Шпионы, контрразведчики и криптоаналитики: Советские разведывательные службы в Соединенных Штатах и проект “Венона” (1941–1953)

В.В. Позняков

Организация и поддержание связи между офицерами-оперативниками, агентами и источниками сведений, действующими на территории иностранных государств, и направившими их туда разведывательными центрами всегда являлись важнейшими элементами в процессе сбора и использования необходимой политической, военной, экономической, научно-технической информации – ее ценность в огромной степени определялась тем, как быстро, насколько вовремя и полно она была доставлена “потребителям”. Накануне второй мировой войны советские разведывательные службы – Иностранное управление НКГБ (ИНУ, ранее ИНО – Иностранный отдел), Разведывательное управление Генерального штаба РККА (РУ), с начала 1942 г. – Первое управление НКГБ (ПУ) и Главное Разведывательное управление Генштаба (ГРУ), Разведывательное управление Военно-Морского Флота и Служба связи Коммунистического Интернационала (ранее Отдел международной связи) – использовали в основном два вида связи: дипломатическую почту и курьеров (для пересылки несрочных донесений и сообщений и документов большого объема) и коммерческий телеграф (для передачи срочных сообщений объемом в одну или несколько машинописных страниц). Учитывая ограниченный радиус действия тогдашних передатчиков и ненадежность приема в определенные времена года[1], радиосвязь использовалась в основном для контактов с нелегальными резидентурами, действовавшими в странах, с которыми Советский Союз не имел дипломатических отношений, в тех случаях, когда нелегальные резидентуры работали в особо сложных условиях, когда передаваемое сообщение имело весьма срочный характер или в период военных действий[2].

Естественно, что весь поток информации, пересылаемой по телеграфу и радио, передавался в зашифрованном виде. Все советские разведывательные службы пользовались шифрами, разработанными Специальным отделом НКГБ и Шифровальным отделом РУ в 30-е-начале 40-х годов[3], представлявшими собой четырехзначные цифровые коды с перешифровками, при использовании которых шифрование и дешифровка текста осуществлялись с помощью так называемых одноразовых блокнотов – периодически меняемых шифровальных блокнотов, каждая страница которых являлась ключом к шифру, причем используемым лишь один раз в определенный день[4]. “Вскрыть”, т.е. расшифровать, подобные шифры при правильном их использовании можно было только при наличии соответствующей копии одноразового блокнота. И хотя в Москве знали о том, что попытки (временами успешные) вскрыть различные советские шифры и коды постоянно, особенно после начала Великой Отечественной войны, предпринимались в Германии, Финляндии, Японии и, судя по поступившей в 1943–1944 гг. информации, в союзных странах – Великобритании и Соединенных Штатах[5], пять шифров, которыми пользовались работавшие в Америке советские дипломаты, офицеры резидентур ПУ, ГРУ и РУ ВМФ и совместно сотрудники Советской закупочной комиссии (СЗК) и “Эмторг Трэйдинг Корпорэйшн” (более известный как Амторг), считались руководством специальных служб, Народных комиссариатов иностранных дел и внешней торговли достаточно надежными и в своей основе ни разу в течение 1941–1945 гг. не менялись[6]. Периодически менялись лишь используемые одноразовые блокноты.

Даже учитывая то немаловажное обстоятельство, что объем получаемой из США разведывательной информации был огромен[7], постоянно увеличивался на протяжении войны, и то, что наиболее ценные ее составляющие – политическая и частично научно-техническая информация – добывались в основном агентурным путем[8] и требовали немедленной доставки в Москву, едва ли можно представить, с какой огромной нагрузкой и напряжением работали шифровальщики резидентур советских разведывательных служб в этой стране. Столь чрезмерная нагрузка неизбежно рано или поздно должна была сказаться на их работе и привести к сбоям и ошибкам. Как показали последующие события, некоторые ошибки, допущенные офицерами, отвечавшими за кодирование и шифровку телеграмм, имели для советских разведывательных служб поистине роковые последствия.

К концу второй мировой войны ГРУ, ПУ и РУ ВМФ располагали в Соединенных Штатах весьма солидной сетью резидентур, контролировавших огромный агентурный аппарат. Так, советская военная разведка имел свои “легальные представительства”, работавшие под прикрытием посольства США в Вашингтоне и Генерального консульства в Нью-Йорке; десятки офицеров ГРУ, числившиеся сотрудниками СЗК, Амторга и других официальных учреждений, были прикомандированы к различным промышленным предприятиям и разбросаны практически по всей территории страны. Первое управление НКГБ располагало в этот период тремя легальными резидентурами (и, возможно, подрезидентурой), действовавшими под прикрытием посольства и Генеральных консульств в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Часть офицеров ПУ работали в США, официально числясь сотрудниками ТАСС, Амторга, представительства советского общества Красного Креста, Совэкспортфильма и т.п. РУ ВМФ имело одну легальную резидентуру в Вашингтоне (под прикрытием аппарата военно-морского атташе СССР)[9] и, по-видимому, подрезидентуры в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Сиэтле и Портленде. Сколько нелегальными “представительствами” располагали все эти службы в США, определить без все еще засекреченных документов из архивов ГРУ и Службы внешней разведки России едва ли возможно: в настоящее время известна лишь одна их них – нелегальная резидентура ПУ в Балтиморе и Вашингтоне, возглавлявшаяся накануне и во время войны И.А. Ахмеровым[10]. Однако, учитывая специфику работы ГРУ и РУ ВМФ можно предположить, что и эти специальные службы располагали в США не только “легальными представительствами”, о которых говорилось выше.

Численность этих офицеров и агентов – граждан СССР была весьма впечатляющей. По свидетельству А.С. Феклисова, одного из младших офицеров резидентуры ПУ в Нью-Йорке в годы войны, ее штат в тот период не превышал 13 человек. Приблизительно такими же или даже меньшими штатами располагали резидентуры ПУ в Вашингтоне и Сан-Франциско и их коллег и соперников из ГРУ и РУ ВМФ; еще меньшее число офицеров было прикомандировано к подрезидентурам этих служб в Лос-Анджелесе, Портленде и Сиэтле. Однако, как уже отмечалось, множество кадровых разведчиков работало в США под прикрытием различных советских учреждений, штаты которых были весьма велики: общая численность сотрудников одной лишь СЗК в Вашингтоне и Нью-Йорке достигала 5000 человек[11].

Сбором различного рода политической, экономической, военной и научно-технической информации должны были заниматься во время своего пребывания за границей все советские специалисты, независимо от того, являлись ли они сотрудниками специальных служб или нет[12], и советские разведывательные службы пользовались этим обстоятельством, широко вербуя советских граждан, работавших в годы войны в Соединенных Штатах. Что же касается профессионалов – кадровых офицеров разведки, то, по подсчетам американских исследователей Джона И. Хэйнза и Харви Клера, основанным на анализе шифротелеграмм и радиограмм ПУ, ГРУ и РУ ВМФ, дешифрованных в послевоенные годы, в 1941–1945 гг. на эти специальные службы работало около 100 офицеров-оперативников, контролировавших примерно 435 агентов и источников (из которых приблизительно 372 принадлежали ПУ, 31 – ГРУ, 12 – РУ ВМФ и не менее 20 играли двойную роль, являясь одновременно функционерами компартии США и talentspotters – людьми, подыскивавшими и рекомендовавшими советским разведкам новых агентов из числа членов КП США и связанных с нею общественных организаций)[13]. По мнению автора данной статьи, также основанному на анализе упомянутых выше дешифровок, мемуаров ветеранов советских разведывательных служб и ряда недавно рассекреченных документов, число офицеров-оперативников, работавших в этот период в легальных и нелегальных резидентурах на территории США, составляло не менее 91–112 человек. Из них от 42 до 63 представляли ПУ НКГБ, примерно 49 – ГРУ; данные по РУ ВМФ отсутствуют. Общее число контролировавшихся ими источников и агентов могло быть даже большим, чем показывают подсчеты Хэйнза и Клера, – 593 (548 – ПУ, не менее 33 – ГРУ и 12 – РУ ВМФ)[14]. Еще большую цифру приводит в своих мемуарах старший офицер британской контрразведки МІ5 Питер Райт. По его сведениям, в ходе дешифровки теле- и радиограмм советских разведывательных служб периода второй мировой войны занятые этой работой американские и британские криптоаналитики пришли к выводу, что из выявленных ими 1200 криптонимов “более 800” принадлежали “советским агентам, завербованным” либо в ходе войны, либо вскоре после ее окончания[15].

Агентурный аппарат, состоявший из людей, сознательно (как правило, по идеологическим соображениям) предложивших свои услуги советским специальным службам и формально завербованных ими (агентов), и источников – лиц, по тем или иным причинам снабжавших ПУ, ГРУ и РУ ВМФ конфиденциальной или секретной информацией, но документально не оформленных резидентурами и руководством разведок в Москве, был в 1941–1945 гг. весьма пёстр. На советскую разведку работали люди самого различного этнокультурного и социального происхождения: американцы, чьи семьи принадлежали к элите американского общества (Олджер Хисс, Элизабет Бентли, Ноэл Филд, Локлин Б. Кёрри, Данкэн Ч. Ли, Уилльям И. и Марта Додд)[16], и вчерашние иммигранты и их дети (Нэтэн Г. Силвермэстер, Херри Гоулд, Уилльям М. Мэлисофф, Энн и Майкл Сидорович, Рикардо Сетаро, Элфред И. Сэрэнт, Амадео Сабатини)[17], бывшие офицеры императорской лейб-гвардии и Добровольческой армии – князь Николай Орлов (Орлофф) и штаб-ротмистр Сергей Курнаков[18], супруга скульптора Сергея Коненкова М.И. Коненкова[19]. Ряд политических эмигрантов, нашедших в годы войны убежище в Соединенных Штатах, – бывший министр авиации в нескольких предвоенных кабинетах министров Франции Пьер Кот, один из премьер-министров югославского королевского правительства в изгнании Иван Шубашич и видный политический деятель предвоенной Югославии Сава Косанович, румынский и чилийский дипломаты Кароль Давила и Кристиан Касанова Сюберкасо, журналист и сотрудник британской разведки Седрик Белфрэйдж и многие, многие другие[20].

Если даже согласиться с утверждением П. Райта, что “большинство из тех…” 800 криптонимов, о которых он сообщал в мемуарах, “…принадлежало второстепенным источникам и агентуре” – агентам-связникам, людям, содержавшим явочные квартиры или служившим “почтовыми ящиками” и т.п., нетрудно все же предположить, что за немалой частью этих кличек скрывались и первоклассные источники и агенты. Дешифровки теле- и радиограмм резидентур ГРУ, РУ ВМФ и ПУ, действовавших в годы войны и после ее завершения в США, и ответных сообщений и инструкций руководства этих служб в Москве подтверждают это предположение. Для того, чтобы представить масштабность и глубину проникновения советских разведывательных служб в структуры федерального правительства США, достаточно назвать таких людей, как помощник министра финансов Хэрри Д. Уайт (“Юрист”, “Ричард”) и высокопоставленный служащий Министерства финансов Нэтэн Грегори Силвермэстер, старший административный помощник президента Рузвельта Локлин Керри (“Паж”), директор Отдела по специальным политическим вопросам Государственного департамента Олджер Хисс (“Алес”), начальник Отдела Южной Америки Государственного департамента Лоренс Даггэн (“Фрэнк”, “Принц” и “Шервуд”), помощник директора Управления стратегических служб (УСС) У. Доновэна Данкэн Чэпин Ли (“Коч”)[21].

Источники и агенты ГРУ, ПУ и РУ ВМФ действовали практически во всех важнейших федеральных учреждениях Соединенных Штатов: по имеющимся данным, 6–8 человек работали в Государственном департаменте, 11 – в Министерстве финансов, 15–20 в УСС, приблизительно по 6 – в Управлениях военной информации, военного производства, экономической войны. В целом, в Военном, Морском министерствах и других ведомствах, непосредственно связанных с ведением войны, планированием и производством вооружений и боеприпасов, распределением стратегических ресурсов и т.п., действовали примерно 36 источников. Секретная информация регулярно поступала также из Министерств авиации, юстиции, торговли и многих других федеральных агентств, из конгресса США, Федерального бюро расследования (ФБР)[22].

Используя служебное положение этих людей и их желание помогать своим советским союзникам, ПУ, ГРУ и РУ ВМФ получили прекрасную возможность снабжать политическое и военное руководство СССР первоклассной политической, военной и экономической информацией: необходимые Кремлю, НКИД и Ставке сведения поступали непосредственно из первоисточников – и этот шанс не был упущен. Благодаря информации и документам, полученным из Белого дома, Государственного департамента, Военного и Морского министерств, Министерства финансов и ряда других федеральных ведомств, Сталин, Молотов, командование армии и флота, руководство советского военно-промышленного комплекса достаточно уверенно чувствовали себя как во время важнейших встреч на высшем уровне, определивших судьбы войны и во многом послевоенного устройства мира, на Московской, Тегеранской, Крымской и Берлинской конференциях, так и в процессе принятия решений, касавшихся повседневного оперативного и военно-экономического планирования коалиционной войны[23]. Объем политической, военной и экономической информации, полученной советскими разведывательными службами за годы войны, был чрезвычайно велик: только от одной резидентуры И. Ахмерова в 1943–1945 гг. московский “Центр” получил 2500 фотопленок с информационными материалами (более 75 тыс. страниц текста)[24].

Огромное значение для советского военно-промышленного комплекса имела и добываемая ГРУ, РУ ВМФ и ПУ научно-техническая информация: сведения об опытно-конструкторских работах, проводившихся в Соединенных Штатах в годы войны, о новейших видах и типах вооружений, боеприпасов и приборов, разработанных американскими учеными и инженерами, о технологии их производства и методах применения. Особенно важна была информация о радарах и сонарах, навигационном оборудовании судов и самолетов, системах контроля артиллерийского огня, опознавания целей (системы “свой-чужой”) и другом радиоэлектронном оборудовании, о новейших, в том числе реактивных, самолетах, в разработке и производстве которых военная промышленность США существенно опережала соответствующие отрасли в Советском Союзе[25].

Примерно через год после того, как 10 марта 1942 г. обобщенные данные о проводимых в США и Великобритании исследованиях и конструкторских работах в области разработки и создания ядерного оружия были доложены Сталину, одним из приоритетных направлений деятельности резидентур ПУ и ГРУ в США стал атомный шпионаж. Наиболее “урожайными” с точки зрения объема и качества полученной информации стали 1944–1945 гг. Именно в этот период от основных источников сведений по атомной проблеме в Соединенных Штатах, среди которых были такие крупные ученые – непосредственные участники проекта “Манхэттен”, как Клаус Фукс, Бруно Понтекорво, Сэвил С. Сэкс, Теодор О. Холл, Аллэн Нанн Мэй, Исрэйл Холперин, а также “Квант” и “Фогел”/“Перс” (специалисты, известные лишь по своим агентурным кличкам: их подлинные имена не установлены ФБР по сей день), и их британские и канадские коллеги “Эрик”, “Тина”, Эдвард Мэйзеролл и Дёрнфорд Смит, “К”, “Мур”, “Келли”, Милита С. Норвуд[26], советские разведывательные службы получили информацию, благодаря которой отечественная атомная бомба была создана к августу 1949 г., а не пятью-шестью годами позже, как того ожидали американские ученые-ядерщики и администрация Соединенных Штатов[27].

Очевидно, что столь активная деятельность ПУ, ГРУ и РУ ВМФ в США не могла остаться не замеченной американскими властями, тем более что им было хорошо известно, что советские разведывательные службы активно работали в Америке и на всем протяжении межвоенного периода[28]. Однако в 1939–1943 гг. противодействие их деятельности со стороны ФБР, армейской (G-2 и СІС) и военно-морской разведок и контрразведок (ONI) было достаточно слабым: основные усилия этих служб были сосредоточены на нейтрализации агентурных сетей Германии, Японии и Италии[29]. Тем не менее заметная активизация деятельности советских специальных служб в 1941–1943 гг. стала вызывать все большее и большее беспокойство у руководителей американской контрразведки.

Уже в мае 1943 г. директор ФБР Эдгар Гувер в письме ближайшему советнику президента Гарри Гопкинсу сообщил о встрече “агента Коммунистического Интернационала Василия Зубилина” с членом Национального комитета компартии США Стивом Нелсоном, в ходе которой последнему была передана крупная сумма “денег для внедрения членов коммунистической партии и агентов Коминтерна в отрасли промышленности, занятые производством секретной продукции для правительства США, с тем чтобы получить (о них) информацию для передачи Советскому Союзу”, и о том, что согласно сведениям, которыми располагает Бюро, “в ближайшем будущем они встретятся с другими лидерами аппарата Коммунистического Интернационала … активно действующими в Соединенных Штатах”[30]. К февралю следующего года ФБР сумело получить дополнительные данные о советском военном и промышленном шпионаже и о советских разведчиках, действовавших под прикрытием посольства СССР в Вашингтоне[31]. 7 августа 1943 г. на имя Гувера поступило анонимное письмо на русском языке, автор которого сообщал ему, что “Зубилин Василий, 2 секретарь посольства СССР, настоящее его имя Зарубин В., заместитель начальника управления разведки за границей НКВД… работает для Японии, а жена его для Германии”. Кроме Е.Ю. Зарубиной, в письме были также названы еще восемь сотрудников ПУ, работавших в США и Канаде под прикрытием посольств и различных других советских учреждений[32]. Вскоре офицеры-оперативники ПУ и ГРУ, а также советские дипломаты стали ощущать постоянное и пристальное внимание агентов ФБР к своим перемещениям и контактам[33].

Обеспокоенность администрации Соединенных Штатов в связи с деятельностью в стране советских разведок еще более усилилась в конце 1945-начале 1946 г., после появления первой волны послевоенных перебежчиков: Элизабет Бентли – связной между резидентурой ПУ НКГБ в Нью-Йорке, лидером компартии США Эрлом Браудером и несколькими группами агентов, служивших в различных федеральных учреждениях в Вашингтоне; шифровальщика резидентуры ГРУ в Оттаве Игоря Гузенко и бывшего функционера подпольного аппарата компартии и агента РУ (позже ИНО НКГБ) Уиттэкера Чемберза, прервавшего контакты с РУ в 1938 г. Бентли назвала ФБР имена 41 из известных ей агентов и источников информации, служивших накануне и в годы войны в различных федеральных агентствах (многие из которых совпали с именами людей, о которых говорил в своих показаниях У. Чемберз); сведения, сообщенные Гузенко Королевской канадской конной полиции (RCMP-КККП), позволили разоблачить не менее 16 офицеров-оперативников резидентур ГРУ и ПУ и около 20 работавших на них граждан Канады, среди которых оказалось несколько членов парламента и высокопоставленных чиновников различных правительственных ведомств, а также известный британский физик-ядерщик А. Нанн Мэй и его канадские коллеги И. Холперин, Э. Мэйзеролл и Д. Смит[34]. К началу ноября руководство ФБР уже не сомневалось в том, что 13 высокопоставленных служащих Белого дома, Министерства финансов, Военного министерства, Управления стратегических служб и ряда других федеральных агентств (в частности, Л. Кёрри, Н.Г. Силвермэстер, Х.Д. Уайт, Джордж Силвермэн и Д. Ли) в течение длительного времени были советскими источниками и агентами[35]. Был установлен в общих чертах и “круг интересов” ПУ и ГРУ: по данным ФБР, основанным на результатах расследований, проведенных его агентами и КККП, главными целями ГРУ и ПУ являлись информация об исследованиях в области разработки и производства атомного оружия, новейших электронных систем и приборов и сведения о внешней политике Соединенных Штатов, Великобритании и Канады[36].

Активизация советских разведывательных служб и новые тенденции во внешней политике СССР на протяжении первого послевоенного года были с тревогой отмечены в специальном докладе, представленном в сентябре 1946 г. президенту Трумэну его специальным помощником Кларком М. Клиффордом. “Перенос Советами образа главного противника с Великобритании на Соединенные Штаты, о котором известили мир грубые и резкие атаки советской пропаганды, – подчеркивалось в нем, – нашел свое выражение в усилении военной мощи Советского Союза… руководстве советским правительством шпионажем и подрывными действиями в США и в расцвете советского шпионажа в Германии и Китае”[37]. Масштабы деятельности ГРУ и ПУ в Соединенных Штатах, Западной Германии и Австрии заставили администрацию Трумэна принять ряд срочных мер: ФБР значительно увеличило штаты своих региональных подразделений в главных центрах советского шпионажа – Вашингтоне и Нью-Йорке[38]. Неотложные меры были приняты также армией и флотом США: обеспокоенное размахом деятельности советских специальных служб в Германии и странах Центральной и Западной Европы, командование вооруженных сил Соединенных Штатов на европейском театре военных действий (USAREUR) вскоре после окончания войны создало в местечке Обераммергау (Бавария) школу разведки и военной полиции (школа, уже существовавшая в Форт Райли, Канзас, явно не справлялась с подготовкой необходимого числа контрразведчиков)[39].

По иронии судьбы, Э. Бентли и И. Гузенко сдались американским и канадским властям именно в то время, когда их показания приобрели для контрразведывательных служб особую ценность: с весны 1945 г. администрация нового президента США Гарри С. Трумэна перешла к значительно более жесткому, чем прежде, курсу в отношении СССР. ФБР, Управление военно-морской разведки (ONI) и армейский Корпус контрразведки (СІС) уже не были столь обеспокоены борьбой со специальными службами держав “оси” и, не связанные рядом политических ограничений, введенных ранее Ф. Рузвельтом[40], могли отныне направить все свои усилия на нейтрализацию деятельности советских разведывательных служб[41]. Именно так они и поступили, немедленно начав широкомасштабное расследование, основанное на показаниях Бентли, Гузенко, Чемберза и собственных материалах. В результате резидентуры и агентурный аппарат ПУ и ГРУ в Соединенных Штатах – стране, представлявшей для советского политического руководства, военных и военно-промышленного комплекса наибольший интерес, – оказались в весьма сложном положении. Чтобы максимально ограничить тот ущерб, который могли понести агентурные сети (о нем было известно Бентли), глава НКГБ В.Н. Меркулов приказал немедленно прекратить все “контакты со всеми лицами, известными” ей, “предупредить агентов” о ее “предательстве” и отозвать из США всех офицеров-оперативников, когда-либо работавших с ней. Согласно последовавшим за этим распоряжением инструкциями московского “Центра”, действовавшему в Вашингтоне и Балтиморе, резиденту-нелегалу И.А. Ахмерову и легальным резидентам в Вашингтоне и Нью-Йорке А.В. Горскому и В.С. Правдину было предписано незамедлительно прекратить на 3–4 месяца все встречи со значительной частью агентов. Среди последних были такие незаменимые агенты-групповоды, как Н. Силвермэстер (“Роберт”) и Виктор Перлоу (“Рейд”), которые, помимо своей собственной агентурной работы, собирали для Ахмерова, Горского и Правдина информацию от большого числа источников, служивших в ключевых по своему значению федеральных агентствах, Л. Кёрри (“Паж”), Хэролда Глэссера (“Рубль”) и еще не менее 13 человек. Еще через несколько дней все три резидента были срочно отозваны в Москву. Иными словами, своей явкой с повинной Э. Бентли и И. Гузенко сумели в течение всего нескольких дней вызвать своего рода неконтролируемую “цепную реакцию” и парализовать работу ряда важнейших резидентур и агентурных сетей ПУ и ГРУ в США и Канаде, снабжавших Кремль первоклассной политической, военной, экономической и научно-технической информацией[42]. Увы, все эти события знаменовали лишь начало того глубокого кризиса, в котором советские разведывательные службы в Соединенных Штатах и Канаде оказались во второй половине 40-х годов.

Не меньший, а возможно больший, ущерб ПУ, ГРУ и РУ ВМФ понесли в послевоенные годы от реализации проекта, о существовании которого их московское руководство на протяжении ряда лет даже не подозревало, – проекта дешифровки теле- и радиокоммуникаций резидентур советских разведок и их штаб-квартир в Москве, впоследствии известного под кодовым названием “Венона”[43].

Агентство безопасности связи (Signal Security Agency – SSA) Армии США приступило к систематическому перехвату и записи советских шифротелеграмм в 1939 г., сразу же после начала войны в Европе, и вскоре в его архиве скопились тысячи этих депеш. К июню 1942 г. Агентство достигло соглашения с ФБР и ВМФ, по которому ему передавалось исключительное право на анализ и расшифровку всех иностранных дипломатических и военных шифров и кодов[44]. Однако, хотя попытки дешифровки советских теле- и радиокоммуникаций неоднократно предпринимались и в предвоенное десятилетие, до 1942 г. криптоаналитикам Армии и Флота США не удалось “вскрыть” и прочесть ни одного из перехваченных ими сообщений.

Надежды на то, что шифрованная корреспонденция различных советских ведомств все же поддается дешифровке, вновь появились в октябре 1942 г., когда американские криптоаналитики узнали из “прочитанной” ими переписки Имперского Генерального штаба Японии с военными атташе в Берлине и Хельсинки, что их финским коллегам удалось расшифровать некоторые шифры и коды, применяемые советскими военными, и выделить из общей массы закодированных сообщений дипломатическую переписку, все еще не поддававшуюся прочтению. Кроме того, в ходе переговоров представителей Соединенных Штатов и Великобритании относительно совместной работы по дешифровке радиообмена между штабами соединений армии, флота и военно-воздушных сил Германии с верховным командованием в Берлине американцам стало известно, что их британские союзники осуществляют перехват не только немецких радиограмм, но и сообщений, передаваемых советскими радиостанциями, и что специалисты Правительственной школы кодов и шифров (GC&CS) в Блетчли Парк ведут работу по их “вскрытию”. Председатель Объединенного комитета начальников штабов США генерал Джордж К. Маршалл немедленно запросил у начальника Объединенной штабной миссии Великобритании в Вашингтоне фельдмаршала Джона Дилла данные британских криптоаналитиков по “криптографическим материалам славянского происхождения”[45]. В этой связи едва ли случайно, что 1 февраля 1943 г. по приказу полковника Картера Кларка, начальника Специального отдела Службы военной разведки Армии США (SSA), была принята программа по изучению и анализу советских шифротелеграмм.

В результате многомесячной работы сотрудникам Арлингтон Холла (как часто называли SSA по выделенному агентству зданию, расположенному в северной части штата Вирджиния) удалось установить, что советскими учреждениями в Соединенных Штатах использовались пять различных шифров и что около половины всех отправляемых и получаемых телеграмм, шифровавшихся одним из них, представляли собой сообщения Советской закупочной комиссии (СЗК) и Амторга. Осенью 1943 г. лейтенант Ричард Холлок, анализируя эти телеграммы, обнаружил также, что шифровальщики СЗК и Амторга по неизвестным причинам с середины 1942 г. широко использовали дубликаты страниц “одноразовых блокнотов”, содержавших ключи к шифрам. О том, что телеграммы, зашифрованные остальными четырьмя шифрами, представляли собой не только переписку между советским посольством в Вашингтоне, консульствами в Нью-Йорке и Сан-Франциско и НКИД, но и корреспонденцию резидентур ГРУ, РУ, ВМФ, ПУ и их руководства в Москве, американским криптоаналитикам стало известно лишь к середине 40-х годов[46]. Существенно ускорить работу по дешифровке этих кодов специалистам SSA помогли, по иронии судьбы, советские шифровальщики: с 1 мая 1944 г. они по распоряжению Москвы начали использовать новый индикатор – группу цифр, помещаемую в начале закодированного текста и указывавшую, какой именно “перешифровальной таблицей” (страницей одноразового блокнота) следует пользоваться для прочтения данной телеграммы[47]. В ноябре этого же года аналитики Арлингтон Холла Дженевив Файнстейн, Сесил Филлипс, Фрэнк Льюис, Фрэнк Уонэт и Лусил Кэмпбелл обнаружили, что “ключи”, которыми пользовались шифровальщики СЗК, дублируют ключи отдельных страниц одноразовых блокнотов, используемых при работе с другим советским кодом, как выяснилось впоследствии – кодом ПУ.

Вопреки распространенным легендам сведения о шифрах, используемых ГРУ, полученных от Гузенко, кодовая книга, захваченная финнами в советском консульстве в Петсамо (Печенга) в июне 1941 г., и другие материалы по советским кодам и шифрам, добытые американскими разведывательными службами в Финляндии и Германии в 1944–1945 гг.[48], не сыграли в работе американских криптоаналитиков в 1945–1947 гг. сколь-нибудь важной роли[49]. Главная заслуга в дешифровке советских кодов и шифров, применявшихся в годы войны резидентурами ПУ, ГРУ и РУ ВМФ, действовавшими на территории Соединенных Штатов и Канады, принадлежит американским аналитикам – блестящим лингвистам Мередиту Гарднеру и Сэмюэлу Чу. Оба они пришли в “Русский отдел” Агентства безопасности Армии (Army Security Agency – ASA), как после войны стало называться SSA, в конце 1945 г., когда отпала необходимость в дешифровке японских и немецких кодов и шифров, которой они занимались в течение всей войны. Вскоре новые сотрудники отдела добились первых успехов: Чу удалось определить структурную основу текста советских шифротелеграмм, а Гарднер и несколько его коллег начали аналитическим путем воссоздавать кодовые книги ПУ. В конце 1946 г. Гарднер сумел расшифровать “таблицу транслитерации” – иными словами, понять, каким образом в шифротелеграммах передавались буквы и звуки английского языка, что позволило читать те части сообщений, в которых присутствовали имена и фразы на английском. Через несколько дней Гарднер смог прочесть значительную часть телеграммы, отправленной нью-йоркской резидентурой ПУ, в которой перечислялся ряд имен известных физиков-атомщиков, в том числе тех, кто участвовал в проекте “Манхэттен”. Вскоре он уже мог частично дешифровать несколько десятков сообщений, отправленных из Нью-Йорка в Москву или поступивших оттуда. В одном из них речь шла о советском источнике, имевшем доступ к секретной информации, которая могла поступать только из Генерального штаба Военного министерства США. Гарднеру стало ясно, что он читает телеграммы советских разведывательных служб, действовавших в Соединенных Штатах в 1944–1945 гг.[50]

Первые результаты проделанной Гарднером и его коллегами работы были обобщены в двух докладах – предварительном от 20 июня и “Докладе Разведывательного отдела ASA о специальном анализе кличек в дипломатических сообщениях” от 30 августа 1947 г. В последнем приводилось более 55 расшифрованных кличек и около 10 кодовых обозначений топонимов и названий некоторых федеральных агентств, почерпнутых криптоаналитиками из телеграмм, отправленных и полученных советскими дипломатическими учреждениями в Нью-Йорке, Вашингтоне, Канберре и Стокгольме. Первыми “жертвами” проекта “Венона”, чьи подлинные имена Гарднер точно установил, оказались служащий СЗК и агент ПУ НКГБ В.С. Мамлыга и В.А. Кравченко, тоже работавший в СЗК и попросивший политического убежища в США в начале апреля 1944 г. В телеграммах, частично прочитанных Гарднером при подготовке этих докладов, упоминались также две клички одного из советских агентов – “Либерал” и “Антенко” (позднее уточненная как “Антенна”) – и говорилось, что жену этого агента зовут Этел и ей 29 лет[51]. В последующем докладе “Дополнительные клички и связанная с ними информация в дипломатических сообщениях”, датированном 26 сентября того же года, были приведены расшифровки кодовых имен “Капитан” и “Каб(ан)”, которыми в телеграммах ПУ обозначались Фрэнклин Д. Рузвельт и Уинстон Черчилль, терминов “земляк”, “землячки” и “горожанин(-не)”, употреблявшихся для обозначения членов компартии США и просто американских граждан, а также ряд все еще не расшифрованных кличек агентов, среди которых, в частности, оказались кодовые имена нескольких важнейших агентов ПУ в Соединенных Штатах: “Гомер”, “Пилот”, “Роберт” и “Дора” – Донэлд Маклейн, Уилльям Л. Аллмэнн, Нэтэн Г. и его жена Хелен Уитт Силвермэстер. Из частично дешифрованной телеграммы нью-йоркской резидентуры ПУ от 5 сентября 1944 г., в которой речь шла о планируемой на 9 сентября встрече Рузвельта и Черчилля в Квебеке, стало ясно, что советская политическая разведка располагала агентом, имевшим доступ к информации высшей степени секретности[52].

Весна 1948 г. принесла криптоаналитикам ASA новые успехи и новую информацию о деятельности советских разведывательных служб в США. Из прочитанных ими телеграмм, содержание которых было изложено в нескольких докладах, явствовало, что одной из важнейших задач, решением которых ПУ и ГРУ занимались в 1944–1945 гг., был атомный шпионаж и что им удалось добиться определенных успехов на этом направлении: в четырех докладах упоминались имена ведущих участников проекта: “Манхэттен” (Р. Оппенгеймера, Э. Ферми, Э. Лоренса, А. Комптона, Э. Теллера, Дж. Кистяковски и др.), кодовые имена агентов, осуществлявших связь между источниками внутри проекта и советской разведкой и собиравших сведения о его участниках (“Либерал”, “Калибр”, “Честер”), обрывки информации об англо-американских переговорах, касавшихся строительства некоего завода, имевшего непосредственное отношение к программе создания ядерного оружия. Было установлено также, что кодовое слово “Enormoz” («…не являющееся словом, которое можно найти в словарях русского языка, но, как это вполне очевидно, основанное на английском “enormous”», обнаруженное в нескольких телеграммах, отправленных из Нью-Йорка в Москву в 1944 г., явно имеет отношение к “исследованиям по расщеплению атомного ядра времен войны”[53]. Гарднеру и его коллегам стало ясно, что “Антенна/Либерал” и его группа занимались и другими видами научно-технического и промышленного шпионажа, в частности добычей информации о разработке и производстве новейшего радиоэлектронного оборудования, поиском и подготовкой к вербовке новых источников для советской разведки[54].

Возникшая ситуация требовала принятия безотлагательных решений, и прежде всего объединения усилий криптоаналитиков и контрразведчиков[55]. В связи с этим полковник Кларк, занимавший к этому времени должность заместителя начальника G-2, прочитав в начале сентября 1948 г. доклад № 1, обратился к офицеру связи ФБР С. Уэсли Рэйнолдзу с просьбой предоставить ASA имевшийся в Бюро список кличек, используемых известными ему офицерами и агентами ПУ и ГРУ. Вскоре после этого началось полномасштабное сотрудничество между ASA и ФБР: в последующие годы Бюро постоянно получало из Арлингтон Холла все новые и новые переводы дешифрованных телеграмм, которые вместе с рядом догадок, комментариев и советов, исходивших от Гарднера и его коллег, существенно помогли американским контрразведчикам в их работе. Взамен криптоаналитики получили от ФБР оперативные материалы, “открытые” тексты определенных шифрованных сообщений, отосланных разными советскими учреждениями в Соединенных Штатах в Москву в 1944 г., которые были скопированы агентами Бюро в ходе расследования операций советских специальных служб. Среди материалов, переданных ASA специальным агентом ФБР Робертом Лэмфиером, работавшим с криптоаналитиками, особенно ценными, как выяснилось впоследствии, оказались копии посланий Черчилля Трумэну и научный доклад о диффузионном методе получения урана-235. Оригиналы этих документов и копии некоторых телеграмм (как шифрованные, так и незашифрованные), добытые ФБР в результате тайного проникновения в помещения СЗК в 1944 г., сыграли огромную роль в ускорении работы Гарднера и его коллег: сопоставление оригиналов текстов с шифрованными переводами на русский язык, перехваченные копии которых зачастую изобиловали пропусками, позволяло существенно расширить сложившиеся у них представления о лексике шифровок, способах транслитерации имен, топонимов и научных терминов, об особенностях применявшихся шифров и кодов и т.п.[56]

В марте 1949 г. информация, полученная в результате дешифровки телеграмм ПУ, впервые была использована ФБР в оперативных целях: в Нью-Йорке во время встречи со своим контролером, офицером Комитета информации[57] В. Губичевым, работавшим под прикрытием должности сотрудника Секретариата ООН, была задержана служащая Министерства юстиции Джудит Коплон. Информация о том, что “Сима” (кодовое имя Коплон) является агентом ПУ/КИ с 1944 г., была получена ФБР в декабре 1948 г., после расшифровки Гарднером телеграммы резидентуры этой службы в Нью-Йорке[58].

Дело Коплон положило начало серии расследований и судебных процессов 1949–1951 гг., основанных на материалах дешифровок телеграмм ПУ, в ходе которых Гарднер и его коллеги, работавшие теперь в AFSA[59], передавали полученную ими информацию ФБР, которое на их основе проводило следствие и затем вручало завершенные дела судебным органам. Теперь Бюро имело в своем распоряжении неоспоримые доказательства по тем обвинениям, которые были выдвинуты в 1945–1948 гг. Э. Бентли и У. Чемберзом в ходе показаний, данных федеральными агентами, или в ходе слушаний Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности Конгресса США. (К несчастью для ФБР, в ходе судебных разбирательств его служащие не могли ссылаться на информацию, полученную в результате вскрытия советских шифров и кодов и последующей дешифровки телеграмм ПУ и ГРУ: проект “Венона” с самого начала его реализации и вплоть до рассекречивания в июле 1995 г. был одной из наиболее тщательно охраняемых государственных тайн Соединенных Штатов[60]. Поэтому агентам ФБР в ходе дачи показаний в судах или на слушаниях в конгрессе приходилось ссылаться на «информацию, полученную из “конфиденциальных источников”, путем наружного наблюдения, тайно предоставлять подозреваемым якобы сверхсекретные документы, которые впоследствии могли быть обнаружены у них при задержании (как это было сделано в ходе расследования дела Коплон), или намекать на то, что часть сведений, обличающих обвиняемых, была получена от тайных информаторов или в результате тайного прослушивания телефонных разговоров обвиняемых и перехвата их корреспонденции». В этой связи несколько советских агентов и источников, чья работа на ПУ, ГРУ или РУ ВМФ могла быть доказана только в том случае, если судьям были бы предъявлены дешифровки, осуществленные криптоаналитиками AFSA, так никогда и не предстали перед судом: в отсутствие вещественных доказательств и признаний обвиняемых добиться вынесения приговора по законам Соединенных Штатов было нельзя[61].)

Тем не менее серия расследований и судебных разбирательств, начатая делом Коплон, получила в 1949–1951 гг. дальнейшее развитие и дала ошеломляющие результаты. В феврале 1949 г. Гарднер и его коллеги обратили внимание на то, что в ряде дешифрованных ими телеграмм, в которых содержались ссылки на источник “Г”, приводились пространственные цитаты из телеграмм, поступавших в 1944–1945 гг. в британское посольство в Вашингтоне из Форин Оффис. К марту 1951 г. американским и британским криптоаналитикам и следователям ФБР стало очевидно, что источником этих сообщений был один из работавших в посольстве дипломатов высокого ранга, непосредственно передававший их затем нью-йоркской резидентуре ПУ. К началу мая в ФБР уже не сомневались, что под кличкой “Гомер” скрывался советник посольства Донэлд Маклейн[62].

В сентябре того же года следователи Бюро пришли к выводу, что кодовые имена “Чарлз” и “Рест”, несколько раз упоминавшиеся в дешифровках телеграмм резидентуры ПУ в Нью-Йорке, как и отрывки из доклада, приведенные в одной из них, принадлежат участнику проекта “Манхэттен”, британскому физику Клаусу Фуксу. Материалы проведенного расследования были переданы английским контрразведчикам. В ходе допроса, проведенного МI5, Фукс признался в том, что работает на советскую разведку, и по предъявленной ему фотографии опознал своего связника в США Х. Гоулда[63].

В феврале 1950 г. специальный агент ФБР Роберт Дж. Лэмфиер пришел к заключению, что под кличкой “Калибр” мог скрываться военнослужащий, работавший в годы войны в Лос-Аламосе в рамках проекта “Манхэттен”. Дальнейший анализ дешифровок телеграмм ПУ и информация, полученная от Гоулда, вывели следователей Бюро на Дэйвида Гринглэсса. Последний, давая показания, обвинил в атомном шпионаже своего родственника Джулиуса Розенберга и его жену Этел. Решающим доказательством вины Розенбергов стали, однако, не показания Гринглэсса, а несколько строк из телеграммы офицера-оперативника нью-йоркской резидентуры ПУ Леонида Квасникова, дешифрованной Гарднером: “…информация о жене Либерала. Фамилия та же, что и у ее мужа, имя – Этел. Замужем пять лет. Закончила среднюю школу… Знает о работе своего мужа и роли Метра (Дж. Бэрр. – В.П.) и Нилла (не установлен)…” Именно эти сведения и позволили Р. Лэмфиеру в конце июня 1950 г. окончательно установить, что “Антенна”, “Либерал” и Дж. Розенберг – одно и то же лицо[64].

В 1949–1950 гг. криптоаналитики AFSA и следователи ФБР сделали еще немало подобных “открытий”. Именно в этот период были установлены такие агенты ПУ НКГБ, как функционер компартии США Амадео Сабатини (“Ник”), инженер Джоунз Орин Йорк (“Игла”), работавший в корпорации “Дуглас Эаркрэфт”, служащий AFSA Уилльям Вейсбэнд (“Звено”), физик-атомщик Теодор О. Холл (“Млад”), Хэрри Д. Уайт (“Юрист”), бывший помощник министра финансов (скоропостижно скончавшийся после того, как в августе 1948 г. он был обвинен У. Чемберзом в тайной принадлежности к КП США и работе в 30-е годы на советскую разведку), и давний агент ГРУ Олджер Хисс (“Алес”)[65]. Несколькими годами позже, после того как криптоаналитики AFSA смогли вскрыть и прочесть некоторые шифры и коды, использовавшиеся в годы войны резидентурами ГРУ, был разоблачен давний и активный агент этой службы Джозеф М. Бёрнстейн (“Маркиз”), журналист, сотрудничавший с журналом “Амерэйша” и Институтом тихоокеанских исследований и уже с весны 1945 г. подозревавшийся в связях с советской военной разведкой[66].

Дешифровки телеграмм ПУ, ГРУ и РУ ВМФ, осуществленные в ходе реализации проекта “Венона”, не только подтвердили показания Э. Бентли, У. Чемберза и других раскаявшихся в своей работе на советские специальные службы людей, но и обеспечили разоблачение многих неизвестных им агентов. Вкупе с показаниями арестованных шпионов они дали американским контрразведывательным ведомствам огромную информацию о целях, характере и методах работы советских разведок в Соединенных Штатах, Канаде и Мексике в 30–40-е годы. Широкая антисоветская кампания, начатая американскими правоконсервативными кругами (вскоре вылившаяся в политический феномен, получивший название “маккартизм”), – прямое следствие разоблачений деятельности советских разведок и активно помогавших им руководства и членов американской компартии – существенно осложнила и без того непростые отношения между США и Советским Союзом. Антисоветская атмосфера, возникшая в Америке на рубеже 40–50-х годов, привела к тому, что многие источники и агенты ПУ, ГРУ и РУ ВМФ, “законсервированные” после разрыва Бентли с советской разведкой, отказались возобновить свои контакты с ними в 1948–1949 гг., когда советские спецслужбы попытались вновь активизировать свои агентурные сети[67].

В итоге возможности советских разведывательных служб в США значительно сузились: уже в середине 1947 г., до начала крупных разоблачений, основанных на дешифровках телеграмм ПУ, резидент этой службы в Вашингтоне Г. Долбин сообщал в Москву, что данное ему задание изучать текущие изменения во внутренней и внешней политике Соединенных Штатов невозможно выполнить “в нынешних условиях мер, предпринимаемых против нас контрразведкой и яростной антисоветской кампанией в этой стране… Восстановление связей с важными агентами может привести к фатальным последствиям”[68]. Положению резидентов КИ в этот период было трудно позавидовать: зная, что американцы уже по меньшей мере несколько лет работают над дешифровкой советских шифров и кодов[69] (даже учитывая произведенную в 1945–1946 гг. смену кодов и использование шифровальных машин, к производству которых приступили в 1944 г. в Ленинграде)[70], они не имели никаких данных о том, какие именно шифры и коды были вскрыты, какие телеграммы были расшифрованы и соответственно какие именно агенты могли оказаться скомпрометированными.

В результате консервации в 1947–1948 гг. большей части агентуры, действовавшей в США, советское политическое руководство оказалось в 1947–1950 гг. перед угрозой настоящего “информационного голода” и вынуждено было компенсировать недостаток или полное отсутствие агентурной информации из США довольно противоречивыми сообщениями, поступавшими от советских дипломатов в Вашингтоне[71]. Весной 1947 г. Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) вынужден был получать необходимую ему информацию о внутриполитической жизни Соединенных Штатов даже из таких сомнительных по качеству представляемых сведений и оценок источников, как руководство американской компартии[72].

Нехватка достоверной информации об американской экономике и политике, которая быстро начала сказываться на внешнеполитических решениях, принимаемых высшим руководством СССР, вскоре была замечена в США. В частном письме В.М. Молотову бывший директор Управления стратегических служб (OSS) Уилльям Доновэн с убийственной иронией посоветовал своему советскому коллеге по дипломатии и разведке[73] вспомнить, как во время беседы в Москве в конце декабря 1943 г. оба они пришли к выводу, что, «если бы нацистская Германия сумела получить хорошую разведывательную информацию о Советском Союзе до 1940 г., она никогда не допустила бы грубой ошибки и не нарушила бы советских границ… Я все еще верю, – писал далее Доновэн, – что ничто не может столь трагично привести страну к проигрышу войны или мира, – ничто, кроме дезинформации или неверной оценки фактов. Разведывательные данные как таковые имеют гораздо большее значение для государственных деятелей, нежели для генералов… В этом смысле я хотел бы привлечь Ваше внимание к прилагаемой редакционной статье журнала “Форчюн”, предлагающей современную оценку состояния американской экономики и главных факторов, влияющих на ее развитие… Я полагаю, что Вы захотите прочесть ее как ценное “разведывательное” сообщение»[74].

Консервация агентурных сетей, созданных в предвоенные и военные годы, разгром части из них американскими контрразведывательными службами, о которых говорилось выше, равно как и затеянная Сталиным и Молотовым очередная структурная реорганизация советской разведки (создание КИ), серьезно ослабили результативность ее работы в Соединенных Штатах и вынудили руководство Комитета в 1947–1953 гг. искать обходные пути. В частности, добывать значительную часть информации о США, о разработке новых видов обычных и ядерных вооружений вне их территории, прежде всего в Европе, используя для этого резидентуры и агентов в Великобритании[75], Германии[76], Франции[77], Австрии[78], а после 1949 г. и в других странах, вошедших в Североатлантический союз (НАТО), в Скандинавии[79], и в Азии: Японии, Китае, Корее (особенно в годы войны, вспыхнувшей в этой стране)[80], Турции, Иране и даже в Австралии[81].

При всей важности и обилии информации о внешней политике США в отношении разных стран мира, об их вооруженных силах, размещаемых в различных регионах Европы и Азии, получаемой резидентурами КИ и ГРУ в конце 40-х годов от своих источников и агентов вне территории Соединенных Штатов, она не могла полностью заменить те сведения, которые могли быть получены только внутри самой этой страны. В этой связи высшее политическое руководство СССР и советские разведывательные службы приняли ряд решений, направленных на скорейшее восстановление агентурных позиций в Соединенных Штатах[82].

Существенно улучшились условия связи с резидентурами ГРУ и КИ (с 1951 г. – Первое главное управление МГБ) и с разведчиками-нелегалами, действовавшими в 1948–1953 гг. на территории США, а также безопасность применяемых ими шифров и кодов. Несмотря на то что криптоаналитикам AFSA Ричарду Лейблеру, Чарлзу Кондрэйю и Хью Гингричу, позднее работавшим в новом Агентстве национальной безопасности США (NSA), удалось в 1952–1957 гг. вскрыть часть кодов и шифров, применявшихся резидентурами ГРУ и РУ ВМФ в Вашингтоне и Нью-Йорке в 1941–1945 гг., общее число расшифрованных телеграмм оказалось крайне малым: около 50, посланных и полученных военными разведчиками, и примерно 300 – моряками (из приблизительно 3000, расшифрованных в ходе осуществления всего проекта “Венона”)[83]. И хотя работа по дешифровке сообщений советских разведывательных служб, начатая в 1943 г., не прекращалась ни на день, ни одна из телеграмм, посланных или полученных резидентурами советских специальных служб в США после 19 ноября 1946 г., уже не была прочитана: новые шифры и коды, повсеместно введенные в обращение в 1945–1947 гг., оказались достаточно надежными. Ужесточились условия их использования и хранения; разведчикам было также приказано сократить объем сообщений и не объединять в одной телеграмме разведывательные и оперативные сведения: после бегства И. Гузенко Москва старалась свести риск возможной утечки информации об используемых шифрах и кодах к минимуму и максимально затруднить работу криптоаналитиков противника[84]. Частично были заменены и сами шифровальщики резидентур, действовавших в Соединенных Штатах[85].

И все же, несмотря на то что кризис, пережитый советскими разведывательными службами, работавшими в США в 1946–1953 гг., в последующие несколько лет был в значительной степени преодолен, им никогда больше не удалось создать на американской земле такие широко разветвленные агентурные сети, какие действовали там в годы второй мировой войны, и получать такой огромный объем различного рода разведывательной информации, каким Кремль располагал в 1942–1945 гг.[86] В том, что американской контрразведке удалось в сравнительно короткие сроки нейтрализовать огромную армию агентов, источников и офицеров-оперативников, созданную тремя советскими разведками в 30–40-е годы, выдающаяся роль принадлежит именно криптоаналитикам ASA-AFSA, реализовавшим проект “Венона”.