобные мнения высказывались во время работы Гаагской конференции, на которой обсуждались вопросы взаимоотношений капиталистических государств с Россией. Существенным препятствием на пути нормализации этих отношений являлись проблемы национализированной иностранной собственности и советская идеология с ее нацеленностью на мировой социализм. Возможно, по причине формального неучастия США в работе конференции тон некоторых статей во второй половине 1922 г. изменился, хотя в сентябрьской публикации “Известий» наряду с признанием, что “после Великой Октябрьской революции американское правительство было единственным, которое не выступило сразу враждебно против Советской России», перечислялось и то “зло, которое совершила Америка по отношению к России»[25]. Очевидно, некоторое смягчение тона явилось следствием осторожной, но более благоприятной, чем прежде, оценки событий в России прессой Соединенных Штатов, выразившей надежды на позитивные результаты ленинской программы хозяйственного восстановления страны[26].

1923 год был отмечен положительным поворотом в оценках США в центральных газетах, когда на первый план вышла тема советско-американских отношений (40% общего объема информации; в 37% статей освещалось внутреннее положение в США и в 23% — их внешняя политика). Заинтересованность в расширении торговых связей обусловила большую гибкость советского внешнеполитического курса. В 1923 г. пресса характеризовала Соединенные Штаты как “торгового партнера» (17), как «будущего дипломатического партнера» (12), как “страну высокоразвитого капитализма” (6)[27].

Отныне у этого загадочного и удивительного партнера было чему поучиться. Пресса восхищалась организацией работы на “величайшем в мире» Чикагском почтамте, использованием кинематографа – чуда техники и искусства ХХ в. — на производстве как средства поднятия производительности труда и снятия психологического напряжения. «На американских фабриках, в помещениях, где работают рабочие, установлен бесплатный кинематограф, демонстрирующий хронику, комедии, научные и производственные картины, — писала “Правда”. — Опыт показал, что затраты на оборудование окупаются тем, что нервы рабочего успокаиваются, физическая и психическая усталость уступает место бодрой свежести. Производительность работы во второй половине дня возрастает»[28]. Одним словом, в традиционный образ американского капиталиста вносились коррективы, теперь он представал уже не столь безжалостным эксплуататором, думающим только о прибыли, как прежде[29].

Безусловно, критика США не исчезла; время от времени газеты позволяли себе недопустимые высказывания в адрес первых лиц государства — У. Гардинга и К. Кулиджа. Кроме того, пресса писала о внутриполитической реакции в США (о деятельности ку-клукс-клана, аресте писателя Э. Синклера, о преследовании коммунистов в “свободной” Америке, о диктатуре Уолл-стрита над трудящимися) и продолжала подогревать иллюзорные надежды: “Америка еще не вступила в период революции, но и там ясно видны признаки пробуждения»[30]. В декабре 1923 г. “Правда” опубликовала письмо “К американским коммунистам” Г. Зиновьева, написанное по просьбе “американских товарищей» для первого номера “Дейли уоркер». В нем Г. Зиновьев высоко оценил деятельность коммунистов США, назвав их “лучшей частью американских революционеров”, оказывающих серьезное влияние на рабочие массы[31]. Однако в общей характеристике американской системы число негативных терминов типа «колонизатор”, “хищнический американский капитализм” значительно уступало положительным[32].

Большое внимание в публикациях 1923 г. стало уделяться такой теме, как интерес к Советской России американской общественности и политиков: “Телеграф все чаще приносит из Америки сведения, рисующие пробудившийся там интерес к России”, — читаем в “Правде” от 18 февраля[33]. «Сочувственные настроения», сменившие “кампанию против нас”, и “довольно прочные симпатии к нам” среди “широкой публики» отметил в письме наркому внешней торговли Л.Б. Красину представитель Наркомвнешторга СССР в США И.Я. Хургин[34].

Информация о впечатлениях американцев, побывавших в советской стране и убедившихся, что с ней можно иметь деловые отношения, что сюда можно ездить, не рискуя жизнью, что власть здесь (по оценке представителей АРА) проявила “энергию и умелость» в борьбе с голодом и есть “полная возможность сотрудничества с ней», способствовала смягчению тона газетных публикаций[35]. В беседе с сотрудником “Правды» М. Таниным сенатор Кинг, член делегации американских конгрессменов, приезжавших для знакомства с положением дел в России, говорил о своей вере “в гений русского народа» и в то, что “России предстоит блестящее будущее». Наличие “исторически дружеских взаимоотношений России и Америки” и необходимость “практической работы нового строительства в интересах обеих стран» подчеркивались в ответном заявлении наркома иностранных дел Г.В. Чичерина, зачитанном на приеме журналистов, организованном американской делегацией[36].

Доброжелательный тон американцев и советского руководства, сообщения о росте настроений в пользу признания Советской России в США формировали у читателей не только представление о Соединенных Штатах как возможном торговом партнере, но и более позитивное восприятие Америки в целом.

В прессе широко освещались конкретные шаги по установлению деловых связей между странами: предоставление нефтяных концессий на Сахалине обществу “Синклер», визит в Россию представителя Российско-американской индустриальной корпорации и визит в США председателя Всероссийского текстильного синдиката В.П. Ногина. В интервью корреспонденту В.П. Ногин отметил “дружеский прием”, оказанный ему американцами, а также “благоприятное впечатление», произведенное на него деловыми людьми Соединенных Штатов[37]. Америка представала перед российским читателем опытным наставником, “две тысячи производителей и экспортеров» желали там возобновить “торговые сношения с нашей страной». В газетах появилась торговая реклама на “Форды, легковые лимузины и грузовые» и на технические товары[38].

Центральная печать была полна надежд на то, что доброжелательное отношение деловых кругов США к России будет способствовать изменению позиций американских политиков в пользу признания СССР. Газеты приветствовали участившиеся поездки американских сенаторов и конгрессменов в Россию; многие статьи были пронизаны ожиданием скорого признания. Однако эти надежды не оправдались: в конце декабря 1923 г. последовало резкое заявление госсекретаря Ч. Хьюза в сенате по поводу советской внешней политики, подтвердившее прежнюю линию американского правительства на непризнание России.

После смерти В.И. Ленина внутриполитическая обстановка в стране осложнилась. Звучавшие ранее призывы советских дипломатов вести “более гибкую политику”, отказаться от роли мирового центра революционного движения, отмежеваться от линии Коминтерна сменились враждебными заявлениями в адрес “капиталистических держав»[39]. В руководстве Советского государства стала доминировать идея сплочения вокруг ВКП(б) против любой оппозиции; нагнетался страх по поводу якобы активизации “капиталистических элементов» внутри России и за рубежом. Соответствующие настроения насаждались и прессой.

С весны 1924 г. начался явный поворот в оценках США: участились недружелюбные сообщения, сократилось число публикаций, посвященных Соединенных Штатам. Показательны заголовки статей: “Белый террор в Америке”, “В мире американских хищников”, “Поход американских соглашателей против коммунистов”, “Кампания Лафолетта против коммунистов”, “Американская буржуазия сеет национальную рознь», «Репрессии против негров в Соед. Штатах”, “Спасите Сакко и Ванцетти”, “Нефтяная Панама в Америке”, “Взяточничество в С-А.С.Ш.”, “Разоблачение империалистических замыслов Соединенных Штатов”, “Разоблачение контрреволюционной деятельности АРА”, “Вооружение империализма”, “Военно-воздушные вооружения С.-Амер. Соед. Штатов», «Морские вооружения Америки”, “Происки иностранных капиталистов в Мексике, «Захват Панамы Соединенными Штатами” и т.п.[40] По частоте употребления в 1924—1926 гг. доминировали следующие термины:
“мировой диктатор»; страна, “экономически господствующая над другими» (29);
“воинствующая” (19);
“страна хищнического империализма”,” бессердечная» (15).
Появились и такие определения, как “враждебная» (17), “враг» (1).
Упоминаний о США как возможном дипломатическом и торговом партнере становилось все меньше (1924 г. — 18; 1925 г. – 17; 1926 г. – 9). При этом именно на 1924–1925 гг. пришелся самый высокий показатель импорта из США в СССР за 1921—1928 гг.[41] Стереотип “враждебной”, “лицемерной” Америки, “страны террора» медленно, но верно внедрялся в сознание рядовых советских граждан. В начале 1924 г. (январь-март) негативная и положительная информация о США соседствовали на страницах газет. “Правда” с возмущением писала, что “американский капитал бессердечен и неумолим в своей классовой борьбе», что в Соединенных Штатах “люди белой и черной расы вынуждены работать в условиях самого подлинного рабства”, капиталисты ведут гражданскую войну против рабочего класса, прибегая к “провокациям, фашизму и терроризму», что в этой стране Желтого дьявола могут арестовать за цитирование “Декларации независимости»[42].

Однако наряду с подобными утверждениями в одних публикациях другие содержали восторженные оценки организации труда в американской промышленности: “поразило разделение труда», «поражала экономия в рабочей силе”, “поражало почти полное отсутствие рабочих”, “на фабрике не видно людей из-за машин”. Это ставилось в пример руководителям отечественной промышленности, для которых идеалом по-прежнему оставалось “восемь человек работников на тысячу веретен, а в Америке уже работает два-три”. “Механизация труда… стоит так высоко, что когда сопоставляешь с ней наши… фабрики, то они представляются… просто кустарными мастерскими”, — делился своими впечатлениями от увиденного в США В. Ногин[43]. Оборудованный “по последнему слову техники» стекольный и бутылочный завод в Донбассе (Константиновка), построенный нашими специалистами после поездки “добывать новое» в Америку, удивлял “истинно американским масштабом», чистотой и уровнем механизации. “Пересадка Америки на лоно Донбасса… удалась», — с гордостью констатировал автор статьи «В Русской Америке”[44].

Высоко оценивались достижения американцев в области сельского хозяйства, чей опыт по выведению и улучшению растений рекомендовалось использовать: “…в соответственных русских районах [он] может положить основу для цветущей промышленности в тех местах, где сейчас сельское хозяйство невозможно или влачит жалкое существование»[45]. Автор обстоятельной статьи “Задачи втузов и американская система образования» М. Сорокин рекомендовал перенять опыт подготовки технических специалистов в США (где техническая школа тесно связана с промышленностью и чутко реагирует на изменения в производственных процессах, где налицо сочетание теории и практики) для обучения “красных инженеров». «В эту сторону нам надо устремить свое внимание и здесь искать ключ по разрешению стоящих перед нашими втузами задач”, – подчеркивал автор[46].

Центральная пресса не обошла вниманием и одного из наиболее популярных американцев в нашей стране в 20-е годы – Г. Форда, бывшего примером для отечественных руководителей производства и “кумиром» советской публики[47]. Официальная оценка его деятельности была двойственной: с одной стороны, признавались его “технический гений”, “положительные элементы» в системе организации труда, “которые могут и должны быть использованы и в социалистическом строительстве», с другой – полностью отрицалась искренность социальной ориентации его бизнеса, что явно противоречило насаждаемому стереотипу капиталиста-эксплуататора. Таковым “весьма оригинальным, весьма талантливым эксплуататором” на самом деле оставался и “великий организатор» Г. Форд, “который за свои 6 долларов выматывает нервы и душу рабочего», закабаляет его “и в отношении духовном» (через работу «т.н. социологического отдела”). Его система при капитализме, основанном “на стремлении к наживе”, принимает “уродливый характер”, а социальные заявления — не что иное, как лицемерие. “Форд, у которого можно и нужно многому научиться, становится жалким и смешным, когда он облачается в тогу социолога-философа”, – подчеркивал автор статьи[48].

Самые положительные отклики в начале 1924 г. появились на поездку в США В.П. Ногина и на полученное согласие “Чейз нэшнл бэнк” предоставить кредит российской текстильной промышленности под гарантию Госбанка. Пресса продолжала разделять Америку на официальную и неофициальную, включая в последнюю “правительство крупной буржуазии и финансовых кругов», от которого в немалой степени зависели коммерческие контакты и дипломатическое признание России[49].

В то же время обширный материал для критики политического строя, разоблачений интриг и подкупов в правительственных кругах США дал разразившийся при президенте У. Гардинге “нефтяной скандал» по поводу получения взяток рядом высших должностных лиц республиканской администрации от нефтепромышленников за незаконную аренду нефтеносных районов, входивших в государственный резерв. На первых страницах “Правды” появились запоминающиеся карикатуры, призванные создать образ коррумпированной и продажной Америки[50].

Со второй половины 1924 г. число карикатур, высмеивавших антисоветский курс США и представлявших США как мирового угнетателя, увеличилось. Соединенные Штаты – “дирижер оркестра», составленного из европейских стран; план Дауэса – план “систематического высасывания соков германского народа». Насаждался образ Америки как страны, “экономически господствующей над другими», как “мирового диктатора»[51]. В опубликованном “Правдой» в августе 1924 г. докладе Л. Троцкого «К вопросу о перспективе мировой революции» США были прямо названы “врагом”: “Американский враг куда более централизованный и могущественный, чем разрозненные европейские враги”[52]. Вслед за этой публикацией появилась статьи И. Сталина, посвященная международному положению СССР, в которой отмечалось “господство Америки» на мировой арене[53].

В то же время газетные материалы отражали известную гибкость официальной линии, в частности надежду на улучшение отношений с США. В интервью Г.В. Чичерина, опубликованном в «Известиях», говорилось об «искусственной разобщенности» стран, в то время как “Америка буквально переполнена свободными капиталами, ищущими применения”, а “СССР представляет грандиозную картину естественных богатств, ожидающих оплодотворения капиталом», что открывает “величайшие перспективы для благосостояния» обоих народов. Появлению подобного рода статей не в последнюю очередь способствовала отставка госсекретаря Ч. Юза в марте 1925 г.[54]

В 1926 г. информация о возможном признании СССР Соединенными Штатами существенно сократилась, особенно в сравнении с 1923 г., однако не исчезла со страниц газет. Положительные отзывы американцев об СССР и «слухи о возможном признании» его Соединенными Штатами появились в связи с приездом в нашу страну группы американских общественных деятелей, промышленников, журналистов во главе с Э. Шервудом. На встрече, которую «Правда» назвала “вечером советско-американского сближения», стороны отмечали “взаимное незнание», разделившее “две великие страны» (Э. Шервуд), и необходимость «сближения», которое “принесет взаимную пользу их народам» (О.Д. Каменева)[55].

В целом же в 1924—1926 гг. образ агрессивного американского “злодея», наращивающего военную мощь, тесно переплетался с образом США как “загнивающей» страны. Особенно показательна заметка М. Левидова под характерным названием «Порнографическая фильма”, в которой автор использовал ряд сугубо одиозных и хорошо запоминающихся выражений: “Америка – страна лицемерия”, страна, «прогнившая и с хвоста, и с головы. Строй сумасшедшей анархии. Сражение махновских банд между собой, именуемых трестами и концернами… Крах даже жалкой буржуазной морали… Тяжелый мрак. Хаос»[56]. Правда, заметка была напечатана на третьей странице и соседствовала с информацией об успехах США по выведению новых растений, о которой уже говорилось. Показательно и появление “Письма американского полицейского в Китае своему чикагскому другу», повествующего о жестокости и бесчеловечности американской внешней политики[57]. Кстати, претензии к США по поводу их внешнеполитического курса не были беспочвенны, однако на создании негативного стереотипа сказывалась чрезмерная заидеологизированность политических концепций советского руководства, четко делившего мир на два лагеря и преувеличивавшего степень опасности, исходившей от Соединенных Штатов.

Надо сказать, что насаждаемый прессой негативный образ Америки не стал однозначно определяющей доминантой восприятия Соединенных Штатов во второй половине 20-х годов (не являющихся предметом специального анализа в рамках данной статьи). В начале 1927 г. замнаркоминдел М.М. Литвинов отмечал, что “советское правительство всегда стояло и продолжает стоять на точке зрения восстановления нормальных отношений между СССР и Соединенными Штатами Америки»[58]. Понимая, что ждать скорого дипломатического признания СССР из-за непримиримых противоречий сторон по вопросу о государственных долгах Советского Союза и национализированной американской собственности не следует, советское руководство выдвинуло на первый план расширение торгово-экономических контактов с Америкой. “Нашей актуальной задачей в настоящее время является сближение с американскими деловыми сферами. Мы развиваем торговлю с Америкой, получаем в Америке все больше кредитов. Это есть то, что мы можем и должны делать в настоящий момент», — подчеркивал Г.В. Чичерин в 1927 г.[59]

Кроме того, во второй половине 20-х годов на первый план во внутренней хозяйственной политике была поставлена борьба с разгильдяйством и халатностью на производстве, борьба за экономию, рационализацию, повышение качества труда, снижение себестоимости продукции. Лозунг «Учиться у американцев» сохранял популярность среди “красных директоров» до конца 20-х годов[60]. Не менее актуальным оставалось и техническое сотрудничество с американскими фирмами. Американские специалисты делились с советскими коллегами опытом по освоению техники, эксплуатации промышленного оборудования, по разработке технических проектов и строительству ряда предприятий. Оказанное ими техническое содействие “сыграло важную роль в индустриализации и развитии промышленности нашей страны»[61].

Контент-анализ опубликованных в первой половине 20-х годов статей в газетах “Правда” и “Известия” выявил неоднозначность и определенную эволюцию образа США. “Хитрый и жадный дядя Сэм» в 1921—1922 гг. стал “партнером» и «возможным другом» в 1923 г., а затем снова превратился в непримиримого классового врага. В целом среди определений, использовавшихся для характеристики США, негативные количественно преобладали над позитивными (в соотношении 124:113), в итоге отрицательный образ быстрее усваивался и запоминался. Его разнообразные составляющие были однозначно нацелены на подчеркивание агрессивно-реакционной сущности Америки (“мировой диктатор», «эксплуататор”, “колонизатор», «воинствующая», «враждебная”, “милитаристская”, “лицемерная”, “реакционная» и т.п.). Информация о США оставалась по-прежнему односторонней, не всегда объективной, значимость негативных примеров из внутриполитической жизни явно преувеличивалась. Правда, критика направлялась прежде всего на общественную и политическую систему США, на американское правительство, т.е. велась в поле наибольшего идеологического противостояния.

Позитивное восприятие строилось на утилитарной терминологии: положительные характеристики напрямую связывались с практической пользой, вытекающей из благожелательного отношения другой стороны, — Америка как возможный “партнер», «сочувствующая». Объективных положительных оценок, преимущественно технико-экономических (страна “колоссального расцвета”, “высокоразвитого капитализма”), было немного. Таким образом, позитивная составляющая образа США в рассмотренных публикациях не базировалась на широкой и адекватной информации о жизни американского общества и не отражала стремления постичь ценности иной культурной среды. Возобновлявшийся культурный диалог между двумя странами после 1917 г. был лишен истинной диалогичности[62]. Сама социокультурная российская реальность была “монологичной», не склонной к открытости и действительному взаимному обогащению[63].

В то же время при всей враждебности отношений между сторонами в рассмотренный период центральная пресса достаточно последовательно проводила различие между Америкой официальной и неофициальной, в последнюю включались не только рабочие, “угнетаемые трудящиеся», черные американцы и сочувствующая России американская общественность, что не вызывает удивления, но и представители деловых кругов, готовых к сотрудничеству с СССР. Образ капиталиста, с которым можно иметь дело, как бы он ни противоречил насаждаемому видению капиталистического мира, раздираемого классовым антагонизмом, не был чужд средствам массовой информации, очень ясно отражавшим в данном случае экономический прагматизм политического руководства страны. Потребность учиться у Запада «трудовому мастерству» в связи с решением внутренних задач технико-экономического развития оказала существенное влияние на формирование определенного восприятия США в 20-е годы. С оглядкой на состояние дел в экономике США оценивали собственную экономику. Мысль, что у Америки можно и нужно учиться хозяйствовать, по-прежнему доминировала. Возможно, желание использовать опыт и достижения столь отличного культурного мира было не так уж маловажно для начинавшегося диалога.

Итак, анализ показывает, что формирование стереотипов восприятия «другого» не всегда напрямую связано со спецификой взаимоотношений сторон: негативная информация о США в 1924–1925 гг. не мешала развитию торговли между нашими странами в этот же период. Предлагаемый официальный образ «чужого» мог быть реакцией на чисто политическую конъюнктуру, отвечать внутриполитическим потребностям (например, служить обоснованием для борьбы с инакомыслящими и оппозицией или для утверждения собственных идеологических ценностей), работать на меняющуюся/ожидаемую модель взаимодействия.

Важно отметить, что даже контролируемая властью официальная печать не создавала абсолютно однозначного представления о «другом». Негативная и позитивная информация формировала довольно гибкую двойственность восприятия — от благожелательного до отрицательного.