Демократия или почтительность? Старая история или новая? Рассказ о двух судьбах в ранней Америке

М. Зукерман (Ун-т Пенсильвании, США)

Некогда историки воспринимали американские эгалитарные умонастроения как само собой разумеющееся. И у них на то были веские основания. Они знали, что в британских колониях Нового Света за два столетия до принятия Декларации независимости большинство семей владели собственностью, а многие мужчины еще и оружием, большинство мужчин имели право голоса, но почти никто из них не был благородного происхождения. Кроме того, историки знали, что ни в Англии, ни в какой другой стране Европы, откуда эти колонисты прибыли, такого не наблюдалось.

Но во второй половине ХХ в. сформировалось новое представление о социальном происхождении американцев. Именно оно стало доминировать в работах, посвященных истории колониального общества, в последнее десятилетие уходящего века.

Это новое представление появилось в 1954 г. Исследуя политическую практику предреволюционного поколения виргинцев, Чарлз Сиднор задался весьма интригующим вопросом. Почему, недоумевал он, когда большинство белых мужчин могли голосовать, многие из них предпочитали отдать свой голос за богатых плантаторов, а не за простых фермеров, таких, как они сами? Предложенный Сиднором ответ был довольно разумным. Выборщики предпочитали голосовать за богатых потому, что привыкли уважать джентльменов, считая их более достойными претендентами на политические посты, нежели самих себя или себе подобных. Для Сиднора этот ответ являлся лишь частью более широкого представления о политической жизни ранней Виргинии, более полным описанием подкупа мелких фермеров плантаторами во время выборов, которые угощали их, в частности спиртными напитками, благодаря таким образом за голосование в пользу того или иного кандидата. Впрочем, “ритуал благодарения” мог быть сложнее[1].

Однако со времени историки отказались от богатства аргументации Сиднора. Словно забыв, что в его анализе почтительность, которую “низы” испытывали к “верхам”, не более чем гипотеза (род интерпретации), а уважительное отношение к “низам” “верхов” – доказуемый факт, они “зациклились” на гипотезе и затем вознесли ее до уровня ортодоксии. В экстравагантном апофеозе этой ортодоксии, в книге Гордона Вуда “Радикализм Американской революции”, за которую он получил Пулитцеровскую премию, ранняя Америка – буквально и метафорически – представлена как общество монархическое[2].

Почтительность – существенный термин в этом новом научном консенсусе. Это – зыбкое понятие со множеством значений, и его неопределенность гарантирует ему главную роль, но почти в каждом случае оно содержит политическое измерение, которое проявляется как в выборах, так и в более широком и неопределенном социальном контексте, например в обыденных межличностных отношениях. Явно или опосредованно идея почтительности предполагает охотное подчинение низших социальных групп высшим, неоспоримое признание первыми того, что вторые больше подходят для управления.

Мне бы не хотелось писать здесь о появлении этого консенсуса и останавливаться на моих концептуальных с ним разногласиях. Это уже сделано в моем очерке, который опубликован год назад[3]. Я лишь констатирую, что “концепция почтительности” применительно к колониальной Америке господствует по крайней мере лет десять в работах самых известных ученых. Я не считаю нужным оспаривать надуманные, на мой взгляд, теории.

И в этом и в предыдущем очерке я рассказываю историю из личной жизни колонистов. Только так мы можем реконструировать мировосприятие множества людей, преданных забвению. В отсутствие описаний личной жизни нам пришлось бы довольствоваться единичными высказываниями, чтобы исследовать менталитет большинства. В историях рядовых колонистов я прежде всего искал почтительность, если она где-то вообще прослеживается в источниках.

По сути, это продолжение того, что я уже начал делать в предыдущем очерке: анализ рассказов простых колонистов о себе, с той лишь существенной разницей, что все прежние найденные мной истории были историями мужчин. Этот рассказ – история женщины. Но прежде чем его начать, я хочу поведать историю одного очень богатого человека – быть может, он больше других походил на настоящего аристократа из числа тех, кто прожил в Америке значительную часть своей жизни.

Думаю, прочитав истории этих столь непохожих друг на друга колонистов, читатель убедится, что американские бедняки в ранний период становления США не относились к привилегированным соотечественникам с почтением, ибо эти люди не составляли тогда единой консолидированной элиты, способной потребовать от них уважения.

* * *

Биографы Уильяма Бирда называли его “великим американским джентльменом”. Он был самым богатым и могущественным виргинцем своего поколения, к тому же и самым образованным. Он собрал самую большую библиотеку в колониях, читал для удовольствия и ради знаний книги на греческом, латинском и древнееврейском языках, писал стихи, исторические сочинения и изысканные эссе. Бирд владел обширнейшими плантациями табака, на которых трудились сотни его рабов, основал на своих землях несколько городов, занимал руководящие политические посты в колонии с момента совершеннолетия до дня смерти[4].

В 1728 г. в возрасте 54 лет У. Бирд возглавил комиссию представителей Виргинии и Северной Каролины, призванную решить давний пограничный спор между этими двумя колониями. Это мероприятие скорее напоминало опасную экспедицию на Страшное Болото, куда лишь немногие люди вдвое моложе его осмеливались заходить, чем цивилизованную дипломатическую акцию.

Десятилетия спустя после проведения границы Бирд опубликовал два описания этого мероприятия: “Секретную историю пограничной черты” – тщательно обработанную версию дневника, который он вел в лесу, и “Историю разделительной черты между Виргинией и Северной Каролиной, проведенной в году Нашего Господа 1728-м” – переписанную и пространную версию того, что он планировал издать в Англии. Далее я буду называть первый текст “Секретной историей”, а второй – просто “Историей”. Оба описания содержат удивительные свидетельства политических отношений в Виргинии, причем таких, какими они были на самом деле и какими Бирд хотел преподнести их читающей английской элите и своим друзьям плантаторам[5].

В “Истории” Бирд уверял читателей, что все участники экспедиции соблюдали строжайшую дисциплину и “вели себя безукоризненно”. Несмотря на разного рода провоцирующие обстоятельства, они ““проглатывали” ругательства, стремясь не выглядеть недовольными, ибо недовольство квалифицировалось как первый шаг к бунту”. Они же “превращали… беды в веселье” и делали все от них зависящее, чтобы угодить своим более знатным сотоварищам. В версии рукописи, предназначенной для аристократии, Бирд сообщал, что на его призывы быть мужественными и сдержанными участники экспедиции ответили «радостным троекратным “ура”», т.е. полным согласием[6].

Однако даже в “Истории” Бирд признался, что далеко не всегда колонисты отличались покорностью. Каролинцы, писал он, “редко выказывали лесть и уважение кому-либо”, не соблюдали элементарного политеса даже по отношению к начальству и вели себя с ним столь развязно и фамильярно, что ни сам губернатор, ни тем более его чиновники не могли призвать их к порядку. Виргинцы же были покладистее. Когда Бирд пытался нанять в Норфолке знающих Болото проводников, ему это не удалось. Местные жители “достаточно хорошо знали это страшное место, чтобы избегать его”. Они “сказали нам… что мы можем сами попробовать пройти Болото без их помощи”[7].

В “Секретной истории” Бирд откровеннее: он пишет, что в начале экспедиции сказал своему отряду, что ожидает от него порядка и покорности. Однако в тот же день он с сожалением записал в дневнике о “беспорядке”, а в последующие дни – о череде прочих проступков. Его людей тянуло к спиртному чаще, чем он мог предположить. Один человек “испытывал такую жажду, что заходил в каждый дом”. Через два дня после прибытия на место собственный слуга Бирда “нарушил правила гостеприимства, напившись до потери сознания в приличном доме”. А к концу экспедиции все ее участники пьянствовали везде, где только могли найти даже самое “дрянное бренди”, а кроме того, крали друг у друга еду, вынудив Бирда однажды “грубо выругаться” по этому поводу. Воровали также корм для лошадей[8].

Злоупотребление спиртным было не единственным нарушением порядка, о котором Бирд писал в дневнике. Некоторые из его людей, выпив слишком много, “становились чересчур задиристыми, а другие чрезмерно любвеобильными”. Изнасилование женщин стало обычным “проступком”. В одном из домов, где им пришлось остановиться, член экспедиции предложил “страстную любовь” хозяйской дочери, в то время как слуга его товарища “дал знать о своей страсти второй дочери” и “прибег к силе, когда не смог преуспеть иными средствами”. В другом доме “девица”, которая прислуживала на кухне, “чуть было не подверглась насилию, если бы ее своевременное согласие не предупредило этот акт”[9].

Бирда и других уполномоченных возмущало такое поведение подчиненных, но навести порядок они не могли. Бирд сетовал по поводу похождений своих людей, пытался их увещевать, но они ”так же мало внимали ему по ночам, как священнику (из его, Бирда, собственного прихода) по утрам”. И если сам Бирд еще пользовался каким-то минимумом авторитета, то другие уполномоченные – никаким. Тот пастор, которого люди Бирда избегали по утрам, сделался “общей мишенью: весь отряд безбожно над ним издевался”. Грубые дровосеки насмехались над “бедным капелланом”, а заодно и над его ученым компаньоном профессором математики из Колледжа Уильяма и Мэри. Священник показался им “женоподобным” мужчиной. Профессор должен был руководить ими при обмерах земли, но он не поспевал за ними, когда они вырывались вперед. Они унижали его своими “шутками”, нарочно выбирая самые оскорбительные, и отказывали ему в малейшей помощи. На все его вопросы грубияны “отвечали столь кратко, что он ничего не понимал, и очень от этого расстраивался”. Когда в один особенно тяжелый день он, обремененный грузом, попросил помощи, они ему “открыто отказали”[10].

В “Секретной истории” Бирд констатировал, что каролинцы неуправляемы и распущенны. В случае нападения индейцев проку от них не будет никакого, поскольку по натуре они “более едоки, чем воины” и поскольку “их уполномоченные не могли бы с ними сладить”.

Здесь же Бирд был вынужден признать и неуправляемость своих виргинцев. Гордый плантатор Ричард Фицвильям, главный соперник Бирда в экспедиции, отдавал приказы “с видом власть имущего”, но всякий раз “обнаруживал, что виргинцы их не выполняют”. Когда однажды этот крупный плантатор пожурил “своего человека” за отставание, тот заявил, “что плевать он хотел на все, кроме собственной персоны, и что впредь он скорее продаст душу дьяволу, чем согласится сопровождать своего хозяина в каких-либо путешествиях”[11].

“В этой грязной части колонии” представители низших слоев общества прежде всего думали о себе, полагая, что плантаторы, как и простолюдины, должны сами о себе заботиться. Этот принцип выживания был порожден теми же причинами, что и несоблюдение порядка в экспедиции. Оказавшись среди диких зарослей и трясины, которые нивелировали социальный статус, простые люди “открыли”, что они “крепки не только духом и телом, но и умом”, что они могут выполнять самую опасную работу, которую их хозяева сделать не в состоянии. Уполномоченные, благородные плантаторы, всегда оставались на краю Болота. Разведчики и землемеры, грубые фермеры и слуги – одним словом, работники, которых эти уполномоченные наняли, оказались умелыми, выносливыми и сведущими людьми; в тяжелейших условиях, через топи они прокладывали длинную дорогу, иногда весь день без еды, а ночью отсыпались прямо на болоте. Уполномоченные не годились для такой трудной работы; в лучшем случае они правили лошадьми и присматривали за грузом, “пребывая в состоянии счастливого каролинского ничегонеделания”. В “ненастные и неприятные” дни Бирд “все утро лежал в постели”, тогда как его люди отправлялись добывать дичь. Ему же ничего не оставалось, кроме как благодарить за это “Провидение”, потому что и он, и другие уполномоченные могли не прилагать особых усилий к тому, чтобы обеспечивать людей продовольствием[12].

Бирд иногда прибегал к уловкам, чтобы не писать в “Истории” об истинном вкладе рядовых работников в общее дело. Из чувства солидарности он явно замалчивал недостатки других уполномоченных, однако прекрасно знал, что они не пользовались ни авторитетом, ни уважением.

Итак, Бирд вынужден был признать, что плантаторы как социальный слой не вызывали уважения. Свою “Историю” он замышлял как эпос английской экспансии, а потому начал с основания колонии[13].

Первые поселенцы, достигшие Виргинии, “в большинстве своем” напоминали “перекати-поле”. Их руководители “постоянно ругались и ссорились между собой”, тогда как подчиненные “ненавидели работу сильнее голода”. Бирд пришел к выводу, что колонию основали безнравственная, погрязшая в раздорах верхушка и неуправляемый сброд. С чего виргинцы начали, резюмировал он, тем и закончили[14].

В “Секретной истории” Бирд обнародовал все, о чем не хотел писать в “Истории”. Простые люди из отряда не выказывали почтения своим руководителям потому, что те не были его достойны. Даже Бирд, который не раз пытался оправдывать те или иные поступки своих друзей плантаторов, убедился в этом. После первого собрания комиссии он вынес им своего рода приговор в дневнике, назвав Фицвильяма Подстрекателем, других соответственно Простаком, Сапожной Щеткой, Головомойкой и Хамом. Самой мягкой из кличек, которые он им дал, была Глупец. И все же эти безалаберные “сорви-головы”, выполнявшие очень важную и неотложную миссию, представляли собой лучшую часть плантаторского класса. Уполномоченные из Северной Каролины были “цветом и сливками” верхней палаты ее законодательного собрания. Один из них, кажется, “прежде был пиратом”, во всяком случае, говорил, что “лично знаком” с пиратами. Другой был когда-то лакеем и все еще “не избавился от привычек слуги”: носил “куртку, жилет и брюки разных покроев”. Еще один был “очень испорченным и неуклюжим повесой”[15].

Простое наблюдение и интуиция весьма скоро убедили Бирда, что его товарищи хуже, чем он о них думал вначале. Они грубо приставали к хозяйке одного дома, а после “изучали скрытые прелести” хозяйки другого дома, “девицы с сальной кожей лица” и с вывихнутым запястьем, которое “лишило ее способности хоть как-то сопротивляться”. Одного из этих молодцов пришлось удерживать силой, дабы он не изнасиловал жившую в домике в лесу “чертовку”. Другой не хотел возвращать долг, хотя его бесчестие сэкономило ему всего два шиллинга. Профессор из колледжа “вдруг открыл”, что “очень мало знает” о порученной ему работе, его малейшее усилие “обнаруживало не только неуклюжесть в практике, но и полное невежество в теории” землемерия. Более того, “брюзгливость” и трусость не прибавляли ему “популярности” среди людей[16].

После более чем месячного общения с северокаролинскими уполномоченными Бирд был поражен их “пристрастиями”. Один из них покинул экспедицию и вернулся с “двумя обжорами и пьяницами” – со своим братом и с братом другого уполномоченного, у которого “не было иного дела, кроме как помогать нам сокращать запасы спиртного”. Двое других извинялись за то, что провели несколько дней в Эдентоне, где “отдыхали от ничегонеделания”. Такие люди “сделаны из дрянного материала”. Их “бесполезность написана на их лицах”[17].

Виргинские уполномоченные поразили Бирда не только своим умением приспосабливаться к условиям, но и неспособностью вызывать благоговейный трепет у своих людей. Его незаменимый союзник Глупец имитировал свою “полезность” с помощью иголки: “он с таким изяществом продевал в нее нитку, будто и в самом деле был портным”. Его заклятый враг и горький пьяница Подстрекатель ругался как матрос, постоянно приставал к женщинам и никогда не возвращал долгов. Хотя Подстрекатель выдавал себя за “джентльмена из благородной семьи”, Бирд считал его “жалким и отвратительным”, а претензии этого субъекта на благородное происхождение – смехотворными. Что могло быть общего у Бирда с этим “трактирщиком” и “рыцарем бочонка рома”[18]? Ничего. Никакого единения перед подчиненными ни с ним, ни с другими уполномоченными Бирд продемонстрировать не мог. А подчиненные, в свою очередь, не выказывали начальству ни малейшего почтения, полагая, что оно этого не заслуживает. Мужество и воля, которые обеспечивали этим людям успех в тяжелой борьбе за господство на пограничных землях, мешали соблюдать хотя бы видимость солидарности.

Бирд находил Подстрекателя “чересчур себялюбивым и высокомерным” для того, чтобы работать с ним. Когда они поссорились, то порвали отношения настолько открыто, что “едва соблюдали правила приличия”. По мере углубления конфликта и втягивания в него землемера и капеллана раздоры стали доставлять “настолько непереносимые страдания”, что в итоге никто не мог “расслабиться хотя бы на минуту, чтобы повеселиться на улице и унять боль в душе”. В порыве негодования самолюбивые плантаторы обменивались “очень резкими словами” и делали слишком мало усилий, чтобы скрывать свои раздоры от остальных[19].

Задолго до окончания весенней фазы замеров уполномоченные и их подчиненные пили и спали отдельно. Как только осенью они собрались вновь, соперничество возобновилось. Бирд обнаружил, что он недостаточно воспитан, чтобы скрывать свое отношение к “противникам”. Он не мог улыбаться “тем, кого презирал”. Когда профессор математики Орион попросил Бирда помочь ему уладить конфликт с работниками-землемерами, Бирд отклонил его просьбу и поддержал работников. Когда Глупец “отменил” все “объяснения и разговоры” с Подстрекателем, последний так вспылил, что даже попытался поколотить обидчика, который в ответ публично обозвал его “сукиным сыном”[20].

Большинство рассказов об этих ссорах Бирд вычеркнул из дневника, когда переписывал его для широкой и образованной аудитории. Жалкий учитель Орион из “Секретной истории” превратился на страницах “Истории” в “нашего ученого профессора”. Занудный, никчемный англиканский священник стал “преподобным Питером Фонтеном, капелланом”, а от его страсти к медвежьему мясу не осталось и следа. Подстрекатель превратился в Фицвильяма, почтенного уполномоченного, который делал что-то полезное, а не только пререкался с Бирдом. Даже каролинским уполномоченным Бирд возвратил их действительные имена и признал их людьми, внесшими неоценимый вклад в общее дело[21].

Но ни Бирд, ни кто-либо другой не могли убедить простых людей, что они должны кланяться грубой знати, чью репутацию в “Истории” Бирд попытался восстановить. Люди, выполнявшие тяжелую работу в лесах, “из первых рук” знали, что плантаторы не джентльмены, другие знали это, сталкиваясь с ними непосредственно, слушая их ругань, видя их попойки и хамское обращение с женщинами. Своим поведением они шокировали большинство поселенцев приграничья, напоминая им сборище обычных воров. Неспособные оценить уполномоченных, которые якобы “рисковали жизнью во имя общественного блага”, обитатели Болота не раз “задавались вопросом, а не являются ли они уголовниками, осужденными на эту грязную работу за преступления против государства”[22].

Как ни замечательны откровения Бирда относительно никчемности плантаторов и неуважения к ним простолюдинов, еще замечательнее тот факт, что этот знатный джентльмен был вынужден переписывать свою историю дважды. Его возвращение к теме десятилетней давности, более умеренный тон повествования и поиски более привлекательных персонажей свидетельствуют о его собственном неумении адекватно отразить реальность, не говоря уже о способности руководить людьми.

Опасное предприятие в лесной глуши, участником которого он был, давало Бирду множество “возможностей сотворения действительности”. В одном описании он назвал себя “Стедди” (Steddy) – единственным достойным человеком среди шутов. В другом отказался от псевдонима этого комического героя, чтобы раствориться в качестве безымянного рассказчика в истории собственного народа[23].

Никто не объяснял прежде, почему именно Уильяму Бирду захотелось придумать себя вначале в одной истории, а через два года в другой. Ему было около 55 лет, когда он начал вести дневник экспедиции, а когда ему исполнилось 65, он все еще его дописывал и готовил к публикации.

Бирд был сыном самого могущественного политика в Виргинии, занимавшего посты старшего члена губернаторского совета и губернатора колонии. Бирд унаследовал всю власть и прерогативы отца. Его избрали в палату представителей[*] по достижении соответствующего возраста, и вскоре он стал членом губернаторского совета. Ко времени, когда Бирд возглавил экспедицию, он уже достиг того же положения, что и его отец, т.е. имел право быть избранным действующим губернатором в случае отсутствия лица, назначенного короной.

И вот этот самый могущественный на континенте плантатор в свои 60 лет, словно подросток, все еще занимался поисками своей идентичности. И, похоже, до последнего дня жизни так и не смог познать самого себя. Поэтому он не опубликовал “Историю”, над которой работал в течение десяти лет.

Никому в колониях не были гарантированы безопасность и незыблемость власти, даже такому человеку, как Уильям Бирд. Никто в Америке не имел столько возможностей для создания, выдумывания и переоценки себя, как он. Всю свою сознательную жизнь Бирд, путаясь в определениях, искал собственное “я”. И, как и другие представители колониальной элиты, не находил душевного покоя. Он не мог стать цельной личностью и удовлетвориться тем, что имел. Как любой другой обитатель колониальной периферии, он был занят созиданием собственной личности.

* * *

Если Уильям Бирд являлся самым богатым и известным человеком самой богатой колонии Северной Америки, то Элизабет Эшбридж была очень бедной женщиной. Ни в Англии, где она провела молодость, ни в Америке, где прожила взрослую жизнь, ее никто не знал. В 14 лет она сбежала из дома со своим возлюбленным, бедным ткачом. Ее юный муж умер через несколько месяцев. Отец Элизабет, местный лекарь, проклял ее, после чего мать отправила дочь в Ирландию, откуда она сбежала в Америку в 1732 г. в возрасте 19 лет, где была вероломно завербована в качестве служанки на кабальных условиях. Отработав положенный срок, она вышла замуж за школьного учителя, человека неудачливого и непрактичного. Она следовала за ним из колонии в колонию, пока он терпел неудачи в пяти из них. К концу этого странствия она была вынуждена подвязывать единственную разбитую пару обуви веревкой, поскольку муж не позволял ей купить новую[24].

И все же история Элизабет Эшбридж напоминает историю Уильяма Бирда, увиденную как бы с другого конца. В своей повседневной жизни она высказывала не больше почтительности окружающим, чем ей и подобным ей людям нужно было, чтобы заработать на жизнь.

Итак, Элизабет осталась непослушной дочерью. Она бедствовала и в Старом и в Новом Свете, так как не желала никому подчиняться и кого-либо уважать. Из-за побега с ткачом лишилась помощи семьи, но никогда не жалела о своем поступке. 30 лет спустя ткач все еще оставался для нее “дорогим сердцу” воспоминанием[25].

Независимый характер и жажда неизведанного определяли ее судьбу. Свое жизнеописание она начала так: “Моя жизнь связана со многими необычными обстоятельствами. Одни из них я спровоцировала сама, другие, полагаю, были для меня благом, и поэтому я считаю уместным сделать несколько замечаний о влиянии на меня Божественного провидения”[26].

Мы уже знаем, что свою непокорность, достигшую апогея к 14 годам, Элизабет проявила очень рано, “воспылав страстью” к юноше, который ухаживал за [ней] без согласия [ee] родителей и который “увез ее ночью”, чтобы жениться, “прежде чем [ее] родители найдут [их]”. Когда отец девушки об этом узнал, “он был так огорчен, что лишил ее всего”. Он не позволил ей вернуться домой даже после того, как через несколько месяцев она овдовела. Мать отправила Элизабет к ее двоюродному брату в Дублин, но квакерский кодекс поведения, который тот соблюдал, вызвал у нее “протест”. Брат осуждал пение и танцы. Элизабет была “очень живой”, ее “естество” противилось “мрачному чувству печали” Друзей[**]. Она становилась еще “более неистовой и ветреной, чем прежде”, не желала, чтобы ее “контролировали”, а потом сбежала из Дублина к дальнему родственнику, который жил на западе Ирландии[27].

Если судить по этим откровениям, то каждое существенное решение Элизабет в раннюю пору ее жизни, каждый поступок были бунтарскими. Она вышла замуж, бросила дом, покинула Дублин, потому что не пожелала подчиняться воле старших, по той же причине отправилась из Ирландии в Пенсильванию, сочтя, что ее отсутствие скорее обрадует, нежели огорчит, родителей[28].

Очевидно, что Элизабет Эшбридж стала “бунтовщицей” еще до того, как пересекла Ирландское море, оставалась она ею и в Ирландии. Новый Свет ей нужен был не для того, чтобы реализовать некие планы. Она по-прежнему не испытывала почтения к людям, занимавшим более высокое положение.

Бунтарство Элизабет в Старом Свете было импульсивным и подростковым. Позже она о многом сожалела и отказалась от него. Когда много лет спустя она рассказывала о своей страсти к первому мужу, то назвала ее “глупой”. Она согласилась бежать с ним “с печалью в сердце”, той темной ночью она “страдала”. Когда она презирала своего двоюродного брата квакера за пуританство, то делала это, возможно, предчувствуя собственное обращение в квакеризм – наверное потому, что ее последующий отказ от привычных пения и танцев послужит примером Божьего вмешательства в мирские дела. Ее бунтарство в Америке обретет иные свойства: оно станет более зрелым, взвешенным и осознанным. Оно будет направлено на ее собственное благо и продемонстрирует Божественную милость[29].

Естественно, колонии привлекали людей бунтарского склада – как зрелых, так и незрелых – в равной мере. Прежде чем ступить на американский берег, Эшбридж встретила таких людей на корабле. То были ирландские кабальные слуги, “обдумывающие, как им освободиться по прибытии в Америку”. Она подслушала их разговоры, из которых поняла, что они планируют “убить команду и всех англичан на борту”, и сообщила об их варварском замысле капитану. Он воспользовался ее информацией и предотвратил заговор, но никак не отблагодарил ее за это. Хуже того: как только корабль причалил в Нью-Йорке, капитан продал ее на четыре года в услужение[30].

Уже первые столкновения с властями в Америке убедили Элизабет в их ничтожности. А “те, кому по Божьему провидению [она] спасла жизнь [капитан и его команда], оказались предателями”[31].

Хозяин, которому ее продали, поначалу относился к ней “довольно хорошо”, но скоро между ними началась “ссора”, хотя молодая женщина была уверена в своей “невиновности”. Элизабет не объясняет сути “разногласий”, но сам факт, что она не считала себя виновной, указывает на то, что она не принимала в расчет доводы хозяина. Настаивая на собственном моральном превосходстве, она отвергала его обвинения в свой адрес и осуждала допускаемую по отношению к ней несправедливость[32].

Через два года после этой ссоры она все еще считала себя правой. “Хотя хозяин и знал”, что правда на ее стороне, он решил самоутвердиться и вызвал городского палача для порки. Палач, даже не спросив о причинах наказания, приказал ей раздеться, “от чего ее сердце готово было разорваться”: ведь “лучше умереть, нежели выдержать такой позор”. Вынужденная подчиниться произволу хозяина, она наотрез отказалась признать его моральное превосходство. “Обратившись к этому варвару [хозяину], она потребовала”, чтобы он “сам довел дело до конца, если она заслуживает наказания”. Этим вызовом, без страха и смущения, она задела самолюбие хозяина, предложив ему взять на себя ответственность за ее унижение. Тогда хозяин отослал палача. Так Элизабет избежала порки[33].

После этого случая Эшбридж стала думать о побеге и даже о возвращении в Англию. Кабальные слуги в Америке всегда оставляли этот способ спасения про запас. Отец простил ее и, “сильно желая” увидеть, “послал за [ней], чтобы вернуть [ее] домой”. Но “гордость” не позволяла ей “вернуться в таком униженном положении”. По собственной воле она избрала для себя большую “кабалу”, чем “выкупное время” последнего года прежней кабалы[34].

Если побег являлся реальным выходом для беднейших из кабальных слуг пограничья, то работа была такой же реальной возможностью для самых униженных из свободных людей, равно как и для только что освободившейся женщины. Эшбридж “собрала все до иголки” и обнаружила, что может “содержать себя достаточно прилично” в Америке[35].

В Англии желающих получить работу, в том числе женщин, было чересчур много. В колониях нехватка рабочих рук сулила перспективу независимости многим, кто не мог дома даже об этом подумать. Будучи свободолюбивой женщиной, Элизабет Эшбридж тем не менее не собиралась продавать себя, как это делала Молль Флендерс[***]. На периферии империи существовали и другие пути, кроме замужества и порока.

И все же в последние месяцы своей подневольной службы Эшбридж из одной кабалы попала в “другую, и на этот раз пожизненную”. Она вышла замуж. Даже в воспоминаниях она не смогла трезво оценить этот поступок. Она назвала его “безрассудным шагом”. Она “влюбилась в то, чего у ее мужа не оказалось. Он был человеком, которого она не уважала”[36].

Элизабет делала все, чтобы приспособиться к нему и его положению. Она понимала, что, “соединившись с человеком, которого не любила”, поступила не лучшим образом. Она “ежедневно желала в него влюбиться” и по прошествии какого-то времени могла сказать, что эти попытки “были искренними”[37].

Но она не нашла в себе сил, чтобы быть предельно искренней или углубить привязанность. Она послушно следовала за мужем, когда тот переходил из школы в школу – из Род-Айленда в Бостон, затем в Лонг-Айленд, но не могла ни уважать его, ни тем более восхищаться им. Постепенно она впала в тяжелую депрессию. Нашла священника, чтобы “узнать, может ли он облегчить ее муки”, но тот “не понимал ее состояния”[38].

Вся ее жизнь была “вынужденным странствием”, поиском прозрения и внутреннего голоса. Она отвергла советы священника, как и ту “смехотворную чепуху”, которую прежде ей предлагал один ирландский пастор, – и все по той же причине. Оба предлагали некий сакраментальный комфорт, “по-книжному”. Оба походили на бесчувственные камни, без духовного вдохновения, и это ее потрясло. Когда она наконец достигла своего видения надежды, то решила, “что если когда-нибудь ее молитвы будут услышаны [Богом]”, то это будут “не установленные каноном молитвы”. С этого дня она и стала молиться по-своему[39].

Неосознанно созрев для восприятия квакерских доктрин с их опорой на Внутренний свет, Элизабет оставила мужа и отправилась в Пенсильванию навестить родственников. Здесь она “с немалой горечью” узнала, что ее родственники – настоящие квакеры. А у нее было “очень сильное предубеждение против этих людей” еще с Дублина, и она “часто удивлялась тому, что они называют себя христианами”. Через несколько часов после приезда, несмотря на предупреждение тетки, она взяла “квакерскую книгу”. Почти сразу же ее “сердце воспылало и слезы выступили на глазах”. Первый раз в жизни она смирила себя, прося Бога “направить [ее] на путь истинный”, хотя этот путь потребует того, чтобы “присоединиться к этим людям, которым еще несколько часов назад она предпочитала папистов” (т.е. католиков). Смирив гордыню и осознав свою “слабость” и то, как долго она “заблуждалась”, молодая женщина поняла, что должна присоединиться к “этим проклятым квакерам”[40].

Покорность Богу помогла Элизабет отказаться от подчинения мужу или другим мужчинам. Она знала, что должна чтить мужа, и начала “думать о возвращении” к нему, но потом “поняла, что должна остаться там, где была”. В конце концов муж приехал к ней сам. А “затем началось испытание ее веры”[41].

Супруг не хотел оставлять ее среди вновь обретенных задушевных друзей. Он снял жилье в доме англичанина, который был “лютым врагом Друзей” и доводы которого она считала “смехотворной чепухой”. Англиканский священник уговаривал мужа Элизабет увезти ее “из Пенсильвании, в такие места, где не было бы квакеров”. Муж думал не столько о том, куда увезти жену, сколько о том, как “восстановить живость ее характера”. Он повел ее 15 миль пешком (так как не мог позволить себе нанять лошадь) до Уилмингтона (Делавэр), а затем назад в Филадельфию. И здесь в “таверне, где она вскорости стала объектом внимания всех присутствующих” Элизабет Эшбридж пережила духовное озарение – если не в ее описании, так в реальной жизни[42].

В таверне ее супруг обратился за поддержкой к посетителям. Он сказал им, что жена стала квакершей, а некогда умела веселиться, петь и танцевать. Он умолял ее “стряхнуть с себя мрак”, который довлел над ней со времени ее присоединения к Друзьям. Он потребовал, чтобы она пошла танцевать, как делала это раньше, будучи “добропорядочной прихожанкой”, а не “чопорной квакершей”. Она, “вся дрожа” перед грубой толпой, выражавшей симпатии мужу, “просила избавить ее от этого”. Прекрасно зная, что “у него вспыльчивый характер”, она отказывалась танцевать. Тогда он силой потащил ее на середину комнаты. И тут неожиданно для всех музыкант прекратил играть и сказал: “Я не буду больше играть, оставь свою жену в покое”. “Отказавшись танцевать”, она покорилась Богу, и только Ему одному, она пренебрегла требованиями мужа и предрассудками толпы[43].

Эшбридж “возрадовалась” своему осознанному самоутверждению больше, чем если бы “услужила богатеям”. И хотя она не прекращала называть мужа “хозяином”, она еще тверже стала отстаивать свои убеждения. Во имя долга перед Богом она снова и снова пренебрегала его приказами. Когда он “пришел в ярость”, узнав, что Элизабет решила присоединиться к Друзьям, та ответила, что “как послушная жена она обязана подчиняться его воле”, но когда требования мужа “противоречат ее совести, она не может их исполнять, поскольку долго грешила и запятнала свою совесть”. Хотя муж ей близок, но “Бог еще ближе”, это он сделал ее “восприимчивой” к тому, “каким путем [ей] надлежит следовать”[44].

Однако муж не хотел сдаваться и уступать. Поняв, что “даже перед угрозой смерти” Элизабет все равно “будет бороться”, ибо верит, “что обретет спасение”, он продолжал к ней приставать. Он купил лошадь, но отказался подвозить ее на молитвенное [собрание]. Когда ее обувь износилась, после хождения пешком 8 миль в один конец и 8 миль обратно, он не дал ей денег на новую пару башмаков, “думая удержать тем самым от посещения собраний”. Элизабет продолжала упорствовать, он угрожал избить ее и изуродовать ножом, и действительно побил. “Но никакое самое жестокое обращение не изменило [моей] решимости”, – писала она[45].

В конце концов не она, а муж капитулировал. Однажды в дождь он заехал за ней на лошади, чтобы отвезти с собрания домой. И понял, что готов присоединиться к Друзьям. Ее “сердце переполнилось радостью”. В эту минуту она “не поменялась бы ролями даже с самой королевой”. Она испытала ни с чем не сравнимый духовный подъем. Игнорируя все земные блага и всех земных владык, как не стоящих ее уважения, она была готова “принести плоды собственной покорности” мужу в ответ на настойчивый призыв быть ему верной[46].

Итак, женщина в Америке могла отстоять право на свою внутреннюю жизнь и достичь в этом определенной независимости. Даже жена, в нашем случае Элизабет, связанная долгом и супружеской клятвой, в уместности которых она не сомневалась, могла пренебречь требованиями супруга и других мужчин – хозяев, пасторов и завсегдатаев таверны – всех, кого ее муж просил о поддержке. В отсутствие соответствующих институтов власти в Новом Свете мужчины не могли требовать от женщин беспрекословного подчинения, как они зачастую это делали в Старом Свете.

Для Эшбридж все мужчины, которых она встречала в Америке, в какой-то степени представляли укоренившийся, но явно устаревший социальный порядок. Капитаны не держали своего слова. Хозяева вели себя аморально. Священники оказывались “наемниками”. Мужья не вызывали ни любви, ни уважения. Рассказ Элизабет не просто описание внутренних исканий, это целое исследование жизненного уклада колонии.

Живя в Англии, она “уважала” священников и даже хотела принять сан. Иногда она “плакала от огорчения, что не была мальчиком”. Но в Америке она перестала восхищаться мужчинами в рясе. Хозяин Элизабет казался “очень набожным, каждую ночь он молился со своей семьей”. Однажды он потерял молитвенник и был очень расстроен, так как не мог без него молиться, и от этого “его религия стала ей противной”. Священники, превратившие хозяйский дом в “место своих собраний”, с таким же азартом играли в карты, как и молились, пели светские песенки так же, как и псалмы, чем усугубили ее отвращение к религии, в итоге она пришла к убеждению, что Бога нет. Они “оскверняли” свой авторитет. Даже после того как Элизабет присоединилась к квакерам, она не могла примириться с официальной церковью и ее представителями: самые уважаемые ею священники казались “одержимыми одной страстью, а именно любовью к деньгам”. Эти ““пастыри” интересовались больше шерстью, чем овцами и спасением душ. Из их уст исходила только ложь»[47].

Не найдя истинного авторитета вовне, бедная, голодная и затравленная Элизабет нашла источник ценностей в себе. Тот, кто почти подавил ее личность и владел ее телом, кто оскорблял ее и угрожал нанесением увечий, в итоге принял ее веру и умер за ее ценности. Приняв квакеризм всем сердцем, ее муж не мог признать это перед всем миром. Напившись, он завербовался солдатом на Кубу. Однако, прибыв туда, отказался воевать. Его жестоко били, пытаясь принудить, но он, как его жена, не уступил начальству, которое не уважал. Он сделал “в армии то, чего не смог сделать дома”: открыто заявил о своих убеждениях, после чего заболел и умер в дальнем госпитале “за служение Истине”[48].

* * *

Прежние исследователи почти не проявляли интереса к женщинам, которые не подчинялись мужчинам и в конце концов обращали их в свою веру, или к плантаторам, которые не обладали соответствующими качествами, чтобы достойно представлять правящий класс, не говоря уже об уважении к ним со стороны подчиненных. Современные историки предпочитают писать о колонистах, которые, как заметил один из них, “полировали только образцы, принятые в метрополии”[49].

Это предпочтение образцов из метрополии, вероятно, связано с модными исследованиями гегемонии и постколониализма, а также империализма в самом широком контексте. Но многое было очевидно задолго до нынешнего поворота в исследованиях. Истоки можно найти в классических очерках Джека Грина, написанных 30 лет назад, о мимикрии в ранней Америке. Интерпретация, согласно которой социальные отношения в колониях были основаны на уважении и почтительности, доминировала при изучении колониальной политики на протяжении жизни целого поколения исследователей[50].

Именно эту модель отношений в ранней Америке я не разделяю – по крайней мере, в той ее части, где властные отношения XVII–XVIII вв. представлены как гегемонически-иерархические. В противовес этой точке зрения я не предлагаю ничего оригинального. Пусть приоритет остается за тем, кто первым предложил тезис, согласно которому колонисты в отличие от их демократических потомков последующих столетий всецело, добровольно и беспрекословно подчинялись знатным и богатым людям. Первые формулировки этого тезиса, предложенные Чарлзом Сиднором, а затем Дж.Р. Поулом, противоречили здравому смыслу, к которому, казалось бы, более всего апеллировали[51].

Здравый смысл заключен в словах Кревекера, что американцы с самого начала были новыми, т.е. свободными, людьми. И он и Токвиль считали, что в отличие от жителей метрополии мужчины и женщины на периферии рождались свободными. Здравый смысл – на стороне Тернера, утверждавшего, что граждане традиционных обществ преобразились в новых людей на лесном пограничье Нового Света.

Мне, по сути, нечего добавить к выводам этих мыслителей. Думаю, что в основном они верны. Я же привел пару историй, чтобы продемонстрировать истины, кажущиеся мне очевидными. Как первые переселенцы не стремились копировать культуру метрополии, так и мои герои в том или ином варианте стремились этого не делать. В сущности, для этого у них не было ни истории, ни человеческого материала, ни знаний, ни экономических и прочих возможностей, но главное – желания.

Ирония заключается в том, что опыт, приобретенный колонистами в Новом Свете, исключал копирование обычаев Старого Света. Новые аристократы и колониальная беднота пытались оценивать раннюю американскую элиту по меркам метрополии. Но именно из-за этих стандартов всякие претензии такого рода были обречены на неудачу. Как ни хотел Бирд, чтобы все было наоборот, он знал, что простые люди из Албемарля не уважают знать табачных плантаций Юга. Кроме того, Бирд понимал, что он и ему подобные, так же как муж Элизабет Эшбридж, не были достойны уважения “низов”, да их и не уважали.

Перевод с английского С.И. Жука