Новая история или старая? Некоторые суждения о концепции Майкла Зукермана

Б.М. Шпотов

Проблема “почтительности” (deference) и “непочтительности” стара как мир и необычайно многогранна. Глагол to defer означает не только “почитать”, но и “считаться с чьим-либо мнением, уступать, поступать по совету или желанию другого”¹. Этот важный аспект взаимоотношений как индивидуумов (отцов и детей, мужей и жен, учителей и учеников, начальников и подчиненных), так и социальных групп относится к сфере социальной и психологической истории.

Профессор Университета Пенсильвании Майкл Зукерман в некотором смысле продолжает традицию леворадикальных историков 60-х годов. Его поиск “бунтарей”, “нигилистов”, “неповинующихся и дерзких” колонистов напоминает попытки Джесси Лемиша реконструировать историю “молчаливых” простолюдинов, часто бывших в оппозиции властям.

Лемиш находил своих “героев” там, где историкам с “элитарным сознанием” не приходило в голову искать движущие силы Американской революции, доказывал на конкретных примерах, что эти люди обладали выраженным самосознанием и отличались непокорностью и радикализмом. Но все же его новаторские для своего времени изыскания не получили широкого признания в американской историографии².

Этот леворадикальный исследователь исходил не из общих условий жизни колонистов — условий, которые в отличие от европейских скорее смягчали, чем обостряли, социальные противоречия, а из тех немногочисленных и даже единичных фактов, которые “разбивали” картину относительного консенсуса и сравнительного благополучия. Исходя из этих примеров, историк делал широкие социологические обобщения о революционности и демократичности “низов”.

Майкл Зукерман идет дальше Лемиша, выявляя “независимость” и “непочтительность” в повседневной жизни и даже в быту, о чем свидетельствует его статья “Демократия или почтительность? Старая история или новая?”. Такой подход преследует определенную цель — выявить в ранней Америке широкий круг “диссидентов”, не только на политической или религиозной почве, но самого различного толка, которые являлись беспокойным элементом, будоражили и общество, и самих себя – словом, стремились не покоряться, а “давать сдачи”.

Зукерман неутомимо ищет и находит автобиографические “истории” колонистов, позволяющие, по его мнению, судить о том, была ли колониальная Америка обществом добрых соседей, уважительно относившихся друг к другу и избегавших по возможности ссор и конфликтов, в том числе социальных, или же типичными явлениями колониальной жизни были грубый эгалитаризм, непочтительные и дерзкие выходки простолюдинов по отношению к “джентльменам” и “хозяевам”, в результате чего они бывали вынуждены идти на те или иные уступки. Зукерман выбрал явно последнее и сделал вывод, что “непочтительность” стала одним из тех ментальных факторов, которые в конце концов подтолкнули колонистов к восстанию против метрополии.

Проблема радикализма “низов” в XVII–XVIII вв. не нова и давно дебатируется в историографии ранней Америки. Дискуссия на эту тему возобновилась, в частности, при обсуждении на страницах журнала “The William and Mary Quaterly” известной книги Гордона С. Вуда “Радикализм Американской революции”, удостоенный Пулитцеровской премии³. Зукерман резко критиковал его за “идеализацию” колониального периода и за изображение колонистов “благонравными” (genteel) и “умеренными” (self-restraint) людьми. Зукерман считает, что под пером Вуда ранняя Америка выглядит чем-то вроде “потемкинской деревни” (It puts forth a Potemkin America, a card-board propaganda piece), и противопоставляет “пропаганде умеренности” сцены неповиновения, презрения, неуважения колонистов к “верхам”⁴.

Своеобразным продолжением дискуссии о том, что определяло социальную позицию рядовых американцев в XVIII в. – “почтительность и стремление повиноваться” или “неуважение и неповиновение”, стал “круглый стол” в журнале “The Journal of American History”, и на сей раз обстоятельному критическому разбору подверглась концепция Зукермана⁵.

Он отстаивал тезис, что “низы” в ранней Америке были склонны вести себя непочтительно по отношению к представителям элиты, причем последние сами давали немало поводов к насмешкам в свой адрес, к вызывающему поведению, явным или скрытым формам сопротивления, и подкрепил это несколькими обнаруженными им “историями” и свидетельствами современников. Сами условия жизни в колониальной Америке способствовали тому, что переселенцы из Европы избавлялись от привычки повиноваться, им прививали культуру “дерзкого эгалитаризма и непокорности”⁶.

Арон Фоглмен (Ун-т южного округа Алабамы) привел статистические данные о соотношении свободных и несвободных переселенцев до и после Американской революции. Он напомнил, что прибытие в колониальную Америку означало для многих людей не обретение, а потерю свободы (сервенты, черные рабы), кроме того, туда ссылали заключенных из метрополии. Фактор иммиграции усложнял социальную структуру колоний, “разбавляя” средний класс бедными и зависимыми людьми. Это накапливало потенциал для тех или иных выражений недовольства. После революции иммиграция означала получение свободы, и Соединенные Штаты стали более свободной по сравнению с колониальным периодом страной⁷.

Взгляды Зукермана и Фоглмена подверглись основательной методологической критике. Так, Кетлин М. Браун (Ун-т Пенсильвании) подчеркнула, что непокорность и неповинование вовсе не являлись и не являются специфически североамериканским стилем поведения “низов” – такие случаи наблюдаются повсюду. Неповиновение не всегда порождается несвободой – наоборот, зависимое положение, наказания, угрозы вполне способны принудить людей к смирению и почтительности⁸.

Как свободным, так и рабам было не чуждо чувство почтительности – таков лейтмотив выступления одного из крупнейших специалистов по американской истории XVIII–XIX вв., профессора Принстонского университета Джона М. Мюррина. Свое “глубокое несогласие” с Зукерманом Мюррин обосновывает тем, что непочтительность к “верхам” проявлялась по обе стороны Атлантики. Он полагает, что традиция повиноваться была сильнее в колониальный период, а не после получения независимости, хотя переселение в колонии означало для многих лишение свободы⁹.

Отмечая высокое качество статистических выкладок Фоглмена, Мюррин подчеркивает, что Конституция США не способствовала тому, чтобы “почитание верхов” стало социальной ценностью. Революция уничтожила присущее колониальной элите совмещение экономической и политической власти в колониальный период, когда богатство, приобретенное частным лицом, давало прямой доступ к занятию административных должностей: “Теперь тот, кто владел территорией или землей, перестал быть ее правителем”. Но несмотря на разногласия с Зукерманом, Мюррин считает, что поставленная им проблема чрезвычайно интересна.

Знаки уважения к лицам более высокого положения могли быть и искренними и притворными, отметил профессор Роберт А. Гросс (Колледж Уильяма и Мэри). Центральной проблемой отношения “низов” к “верхам” является то, признавали ли первые вторых действительно “высшими”, т.е. в чем-то превосходящими их, людьми. Если стать на точку зрения Зукермана, то простолюдины практически нигде не уважали господ и всячески демонстрировали свое “равенство” с ними (даже служанка стремилась нарядиться “как леди”, а лакей щеголял в старом камзоле хозяина). Приводимый Зукерманом примеры, утверждает Гросс, охватывают лишь специфическую прослойку колонистов – белых бедняков, неквалифицированных работников, не привязанных к земле, к семье и хозяйству. Отсюда проистекало их подчеркнутое “свободолюбие”¹⁰.

Выскажу свои соображения относительно концепции профессора Зукермана. Он заострил внимание на специфическом аспекте поведения, важном для истории любой страны и любого общества. Как представляется, возможны два подхода к решению вопроса о том, насколько типичны для колониальной Америки проявления плебейского радикализма.

Один – это признать найденные Зукерманом “истории” пока что единичными проявлениями, чем они, в сущности, и были. Насколько они были распространены – это еще нужно доказать. Но идти экстенсивным путем, пытаться найти, скажем, тысячи или хотя бы сотни подобных случаев едва ли выполнимая задача. Другой подход – пытаться делать “по точкам” широкие социологические обобщения. На это и претендует Зукерман (как ранее – Лемиш), встречая, естественно, массу оппонентов и критиков.

Но и это не все. Проблема “почтительности” и “непочтительности” порождает множество толкований и версий. Социальное, да и бытовое поведение бывает мотивировано противоречивыми и иррациональными факторами, эмоциональными вспышками и т.п. Супруги могут конфликтовать, но оставаться привязанными друг к другу. Обиженный представителем власти гражданин способен “отвести душу” в самых непочтительных и даже непечатных выражениях, но ничего против обидчика не предпринимать. Слуга за глаза высмеивает хозяина, но защищает его, если о нем неуважительно выскажется чужой лакей (подходящий персонаж из русской классики – слуга Обломова Захар).

Самые крайние “радикалы” в послереволюционной Америке – участники восстания Д. Шейса (1786 г.) – бросили вызов властям штата, выставляя вооруженные пикеты у зданий судов и срывая рассмотрение дел о взыскании долгов, но при этом вели себя вежливо и почтительно по отношению к судьям. То, что в ранней Америке на должности судей часто выбирали людей из этой же соседской общины, где проживали “радикалы”, часто оказывалось сдерживающим фактором.

Такой внимательный наблюдатель иностранных обычаев и стиля жизни, как венесуэлец Франсиско де Миранда, удивлялся тому, что на пикнике в Северной Каролине высшие чиновники сидели вперемешку с людьми самого низкого происхождения и при этом все пожимали друг другу руки и пили из одного стакана. На банкете в Массачусетсе рядом с ним посадили за стол кучера дилижанса. Замужние американки, по словам Миранды, вели затворнический образ жизни и проявляли по отношению к мужьям такую покорность, какой он “никогда не видывал”¹¹. При этом аристократ Миранда сам был радикалом и революционером, но выступал только против испанского владычества.

К простой на первый взгляд проблеме “почтительности” и “непочтительности” следует подходить как к очень сложному и противоречивому явлению в жизни индивидуумов и общества. Она требует междисциплинарного анализа. Раскрыть мотивы того и другого стиля поведения, связать их причины и последствия – задача, которую, на мой взгляд, лучше все-таки решать на микроуровне, без широких обобщений. В противном случае каждый пример непочтительности можно нейтрализовать противоположным примером. Едва ли такие “передачи мяча” могут оказаться плодотворными.