Журналист и внешняя политика В. Вильсона. Линкольн Стеффенс и “русский вопрос”

С.В. Листиков

Русско-американские отношения в годы первой мировой войны, в частности влияние международных событий на развитие революционного процесса в России в 1917 г., вызывают живой интерес и острые дискуссии отечественных и зарубежных исследователей[1]. Ряд тем, интерес к которым возник в последние годы, требуют более детального изучения. Одна из наиболее значимых – процесс принятия решений и его информационного обеспечения при формировании Вашингтоном политики в отношении России в 1917 г. Как нам представляется, это одна из проблем, в изучении которых лежит ключ к объяснению того феномена, почему пути России и западных демократий, сблизившиеся после Февральской революции, столь решительно разошлись после Октября 1917 г.

В США никто не ожидал, что революция в России будет столь быстрой и бескровной, а падение царского режима столь легким. Развитие событий в России казалось многим американцам – включая ведущих специалистов по России Дж. Кеннана, С. Харпера, наиболее влиятельные газеты “Нью-Йорк таймс”, “Нью-Йорк Уорлд” – исключительно благоприятным для США, едва ли не подарком судьбы. Волна эйфории, накрывшая Россию после февральских событий, была воспринята в Вашингтоне как свидетельство самой широкой поддержки народом либерального Временного правительства, его надежности. Революция в России рассеяла весьма распространенное в конце 1916 – начале 1917 г. по другую сторону океана опасения, что в условиях тяжелого положения на фронте и в тылу влияние реакционеров и подозревавшихся в прогерманских настроениях людей из окружения царя (императрица Александра Федоровна, Г.Е. Распутин, председатели Совета министров Б.В. Штюрмер, Н.Д. Голицын и ряд других) может привести к выходу России из войны. Переход власти к правительству либералов во главе с решительными сторонниками продолжения войны премьером Г.Е. Львовым, министром иностранных дел П.Н. Милюковым настроил американских политиков на самый оптимистический лад. Более того. Они питали надежды, что Россия войдет в орбиту американского влияния, ее лидеры возьмут США за образец демократического государства. Все эти соображения сыграли не последнюю роль в принятии В. Вильсоном в апреле 1917 г. решения о вступлении США в войну[2].

Обстоятельства не позволили американскому дипломатическому корпусу своевременно информировать Вашингтон о развитии ситуации в России, дать ей объективный анализ. Скупые строчки телеграмм, которые отправляло имевшее оперативную связь с “центром” американское посольство в Петрограде, не могли передать суть происходившего. Посол Д. Фрэнсис, энергичный бизнесмен и политик, прибыл в Россию весной 1916 г., когда ее считали относительно “спокойным” местом службы, для налаживания двусторонних торгово-экономических отношений. Он не принадлежал ни к когорте крупных дипломатов, ни к числу знатоков страны, в которой пришлось работать, а потому разобраться в сложных, противоречивых процессах революционной ломки, которую переживало российское общество, не мог. Другие дипломаты (консул в Москве Медден Саммерс, в Петрограде – Нортон Уиншип, секретарь посольства Джошуа Райт), как о том свидетельствуют их донесения и дневники, лучше Фрэнсиса постигли суть происходившего. Однако посланные почтой донесения ложились на стол вашингтонских чиновников через 2–3 недели после отправки, т.е. информация о стране, где каждый день могли происходить (и происходили) какие-то важные изменения, явно опаздывала[3].

В первые после свержения царизма недели твердых, громких голосов, которые предупредили бы официальный Вашингтон о возможности неблагоприятного поворота в ходе русской революции, в США не прозвучало. Думается, что политическая элита, включая президента, сначала попала под гипноз всеобщего воодушевления[4]. Однако сомнения присутствовали. 14 апреля президент высказал мысль, что “положение России крайне неопределенное”, безмерно уставший народ может “воспринимать войну как нетерпимое зло и… желать завершить ее на любых разумных условиях”[5]. Одним из тех, кто думал так же в кругу близких Вильсону людей, был специалист по “русскому вопросу”, либеральный предприниматель Чарлз Крейн. Отправившийся в Россию весной 1917 г. американский журналист Л. Стеффенс в одном из писем отмечал: “Все сходятся на том, что революция проходит лишь первый этап своего развития и обязательно будет иметь продолжение. Крейн и русские радикалы на корабле считают, что мы прибудем в Петроград к началу нового этапа революции”[6].

Попутно отметим, что у Вильсона и его команды весной 1917 г. на “русские дела” оставалось немного времени. Добившись вступления страны в войну в апреле 1917 г., политические лидеры США вынуждены были с головой окунуться в решение неотложных внешне- и внутриполитических проблем. Внимание президента поглощали перевод экономики на военные рельсы, введение всеобщей воинской повинности и военное строительство, перекройка психологии нации на военный лад, борьба с политическими оппонентами. В Вашингтоне приоритетным считали Западный фронт – как определяющий, решавший судьбы войны; механизмам взаимодействия с Англией и Францией (прежде всего в торгово-финансовой сфере) придавалось первостепенное значение. Россией занимались намного меньше. Ей демонстрировали участие, оказывали моральную и некоторую финансовую поддержку[7].

Отрезвление – на уровне политического руководства США, – как представляется, наступило после апрельского кризиса. Сообщение о падении Милюкова стало для Вашингтона “сюрпризом”, на этот раз самого неприятного свойства. Донесения из Петрограда Н. Уиншипа, М. Саммерса в конце апреля – мае рисовали мрачную картину зажатой в тисках углубляющегося внутриполитического кризиса страны: рабочие забастовки и крестьянские волнения; усиление влияния социалистов всех мастей – от умеренных до радикальных; обретший подлинную власть Петросовет, подмявший под себя законное Временное правительство; рост антивоенных настроений в обществе; разлагающаяся армия, теряющая волю к сопротивлению внешнему врагу. (Впрочем, доказательств того, что в Вашингтоне читали и анализировали депеши Саммерса и Уиншипа – добавим, весьма пространные – нет.) Надо отдать должное Д. Фрэнсису, который многое подметил и не преминул сообщить в Вашингтон. Еще до апрельского кризиса в донесениях посла победные реляции об успехах Временного правительства (реформы и новое законодательство, укрепление армии) нередко сочетались с информацией, которая должна была насторожить Вашингтон: выступления рабочих, пацифистские настроения в обществе и армии, соперничество Совета и Временного правительства. Пережив апрельский кризис, Фрэнсис вынес, однако, убеждение, что катастрофы не произошло, хотя считал, что ситуация в России не из легких[8]. Информация, поступавшая от американских дипломатов из третьих стран (в частности, от послов Морриса в Швеции, Стовалла в Швейцарии), а также из различных английских и немецких источников, настраивали Вашингтон на осторожный подход к “русским делам”[9].

В рядах американских специалистов по “русским делам” наметился явный раскол. Одни, и среди них С. Харпер, не теряли оптимизма, полагали, что вливание свежей умеренно социалистической крови в жилы Временного правительства поможет его оздоровить. А вот настроенный прежде оптимистически Дж. Кеннан утверждал, что либералы не использовали предоставившиеся им сразу после Февраля возможности: утратили поддержку народа (которой якобы пользовались) и не разогнали Совет, фактически отдав страну во власть анархии и радикализма[10].

Для вашингтонских политиков настали тяжелые времена: о том, что происходит в России, они слышали зачастую диаметрально противоположные суждения – от “все обстоит благополучно” до “все пропало”. В анализе специалистов нередко отсутствовало конструктивное начало, ответ на вопрос “что делать?” повисал в воздухе. Оперативной и полной информации не было. Поэтому администрация Вильсона в своей русской политике весной-летом 1917 г. ориентировалась буквально на ощупь. Но поскольку решения нужно было принимать, Вильсон и его окружение пытались как-то разобраться в сложившейся ситуации. Так, в Россию в середине мая отправилась миссия во главе с крупным американским политиком, сенатором-республиканцем Э. Рутом. Состав делегации был продуман во всех мелочах. Перед ней ставились следующие цели: встречи с лидерами новой России на самом высоком уровне, их моральная поддержка, разъяснение позиции США по вопросам войны и мира, обсуждение вопросов военного взаимодействия и экономической помощи. Однако на главной цели миссии Рута – политической разведке – внимание американской общественности не акцентировалось[11].

Для получения полноценной информации, помимо дипломатических, были мобилизованы другие каналы. Президент и сотрудники из его ближайшего окружения (полковник Э. Хауз) нередко прибегали к услугам лично им известных представителей американской интеллигенции либеральных взглядов, журналистов, оказывавшихся в Европе во время войны или специально направленных через океан с соответствующими миссиями. Например, функции политической разведки весной 1917 г. во Франции взял на себя Дж.С. Эймс; депеши с изложением событий в этой стране летом 1917 г. направлял на имя военного министра Н. Бейкера Ф. Франкфуртер. Осенью 1917 г. крупный американский ученый Г. Кроули предлагал Э. Хаузу направить в Швейцарию молодого журналиста У. Липпмана – дабы получить точную информацию о развитии пацифистских настроений и движения в Европе[12]. Политические лидеры США доверяли таким людям – их уму и чутью, легкому перу, знанию предмета; связям – возможности выйти на человека, с которым американские официальные лица встретиться не могли, или получить сведения, им недоступные.

Однако для России в критический момент 1917 г. найти такого человека оказалось делом не простым. Максимальные сложности вызывал именно пункт “знание страны”, остававшейся для подавляющего большинства американцев terra incognita[13]. Это вовсе не означало, что в богатой на журналистские таланты Америке нельзя было найти человека, способного поставить свои знания и опыт на службу внешнеполитическим усилиям США и отправиться в революционную Россию. Отбытие на норвежском пароходе “Христианиа-Фиорд” 27 марта 1917 г. журналиста Линкольна Стеффенса не привлекло большого внимания. А между тем это был человек замечательный, не нуждавшийся в представлении читающей публике, один из известнейших публицистов и писателей начала века, принадлежавший к плеяде макрейкеров; автор “Позора городов” (1908) и “Борьбы за самоуправление” (1909). Разменявший к моменту вояжа в Россию 50 лет, Стеффенс получил блестящее образование, имел многолетнюю практику журналистской и издательской деятельности[14].

Человек непоседливый, склонный к риску, Стеффенс в течение нескольких лет изучал тему, как нельзя более соответствовавшую происходившему в России, – “война и революция”, что делало его в глазах власть предержащих особо пригодным для этой поездки. Органическую связь этих явлений в условиях потрясения такого глобального масштаба, каким была мировая война, Стеффенс наблюдал в Мексике: “Я видел мексиканскую революцию, – напишет он весной 1917 г. – Я отправился туда, чтобы ее понять. Ведь революций не так много”[15].

После Февраля 1917 г. Стеффенса потянуло в Россию – сопоставить впечатления от увиденного с тем, что еще только предстояло увидеть, понять, что общего в народном возмущении этих стран, можно ли использовать “мексиканскую модель” для анализа феномена русской революции и предсказания ее развития. Л. Стеффенс пытался объяснить, почему революционные взрывы (против ожидания многих) происходят не в развитых капиталистических государствах – Германии, Франции и Англии, а в “отсталых”, “недостаточно развитых” – таких, как Мексика и Россия.

Так что едва ли Стеффенс покривил душой, когда отметил в автобиографии, что в Россию его повлекли профессиональный интерес, желание увидеть все своими глазами, “изнутри”. Вместе с тем он признал, что руководствовался не только личными мотивами, и назвал человека, который “подтолкнул” его к решению о вояже в далекую страну. “Я могу отправиться в Россию, – сообщал он в одном из личных писем, датированном 22 марта 1917 г. – Друг России Ч. Крейн знает всех, кто сегодня находится у власти в России, особенно Милюкова”. Остро ощущавшийся в вашингтонских коридорах власти недостаток информации и компетентного мнения о событиях в России подтверждает и другая цитата из письма Стеффенса: “…Крейн сказал, что в Петрограде нет американцев. Только два английских писателя, но ни один не понимает смысла (fundamentals) происходящего”. О том, что Ч. Крейн “помогал Стеффенсу отправиться в Россию для изучения русской революции”, сообщает в своих мемуарах и С. Харпер[16].

Ступив на палубу корабля, Стеффенс тотчас ощутил кипение страстей вокруг русской революции, ибо оказался в обществе русских социалистов, возвращавшихся домой после вынужденной эмиграции. Пути Стеффенса на миг пересеклись с Л.Д. Троцким. Впрочем, оценить его талант Л. Стеффенсу в полной мере не удалось. По прибытии в Галифакс (Канада) английские власти, вполне резонно опасавшиеся, что возвращение Л. Троцкого в Россию положения Временного правительства не укрепит, отправили его в лагерь для немецких военнопленных. Стеффенс же отправился дальше[17].

До Петрограда, еще не остывшего после революционных боев, журналист добрался в 10-х числах апреля. Февраль он считал органическим следствием кризиса, порожденного войной. Хаос в тылу, бедственное положение огромной массы населения, испытывавшего хронический недостаток продуктов питания, одежды, обуви; поражения на фронте, где солдаты утратили всякую веру в необходимость сражаться и не испытывали ненависти к врагу; коррупция и бездарность власть предержащих – все это подготовило такое количество горючего материала, что не хватало только спички. Ее роль сыграла пропаганда социалистических и оппозиционных режиму сил, для которой создались самые благоприятные условия.

Вместо того чтобы адекватно реагировать на рост недовольства в стране, правящая верхушка решила “успокоить” народ по старинке, обрушив репрессии на политических противников. Это вызвало в обществе лишь чувство ожесточения и озлобления: “Правители создали революцию”. Когда в феврале 1917 г. в Петрограде возникли стихийные беспорядки из-за недостатка хлеба (или даже слуха о такой возможности), правительство послало на их усмирение солдат, однако те солидаризировались с жителями столицы в неприятии режима, войны, тяжелого положения трудящихся. В критический момент они приняли сторону народа. Прогнивший режим “уронили”[18].

После отречения государя власть, казалось, крепко взяли в руки либералы – Милюков и иные “честные и образованные” люди. Им казалось, они знают, как управлять. Они опирались на знание опыта западных революций и от России никаких новаций, отклонений от “модели” не ждали. Либералам февральские события мнились высшей точкой революции, после завершения которых процесс общественно-политических и экономических изменений должен обрести форму плавных, постепенных, предсказуемых реформ. Однако новые правители России ошибались – заскорузлые схемы разваливались. Брожение продолжалось, политическая борьба, хаос в стране нарастали. Трагедия русских либералов в том, что они не попали в такт с настроениями народа, остались пленниками своих теорий и иллюзий, хотя и пытались мужественно их отстаивать. Милюков яростно сражался за “старые” внешнеполитические цели, за необходимость приобретения Россией Проливов и Константинополя – и был сметен народом, не желавшим ни войны, ни “аннексий и контрибуций”[19].

Подлинным хозяином положения в стране, творцом революции Стеффенс считал сбросивший с себя оковы многовековой кабалы народ. Образ революционной толпы, раз за разом заполнявшей улицы Петрограда в кризисные дни, покорил американского журналиста. В послефевральской России на головы миллионов, большей частью неграмотных, людей обрушилась лавина разного рода социально-политических теорий. Не видя зачастую разницы между “анархизмом”, “социализмом” и “демократией”, народ воспринимал их так, как подсказывало его неразвитое сознание, – соединяя в одно понятие. Например, о демократии революционная толпа знала лишь то, что это власть народа и что она тот самый народ. Нередко возбужденная толпа слабо осознавала, чего она хочет. Она отталкивалась “от противного”, от того, чего не желает – войны и восстановления монархии.

Но самое главное, по Стеффенсу, эта мятущаяся масса людей созидала какой-то новый, неведомый миропорядок, без всяких теоретических концепций, без опоры на исторический опыт и аналогии, по наитию, революционными волей и чувством. Русские люди на ощупь, полагаясь на социальный инстинкт, искали модель “чистой демократии”, стремились достичь идеала социальной справедливости во имя благополучия громадного большинства народа. Масса людей повиновалась стадному чувству, опиралась на здравый смысл: один может ошибиться, все – никогда. Граждане двигались “туда, куда шли другие, и делали то, что делают все”[20].

Воплощением полной, почти анархической свободы американский журналист считал Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. Он даже формировался как-то стихийно, без четких правил: солдаты воинских частей, рабочие предприятий и представители других организаций не знали, сколько человек они могли делегировать в Совет. Он напоминал большой муравейник. Люди приходили туда с семьями, приводили друзей, приносили вещи, продукты. В Совете велись нескончаемые дискуссии. По Стеффенсу, там установилась атмосфера терпимости и уважения – даже когда принималось “непопулярное” решение. Члены Совета пытались уловить настроения и движение революционной толпы, бурлившей на улицах. Она обсуждала решения своих представителей и, если одобряла их, сама отправлялась воплощать их в жизнь. Наоборот, недовольство выражала молчанием. Людей как в Совете, так и за его стенами воодушевляло идущее от неиспорченной человеческой природы стремление делать добро, поставить во главу угла интересы человека. В этом Совет преуспел, считал Стеффенс, уже опережая мысль “ведущих цивилизованных наций мира”. Совет заявлял, что войну следует как можно быстрее прекратить, а смертную казнь отменить, ибо убийство претит естеству человека. Россия отказывалась от всяких захватов, подчинения своей воле других народов. Эта “зловонная, но искренняя, возбужденная высокими идеалами” толпа русских людей куда больше отвечала представлениям Стеффенса о подлинном благородстве, чем поведение некоторых иностранных корреспондентов в России, полагавших себя “истинными джентльменами”. В отличие от многих своих коллег, считавших, что Россия впадает в хаос, Стеффенс увидел рождение в России новой, ранее неизвестной формы демократии, пусть еще на ее начальной стадии развития[21].

Народ, толпа боготворили политиков, говоривших и делавших то, что отвечало их настроениям, и были готовы смести любого, утратившего эту способность. Державшимся на плаву политиком был А.Ф. Керенский. Его убеждения “демократа и республиканца” не отвечали более радикальным настроениям революционной толпы на улице. Но Керенский умел под них подстраиваться, пойти на компромисс, выразить “надежды и страхи” народа. Правительству, в котором Керенский играл столь значимую роль, испытывавшему давление со стороны различных социально-политических групп в обществе, как-то удавалось выстоять. Стеффенс так объяснял этот феномен: противоречивые, нередко противоположные, действующие со всех сторон сразу силы, нивелируя и уравновешивая друг друга, поддерживали правительство, позволяя ему “не упасть”.

Керенский маневрировал в поисках компромисса по сложнейшим внутриполитическим вопросам, таким, как земельный. Ратуя за справедливый мир, на деле, в первую очередь под давлением союзников, продолжал войну. Старался не предпринимать действий, которые казались бы противоречащими широко распространенным в народе представлениям о свободе и справедливости. И в то же время пытался сохранить дееспособное правительство, по возможности более свободное в своих действиях от влияния митинговых страстей. Стеффенсу казалось, что правительство держится еще и благодаря некой негласной договоренности между россиянами, инстинктивно осознававшими, что в бурном море революции должен быть хоть какой-то островок стабильности. А.Ф. Керенский вполне отчетливо понимал, что не контролирует ситуацию в стране, что стал заложником народных масс, о чем и сказал Стеффенсу при личной встрече. Впрочем, лидер Временного правительства не считал эту ситуацию безнадежной, полагая, что ключ к ее улучшению лежит в правильном подходе к проблеме “войны и мира”[22].

Напомним, что в марте 1917 г. Петросовет высказался в пользу достижения скорейшего мира “без аннексий и контрибуций” на основе самоопределения наций. Фактически остро был поставлен вопрос о целях войны – в духе переосмысления секретных соглашений между странами Антанты. Апрельский кризис и падение Милюкова убедительно показали силу пацифистских настроений в безмерно уставших от войны обществе и армии. Поэтому Временное правительство, и в первую голову министр иностранных дел М.И. Терещенко, не решилось выступить против лозунгов Петросовета. Оно вынуждено было убеждать союзников занять гибкую позицию, рассматривать лозунг “мир без аннексий и контрибуций” как ту формулу, сам факт конструктивной дискуссии вокруг которой позволил бы оправдать в глазах русского народа продолжение участия страны в войне, ее верность союзническим обязательствам. Англия и Франция, однако, в мае 1917 г. высказались категорически против дискуссии о целях войны на основе “русских лозунгов”, за войну до победного конца. В. Вильсон их фактически поддержал, хотя и в более мягкой форме (послание Временному правительству от 26 мая 1917 г.)[23].

И все же А.Ф. Керенский не терял надежды добиться поддержки президента США и, естественно, воздерживался от критики его действий. А вот Англии и Франции досталось. По мысли Керенского, их позиция была крайне деструктивной. Немецкая пропаганда уже донесла до русского солдата информацию о секретных грабительских соглашениях стран Антанты. Русский солдат не видел смысла продолжать войну: старые цели, на которых продолжали настаивать союзники, были дискредитированы, накопилась огромная усталость, были принесены миллионные жертвы. Только президент США, считал Керенский, поддержав “русские лозунги” или предложив сходные по идейно-политической направленности, мог помочь лидерам новой России объяснить народу смысл продолжения войны; показать, как изменился ее характер после русской революции и вступления в нее США; доказать, что антигерманский альянс ведет войну за свободу, справедливость, а противник, наоборот, продолжает преследовать империалистические цели[24].

Стеффенс осознавал, что популярность Керенского была величиной непостоянной – впрочем, как и у многих других лидеров русской революции. Это отторжение у революционной толпы на улицах Петрограда могло проявиться просто: она уходила слушать другого оратора. Последовав за ней однажды, Стеффенсу довелось присутствовать на выступлении человека, “которого звали Ленин”. Его речь была обращена против Керенского: лидер большевиков считал его социалистом идей и чувств, не способным, однако, действовать. Ленин признал, что большинство народа еще доверяет Керенскому. Стеффенса поразила убежденность оратора в том, что будущее – за большевиками; что, когда рабочие и солдаты осознают необходимость революционного действия, они неизбежно придут к партии Ленина. А пока она представляла собой самое амбициозное и радикальное меньшинство; проявляла терпение, решимость, практичность и “веру в свой идеал”. Впечатление было сильным[25].

Разбираясь в русской ситуации, Стеффенс весьма отчетливо осознавал, что Вашингтон имеет о ней весьма превратное представление. Дать полную и точную информацию, с точки зрения журналиста, было некому. Описанием одного из эпизодов в мемуарах Стеффенс подчеркнул, насколько Д. Фрэнсис формально относился к своим обязанностям, когда требовались нестандартные решения и неординарные действия. На эту мысль его навела неадекватная реакция посла на вполне резонное замечание Стеффенса при личной встрече: подлинная власть в России – Петросовет, в контактах с ним – ключ к пониманию и изменению русской ситуации. Фрэнсис же ответствовал: у нас хорошие отношения с официальным правительством России; “я не могу признать его (Совета. – С.Л.) существование”[26].

Думается, Стеффенс воспринимал посла несколько упрощенно. Особенно если учесть ту роль которую Фрэнсис сыграл в дальнейшем развитии событий – вместе с находившимся с весны 1917 г. в России Ч. Крейном (впоследствии “приписанным” к миссии Рута). Крейну и Фрэнсису пришлось столкнуться с “непреодолимыми”, как им казалось, трудностями по части связи с Вашингтоном для передачи срочной информации: телеграммы из Петрограда не находили ответа. Его отсутствие американские дипломаты были склонны объяснять чисто техническими обстоятельствами (о том, что хозяин Белого дома мог просто “держать паузу”, не отвечать на послания, мысли не было).

Крейн и Фрэнсис искали посланца; выбор пал на Стеффенса. Остается загадкой: знали ли они о весьма радикальной оценке журналистом русских событий? Или взгляды всех троих совпадали? Или Фрэнсису и Крейну более не к кому было обратиться? Или они рассчитывали на талант и опыт журналиста, который, как никто, сможет верно и ярко передать суть происходящего в России? Наверняка учитывался тот факт, что Стеффенс пользовался уважением Вильсона и ему было легче получить аудиенцию у главы государства.

Для Стеффенса предложение Крейна и Фрэнсиса сыграть роль “чрезвычайного посланника” было неожиданным, но он его принял. В США как раз отправлялась российская миссия во главе с Б.А. Бахметьевым; Фрэнсис и Крейн просили его взять Стеффенса с собой, дав ему самые лестные характеристики. “Выдающийся американский журналист, который был большим другом президента Вильсона, очень важная фигура”, – вспоминал эту аттестацию Бахметьев. Видимо, Фрэнсис и Крейн искренне полагали, что связи Стеффенса позволят миссии быстрее “освоиться” в американском обществе, познакомиться с влиятельными людьми, включая президента[27].

Бахметьев совету последовал. По собственному признанию, во время длительного пути на восток будущий посол России со Стеффенсом в дискуссии не вступал. Это сделали другие члены русской миссии, передавшие шефу содержание бесед. Идеи Стеффенса относительно того, что русская и мексиканская революции весьма похожи, Бахметьева изумили и насторожили. Эта версия принципиально отличалась от той радужной официальной версии событий, которую собирались изложить американцам члены русской делегации. Идеи Стеффенса были для Б. Бахметьева неприемлемы и, по его мнению, могли родиться только в мозгу человека, симпатизировавшего “самым крайним, ленинским тенденциям”[28].

И хотя Стеффенс стал для Бахметьева попутчиком неудобным, он не мог пренебречь обществом журналиста, который слыл “другом президента”. Щекотливую ситуацию удалось разрешить по прибытии в Сиэтл: Бахметьев сослался на недовольство британских секретных служб, охранявших русскую делегацию, присутствием в ней постороннего. После чего Стеффенс отправился в Вашингтон своим путем[29].

Русская же миссия проследовала в столицу, где ее встречали восторженные толпы народа; ораторы произносили речи, в которых выражали уверенность в успехе русской демократии и надежности русско-американского военного содружества. 21 июня миссию принял В. Вильсон (официальное вручение верительных грамот состоялось позже, 5 июля). Ничто не указывает на то, что беседа выходила за рамки официальной. Личный контакт с президентом Б.А. Бахметьеву установить не удалось (о чем он впоследствии искренне сожалел). Русского посла “замкнули” на ближайшего советника президента Э. Хауза и господ из госдепа; обычно контакт осуществлял третий помощник госсекретаря Брекенридж Лонг[30].

Стеффенс прибыл в Вашингтон на день позднее Бахметьева и в письме на имя Хауза от 20 июня испросил аудиенцию у президента. Неформальная и весьма продолжительная беседа состоялась шесть дней спустя. Перед журналистом предстал “молчаливый, задумчивый человек”. Стеффенс описал ему выражающую настроения революционных масс власть Совета; “добрую волю этой демократии”, позволяющую Керенскому оставаться у власти, и это при том, что он не является действительным, подлинным правителем России. Далее течение беседы повернуло в русло обсуждения темы войны и мира. Стеффенс выполнил данное Керенскому обещание, передав Вильсону его устное послание. При сложившейся в России ситуации правительство не могло продолжать войну. Бессильный изменить что-либо сам, премьер полагался на поддержку президента США. Может быть, ему удастся убедить правительства союзных государств организовать встречу “где-нибудь в Лондоне”, добиться от них открытого, публичного отказа от сепаратных соглашений “грабежа и убийства” и тем самым “снять” у народов сомнения относительно высоких целей, которые преследовали США и Антанта в войне? Если такие решения будут приняты и известия об этом дойдут до жителей “самой отдаленной деревни” в России, до каждого крестьянина, солдата, моряка и рабочего, у русского правительства появится возможность объяснить народу “за что воюем”. Россия обретет новое дыхание в войне, а Керенский удержит власть, укрепив свое положение внутри страны[31].

После того как Стеффенс закончил свой рассказ, президент констатировал, что он о секретных соглашениях ничего не знает. У Стеффенса сложилось впечатление, что “никто из союзников не сообщал о факте их существования” В. Вильсону. (В скобках заметим, что слова президента истине не соответствовали: условия договоров стран Антанты обсуждались Вильсоном и прибывшим в Вашингтон Бальфуром в апреле 1917 г.[32]) Сам журналист ход мыслей главы исполнительной власти понял и интерпретировал так: конечно, Вильсон о существовании соглашений знал, но был осведомлен о них “не как участник или создатель”, а как наблюдатель – так же, как многие другие политики и общественное мнение стран Запада. Согласно логике Вильсона, США не должны были вмешиваться в отношения других участников антигерманской коалиции, давить на них, побуждая отречься от секретных соглашений[33]. Так что просьба Керенского пока не могла быть выполнена.

Вильсон скрыл от Стеффенса многие причины, заставившие его в отношениях с европейскими странами действовать крайне осторожно. Рамки взаимодействия, помощи заокеанского партнера европейцам – экономической, финансовой, военной – еще не были определены. Значительно уступая другим участникам антигерманского блока в военном отношении, США не имели эффективных рычагов воздействия на их политику. Выступление Вильсона в пользу пересмотра секретных соглашений могло внести раскол в ряды союзников. Наконец, у слишком занятого проблемами перевода общества на военные рельсы Вильсона летом 1917 г. еще не дошли руки до создания продуманной, цельной программы послевоенного устройства мира, ему нечего было предложить. Клубок европейских проблем лидеру США казался очень запутанным, определенных представлений о путях их решения еще не сложилось.

Вместе с тем, заглядывая в будущее, Вильсон подчеркнуто дистанцировался от секретных соглашений стран Антанты. Однако в условиях, когда западноевропейские союзники цепко держались за них, а Совет в Петрограде просил поддержать лозунги “самоопределения наций, мира без аннексий и контрибуций”, Вильсон все отчетливее сознавал настоятельную необходимость формулирования собственной детальной, полнокровной программы мирного переустройства. Он сам обозначил эту тему в разговоре со Стеффенсом, озадачив журналиста вопросом: на каких принципах должен покоиться мир по завершении войны? “Меня столь поразила сама мысль, что война может завершиться, что я с трудом смог собраться с мыслями”, – вспоминал Стеффенс. И все же он ответил: люди вольны “рисковать своими деньгами и жизнями. Но их действия не должны получать поддержку правительств, чтобы не втянуть страны, гражданами которых они являются, в войну”. Вильсон улыбнулся. “Вы вынесли эту идею из Мексики, – сказал он. – Это разумный антиимпериалистический принцип. В соответствии с ним я и действовал”[34].

Свидетельство очевидца событий в России о мощном подъеме там антивоенных настроений стало для Вильсона дополнительной “информацией к размышлению” о необходимости создания либеральной программы послевоенного мироустройства. В руках президента США она могла бы стать мощным оружием многоцелевого использования. Она указала бы уставшим от войны народам путеводную нить к миру; вдохновила бы граждан стран Антанты на последний победный рывок и одновременно ослабила бы волю немцев к сопротивлению; дала бы мощный импульс объединению вокруг президента США либеральных и умеренно социалистических сил в Европе. В свою очередь, опираясь на эту поддержку, лидеры США рассчитывали сыграть самую активную, если не ведущую роль в процессе послевоенного урегулирования.

Из разговора со Стеффенсом Вильсон вынес необычную версию “русских событий”. Президент был поражен открывшейся перед ним картиной. “Он задал мне много острых вопросов о России, революции, ее перспективах, партиях, и я старался отвечать как можно лучше. Он был взволнован. Он встал, подошел к окну, задумался и забыл о моем присутствии. Потом вспомнил о нем, задал несколько острых (pointed) вопросов о России, один или два касательно моих личных планов и идей, и, поблагодарив меня, пожелал мне всего хорошего”[35].

Впитав, как губка, рассказ Стеффенса, президент, однако, ничем не обнаружил настроя на какие-либо практические шаги. Стеффенс же искал сторонников решительных действий среди влиятельных политических деятелей США, способных возбудить широкий общественный интерес к теме секретных соглашений, мирных инициатив “русской демократии”. У Стеффенса состоялась приватная встреча с прогрессивным сенатором-республиканцем Р.М. Лафоллетом. Стеффенс не утаил от старого друга ничего, рассказав и о встрече с президентом; Лафоллет взял на себя обещание сохранить все услышанное в тайне. Сенатор нашел верное средство, не раскрывая источника информации, пробудить у коллег-законодателей интерес к теме секретных договоров: он предложил конгрессу принять “Декларацию о целях войны”, в которой точно определить и объявить цели участия США в войне; твердо заявить об отказе США вести боевые действия во имя захватнических целей других держав; создать международный фонд для помощи пострадавшим от войны странам и народам. Лафоллет предлагал открытое (не в духе секретной дипломатии) обсуждение условий мирного договора на основе отказа от захватов и контрибуций для установления прочного мира. Идея, однако, не встретила сочувствия коллег; после провала Стеффенсу оставалось лишь выразить сенатору сочувствие[36].

А вот англичанами, по своим каналам получившими информацию о беседе журналиста и президента, она была воспринята как событие весьма примечательное. Не случайно сообщение о ней было направлено 7 июля 1917 г. личному секретарю премьер-министра Э. Драммонду. Стеффенса в депеше характеризовали как “известного журналиста”, по идейно-политическим взглядам – “философа-анархиста”. Из беседы практичные англичане извлекли несколько выводов. Во-первых, произошедшее в России прозорливый американский журналист воспринял не как революцию социал-демократического толка, а скорее как “анархическую”. Керенскому и правительству едва ли удастся навести какое-то подобие порядка в стране. Предпринятый Россией через Стеффенса в Вашингтоне зондаж относительно пересмотра секретных соглашений англичан не должен слишком волновать. Они склонны были полагать, что ключ к решению этой проблемы находится у премьер-министра Великобритании Д. Ллойд Джорджа, поскольку именно он персонифицировал в сознании миллионов русских, включая и политическую элиту, политику западных союзников, их готовность к мирному диалогу с противником[37].

Информация от Стеффенса была получена Вильсоном более чем за месяц до возвращения из России миссии Рута[38]. Нам не удалось обнаружить прямые ссылки президента на разговор с журналистом, которые свидетельствовали бы о его влиянии на принятие внешнеполитических решений. Однако некоторые письма Вильсона и его корреспондентов и по тону и по сути стали напоминать содержание беседы со Стеффенсом. 3 июля Лансинг информировал Вильсона о содержании “только что полученной” из Лондона от Бальфура телеграммы. Британский политик придерживался мнения, что, решись американский президент на такой шаг, США “следовало бы принять участие в конференциях, проходящих иногда в Лондоне, а иногда Париже или Риме, для обсуждения проблем более широкой политики, чем технические и военные вопросы”[39].

Лабораторию вильсоновской мысли в отношении России более полно раскрывает документ, составленный президентом 1 августа 1917 г. Это проект ответа на ряд острых вопросов, поставленных Парижем в послании от 21 июля: “Если следует считать, что правительство России полностью контролирует внутреннюю ситуацию в стране или, по крайней мере, этот контроль очень значителен, чтобы мы могли полагаться на сотрудничество этого правительства; и если оно предложит конференцию с целью сформулировать общие цели войны с Германией, то президент не видит разумных причин, почему подобное предложение может быть отклонено”. Иными словами, будь положение Временного правительства надежным, и ему удалось бы убедить США и союзников в том, что Россия может и будет участвовать в войне, игра стоила бы свеч, политические лидеры США поддержали бы идею переосмысления целей войны, даже рискуя вызвать недовольство главных западных партнеров, Англии и Франции. Но поскольку признаков стабилизации внутриполитического положения в России не наблюдалось, армия разваливалась, Вильсон не собирался поднимать острые вопросы и портить отношения со своими западноевропейскими партнерами[40].

Политика Вильсона по отношению к России становилась еще более сдержанной, холодной. Наоборот, акцент на поддержку западноевропейских союзников обретал все более откровенный характер. По мере того как западные лидеры убеждались, что не в силах повлиять на развитие ситуации в России, ее все более “списывали” из разряда союзников, выражали пренебрежительное отношение к ее интересам, предоставляли ее собственной судьбе.