Общественное мнение США и Гарри Трумэн: поворот к антисоветизму (1946–1950)

Н.Н. Бонцевич

30 сентября 1950 г. президент Трумэн подписал сверхсекретную резолюцию совета национальной безопасности № 68 (NSC-68). Это означало окончательный поворот американской внешней политики в сторону жесткого противостояния СССР. Это означало также, что в непродолжительном соперничестве двух главных подходов послевоенного внешнеполитического планирования, которые сложились как альтернатива рузвельтовскому курсу, верх одержали сторонники силовой дипломатии. Джеймс Форрестол, Кларк Клиффорд, Дин Ачесон, Пол Нитце рассчитывали через достижение значительного военного превосходства и эффективный контроль над ядерным оружием добиться глобального присутствия в мире[1]. Когда шансы договориться с Кремлем равны нулю из-за того, что приходится иметь дело с фанатиками, одержимыми идеей установления своей абсолютной власти над всем миром, остается рассчитывать на собственные силы. А поскольку момент критический и реальная опасность уже нависла над христианской цивилизацией и капитализмом, необходимо немедленно увеличить расходы на национальную безопасность[2]. К такому выводу пришли разработчики документа. Согласно версии историков-постревизионистов Трумэн противился требованию военных увеличить расходы на оборону вплоть до начала войны в Корее в июне 1950 г.[3] Агрессия Северной Кореи против Южной сыграла, таким образом, решающую роль в деле выбора внешнеполитической стратегии.

NSC-68 стал завершающим обоснованием, своего рода итоговой резолюцией государства холодной войны, которое к началу 1950-х годов уже имело прочную институциональную (конгрессовские комитеты, полицейский аппарат, службы безопасности и т.п.) и идейную основы. Заручившись поддержкой крупнейших информационных изданий, оно распространяло в обществе мифы о советской военной угрозе, о военном превосходстве СССР, о предстоящем вторжении Советов, разжигало подозрительность, неоправданные страхи, шпиономанию в послевоенной Америке.

Между тем известно, что в первые послевоенные годы общественное мнение в США уверенно склонялось в поддержку преодоления крайностей военного времени, демобилизации, разоружения, вывода американских войск из Европы и невмешательства во внутренние дела западноевропейских стран. Такие настроения явно противоречили представлениям новой администрации о роли США в послевоенном мире и намерениям бизнес-элиты, заинтересованной в сохранении экономической конъюнктуры, близкой к военной, для чего просто необходимо было поддерживать в обществе атмосферу близящегося кризиса и возможной новой войны.

Чиновникам Госдепартамента и «большому бизнесу» пришлось «потрудиться» над созданием благоприятного для реализации новой внешнеполитической стратегии общественно-политического климата в стране, что обернулось массированным воздействием через все каналы информации на сознание американцев. В этом направлении работали также государственные институты и службы. В настоящей статье предпринята попытка рассмотреть основные усилия администрации Трумэна по перестройке общественного мнения на антисоветизм на фоне эволюции внешнеполитической мысли в период с 1945 по 1952 г.

Первые попытки посеять недоверие американцев к Советскому Союзу были предприняты уже в 1945 г. В ноябрьском номере популярного американского журнала «Лайф» была помещена статья командующего ВВС США генерала Г. Арнолда. В ней шла речь об опасности ядерного оружия, обладающего огромной разрушительной силой и способного преодолевать большие расстояния, и о чрезвычайной важности в связи с возможным его распространением в мире дальнейшего совершенствования военно-воздушных сил США с тем, чтобы противостоять угрозе атомного нападения с Востока. Фактически Арнолд разрушил миф о возможной длительной монополии США на ядерное оружие. Пытаясь надолго вызвать у читателей перманентное чувство страха от нарастающей угрозы, командующий ВВС пояснял, что с распространением ядерного оружия в мире безопасность любого государства становится делом уязвимым независимо от его военного потенциала[4]. За полгода до статьи в «Лайф» Арнолд в беседе с британским главным маршалом авиации Ч. Порталом заявил: «Наш следующий враг — Россия… Для успешного использования стратегической бомбардировочной авиации нам нужны базы, расположенные по всему миру так, чтобы мы могли с них достичь любого объекта в России, который нам прикажут поразить»[5].

Очаги напряженности в отношениях СССР и США, возникшие весной-летом 1945—1946 гг. в Иранском Азербайджане, Триесте, Каринтии, и ситуация вокруг Дарданелл ускорили процесс формирования новой внешнеполитической доктрины. 24 сентября 1946 г. специальный советник Трумэна Кларк Клиффорд представил президенту доклад, в котором впервые официально были сформулированы новые подходы внешней политики США. Выразив общее отношение Государственного департамента и Военного ведомства к изменениям на международной арене и усилившемуся экспансионизму СССР, Клиффорд счел невозможными дальнейшие уступки Советам и настаивал на отказе от доктрины общих интересов и переходе к самому решительному сдерживанию возможного военного конфликта. Ставка делалась на военную победу, если этого потребует обстановка[6]. В докладе подчеркивалось, что советская дипломатия нацелена на расширение своей деятельности с целью прийти «со временем к мировому господству [любым путем]…чтобы в интересах Советского Союза, в соответствии с принципами советской политики, укрепить свою власть в ущерб другим государствам». В документе также говорилось, что «ключ к пониманию текущей советской международной политики – в приверженности советского руководства марксистской теории, предрекающей неминуемую гибель капиталистических государств…»[7] Позицию разработчиков доклада можно определить как органическое неприятие коммунистов, этих «жестоких фанатиков», бесконечно преданных делу мировой революции.

К сожалению, Клиффорд не учел при разработке внешнеполитической доктрины многих ценных предложений и советов, которые направил в Вашингтон в феврале 1946 г. поверенный в делах Москвы, дипломат и историк, Джордж Кеннан. Предложения о развитии внешней политики США, содержавшиеся в докладе Клиффорда, самым отдаленным образом напоминали то, о чем говорилось в длинной телеграмме Кеннана[8]. Позже, летом 1947 г., со страниц журнала «Форин Афферс» Кеннан осудит действия администрации, вследствие которых Америку захлестнули антикоммунистические настроения, «истеричный антисоветизм», из-за чего очень сильно пострадали «уверенность американцев в собственных силах… моральный и общественный дух американского народа»[9]. Он-то как раз считал очень важным «сохранить в мыслях ясный образ России» и руководствоваться этим образом в отношениях с советским руководством[10].

Несогласие с доктриной сдерживания Кеннана выразил на страницах «Нью-Йорк Хералд Трибьюн» летом 1947 г. известный политический обозреватель Уолтер Липпман. Он предложил вариант изоляции Советской России, который англичане стали именовать «кольцевым ограждением» или «санитарным кордоном». Целью этой политики должно было стать заключение договоров с Германией и Австрией, которые бы предусматривали вывод армий СССР и его союзников, даже если при этом потребовалось бы предоставить уступки Советскому Союзу, заплатить выкуп России в виде репараций, концессий и торговых соглашений. Вывод Советской Армии помог бы восстановить баланс сил на международной арене. «Нашей целью, — писал Липпман, — не является организация идеологического крестового похода. Ею является не превращение восточноевропейских крестьян в джефферсоновских демократов… а военное урегулирование и восстановление независимости европейских государств, путем вывода всех иноземных армий, включая нашу собственную»[11]. Липпман утверждал, что в основу доктрины Трумэна, провозглашенной президентом в речи перед американским Конгрессом 12 марта 1947 г., был положен как раз такой вариант сдерживания.

В августе 1946 г., спустя несколько месяцев после знаменитой речи Уинстона Черчилля, произнесенной в американском городке Фултоне в присутствии президента Трумэна и вызвавшей очень противоречивую реакцию в обществе, не готовом сразу пойти так далеко в англо-американском противодействии СССР, в одном из номеров журнала «Лайф» появилась статья молодого американского историка Артура Шлезингера Мейера-младшего, посвященная деятельности Коммунистической партии США. Артур Шлезингер наряду с Рейнольдом Нибуром и Полом Нитце входил в ближайшее окружение Трумэна и участвовал в разработке новой американской внешнеполитической доктрины. Слывя либералом, Шлезингер, тем не менее, являлся идеологом «крестового похода» Соединенных Штатов против коммунистической утопии. Неизбежное, с точки зрения историка, соперничество между США и СССР должно было реально протекать как борьба идей, в которой перспектива «свалить коммунизм» без доведения до открытого конфликта являлась вполне достижимой. Артур Шлезингер, призывая начать развенчание коммунистической идеологии изнутри, выражал уверенность в том, что идейное единство нации, взявшей на себя «роль поводыря на пути к гармонически развивающейся человеческой общности»[12] обязательно обеспечит успех.

Статья пронизана стремлением сформировать крайне негативное отношение к Коммунистической партии США, к методам и формам ее деятельности, ее руководству, а также конечным целям в политической борьбе. Шлезингер называет ее лидеров не иначе, как сектантами и фанатиками, которые апеллируют к разочарованным, отчаявшимся устроиться в жизни людям и за счет которых пытаются удовлетворить свои политические амбиции на деньги Кремля. Среди ближайших целей американских коммунистов, по мнению Шлезингера, — помешать перевооружению американской армии, введению обязательной военной службы, а также нарушить монополию США на атомное оружие. Автор статьи выражает уверенность, что зависимость компартии США от мирового центра коммунизма лишает ее статуса самостоятельной организации, а ее скрытая от широкой общественности конспиративная деятельность абсолютно бесперспективна в свете растущего недоверия общества к фанатикам, главная цель которых — преодоление богатства и благополучия. Следует признать, что Шлезингер был одним из первых, кто задолго до Джозефа Маккарти обратил внимание общества на заметное влияние сочувствующих коммунистам политиков в конгрессовских комитетах и окружении некоторых сенаторов. Однако автор статьи не склонен оправдывать поведение наиболее рьяных представителей консервативного крыла Демократической партии, которые ради получения политических дивидендов явно преувеличивают существующую опасность антикапиталистической революции[13].

Впрочем, и в 1945 и в 1946 гг. настроения американцев, несмотря на первые, весьма решительные попытки поколебать их доверие к России, уверенно склонялись в пользу продолжения сотрудничества с доблестным советским союзником по самому обширному спектру направлений, начиная с торговли и заканчивая туризмом. Впечатления о великой победе в страшной войне с фашизмом, живость воспоминаний американских солдат от общения с русскими солдатами создали на время барьер на пути ложных образов.

Интересно отметить, что образ СССР — друга и союзника — отнюдь не являлся чем-то устоявшимся, стереотипным в сознании американцев. Скорее он наложился на ранее сформировавшиеся представления о далекой и малопонятной стране, заявившей на весь мир о строительстве новых форм социальной и политической организации и воспитании особого поколения людей — советских. Претензия на универсализм новой государственности и общественного строя уже тогда, в 1917 г., вызвала опасение не только политического руководства США, которое вынуждено было скорректировать свой внешнеполитический курс, но породила колебания и недоверие у части рядовых американцев, обладавших обостренным чувством восприятия угрозы идеалам свободы и политической демократии. В декабре 1917 г. госсекретарь Лансинг сделал вывод, что большевики бесчеловечны, бесчестны и беспринципны; они создают авторитарную систему, опираясь на силу; хотят свергнуть свободный капитализм и заменить его экстремистской формой пролетарского деспотизма. Опасность была осознана почти рефлекторно: впервые в истории в крупной стране к власти пришел режим, открыто отвергавший и бросивший вызов западным ценностям и образу жизни, при этом предлагавший собственную радикальную альтернативу, да еще в глобальном масштабе[14].

Судя по всему, в Государственном департаменте США преобладали реалистичные оценки возможного расклада сил в послевоенной Европе и поведения СССР, от которого трудно было ожидать широкомасштабных наступательных действий, учитывая колоссальные потери в войне, сложности экономического положения и техническое отставание[15]. Вместе с тем идеологическое соперничество, начавшееся с момента появления на политической карте первого советского государства, заняло одно из первых мест в риторике американского истеблишмента. Все американские президенты, начиная с Вудро Вильсона, чувствовали себя обязанными ответить на вызовы коммунистического руководства Советской России и продемонстрировать преимущества политической демократии свободно-рыночного капитализма[16].

Переломным в плане усиления антикоммунистической риторики публичных выступлений политиков, гражданских и военных чиновников стал 1947 год. Самым знаменательным событием в этой связи была речь Трумэна перед объединенной сессией обеих палат Конгресса США 12 марта, в которой президент через обоснование абсолютной несовместимости авторитарного и демократического государственного устройства, противопоставления «свободного мира» миру коммунистической диктатуры озвучил новую внешнеполитическую программу, поставив интересы безопасности США в зависимость от разумного баланса сил в Европе. Политика сдерживания, понимаемая как помощь нациям в укреплении их институтов свободы и национальной целостности, а также в борьбе с агрессивными движениями и попытками установить тоталитарные режимы, снова наполнила жизнью главную идею вильсонизма о цивилизаторской миссии Америки в XX в.

Похожая мысль прозвучала в докладе генерала Джорджа Линкольна из Военного ведомства. Выступая перед сенатским комитетом по внешней политике в апреле 1947 г., он отметил: «Если страны мира потеряют в нас уверенность, они смогут оказаться за железным занавесом без всякого особого давления. Одной подрывной деятельности для этого будет достаточно»[17]. На самом деле стратеги из Госдепартамента имели комплексное видение государственной безопасности. По их мнению, она включала в себя три составляющие: жизнеспособную экономику, «психологическое здоровье нации» и способность защитить страну в случае внешней военной угрозы[18]. Две из них напрямую оказались связаны с задачей восстановления Западной Европы. Чтобы противостоять «инфекционному распространению коммунизма», нужны экономические бастионы[19]. Так считали в ближайшем окружении Трумэна.

Идея экономической помощи Европе впервые прозвучала в речи госсекретаря Джорджа Маршалла, произнесенной 5 июля 1947 г. в Гарвардском университете. Маршалл полагал, что экономическое восстановление затормозит продвижение коммунизма в Западной и Южной Европе. Европейцы должны были на собственном опыте убедиться, что демократия и рыночная экономика лучше, чем социализм. Экономически сильная и проамерикански настроенная Западная Европа, конечно, произведет впечатление и на бедные страны Восточной Европы. Может быть, Соединенным Штатам даже удастся вырвать их из советской зоны влияния. Высокопоставленные американские государственные деятели рассматривали интеграцию активно развивающейся западногерманской экономики в экономику Западной Европы как главнейшую цель «плана Маршалла». Они также рассчитывали, что благодаря ему возникнет политически и экономически сильная, единая, демократическая Западная Европа, которая будет находиться в одной связке с США. Процветающая Западная Европа сама сможет обеспечить свою оборону. Это означало бы значительную экономию американского военного бюджета[20].

В мае 1947 г., спустя два месяца после выступления Трумэна в Конгрессе, бывший британский премьер-министр Уинстон Черчилль предпринял еще одну попытку повлиять на общественное мнение в США после почти враждебной реакции американцев на его речь в Фултоне 5 марта 1946 г. Тогда, год назад, английский посол в США лорд Галифакс докладывал, что «Америка ведет себя как неуклюжий молодой великан, терзаемый нерешительностью, осознанием вины и неуверенный в своих силах»[21]. Британские дипломаты в один голос критиковали американцев за отсутствие реализма.

Озабоченный возможным неприятием американцами изменений во внешнеполитической доктрине, которых англичане, особенно сотрудники внешнеполитических ведомств, напротив, ждали с нетерпением, Черчилль решил воспользоваться всей мощью своего авторитета и выступил на страницах популярного журнала «Лайф» в поддержку президента Трумэна и его линии. Он остановился на традиционных для американской прессы в те дни сюжетах: гражданской войне в Греции и экспансии СССР. Черчилль подчеркнул солидарность лейбористского правительства позиции американской администрации, озвученной ранее заместителем госсекретаря Дином Ачесоном, который заявил на официальном уровне, что «прокоммунистическое правительство Греции будет рассматриваться как угроза безопасности США»[22].

Черчилль выразил беспокойство плохой информированностью американцев о событиях в мире, в частности в Восточном Средиземноморье, а зачастую и заведомо ложным толкованием событий некоторыми английскими и многими американскими газетами и счел себя обязанным разъяснить американцам о действительном положении дел в Греции. Сделал он это весьма подробно, с описанием «ужасов», чинимых коммунистами в своей стране[23].

Вторая часть статьи посвящена разъяснению американцам причин, заставивших Трумэна пойти на серьезную корректировку внешнеполитического курса. Называя Советский Союз коммунистической империей, бывший премьер-министр без доли сомнения раскрывает экспансионистские планы СССР на ближайшее будущее. Первая причина, по мнению Черчилля, состояла в установлении полного политического контроля над Балканским полуостровом и включении Турции в сферу советского влияния. Вторая — в распространении своего влияния на Арабский Восток и долину Нила. Еще одно обстоятельство, сделавшее неизбежным смену внешнеполитического курса США, заключалось, по мысли Черчилля, в наличии факторов, открывавших путь к мировому господству. Среди них — обладание статусом страны, в которой впервые были реализованы на практике основные принципы политической демократии, и монополия на ядерное оружие.

В заключение Черчилль поставил американцев перед фактом: Америка не может свернуть с выбранного пути, потому что у нее нет выбора. Либо она берет на себя роль арсенала демократии, покончив навсегда с изоляционизмом, либо ей придется уступить эту роль другим претендентам на мировое господство[24].

Расчет сторонников президента оказался верным. Поддержка Трумэна популярным в Америке бывшим британским премьер-министром могла определенным образом переломить существовавшие в обществе настроения и создать Трумэну кредит доверия.

В том же 1947 г. в журнале «Лайф» все чаще появляются короткие заметки о «вызывающем» поведении России, о нарушении ею планов послевоенного устройства Европы. Например, как в случае с «планом Маршалла». На конференции в Париже в июле 1947 г., посвященной принятию вышеназванного плана, ни Россия, ни ее «сателлиты из-за железного занавеса» не присутствовали. Этой информацией охотно воспользовались СМИ, чтобы в очередной раз продемонстрировать американской общественности упорное нежелание СССР сотрудничать в экономической сфере с Западной Европой и США и курс Советов на политическую и экономическую консолидацию внутри складывавшегося восточноевропейского блока[25].

События в Греции преподносились исключительно в радужных тонах, когда речь шла о военно-технической помощи Соединенных Штатов сражавшимся с партизанскими формированиями интернациональным бригадам, и в мрачных, осуждающих, когда на страницах журнала размещалась информация о зверствах греческих коммунистов или заключенных левых радикалах, томившихся в лагерях. Сообщение о событиях в Венгрии об уличных боях между либералами и коммунистами сопровождалось иллюстрациями на несколько страниц, живописавших о «хулиганских» выходках радикалов[26].

Идеологи холодной войны создали мощную научно-теоретическую базу в лице советологии – комплекса общественных наук, занимавшихся изучением Советского Союза. Советология включала такие отрасли знания, как история, философия, право, экономическая наука, социология, искусствоведение, и другие. Именно советологии суждено было превратиться в разгар холодной войны в большой и активно растущий комплекс, который обслуживал десятки специализированных учреждений, а также государственных институтов и служб. Растущая потребность в научно обоснованной информации об СССР, а также стремление контролировать характер исследований по самому широкому кругу вопросов стимулировали активное финансирование советологии крупнейшими негосударственными фондами страны начиная с 1945 г.[27]

Построенная на отрицании теории марксизма-ленинизма как антинаучной, советология ставила во главу угла при объяснении исторических явлений факторы психологического и биологического порядка в противоположность социально-историческим[28]. Советологами было разработано несколько теоретических конструкций, которые охотно использовались представителями различных исторических школ и направлений[29]. Так, например, теория «русской исключительности» характеризует «русский характер» как нетерпимый и фанатичный, из чего делался вывод об агрессивной природе советского коммунизма. Тезис об извечном антагонизме между Россией и Западом, «западной» и «восточной» цивилизациями широко использовался для нагнетания антикоммунистической истерии[30]. Идея преемственности в истории была использована советологами в утверждениях о традиционности внешней политики Советского государства, об отсутствии различий в этой сфере государственной деятельности между царской и советской Россией. Одним из первых серьезных экспертов, кто использовал исторические аналогии в своих прогнозах, был советолог из Йеля Д. Даллин. В 1945 г. он писал, что конфликт между США и СССР неизбежен и нет никакого противоядия против него. Советолог предупреждал, что не стоит обманываться на счет того, что самоотверженность советских людей, проявленная в борьбе с фашизмом, патриотический подъем и перенесенные народом лишения сделают советских лидеров более восприимчивыми к планам союзников развивать международные отношения на универсалистских началах, что, в свою очередь, предполагало внутреннюю либерализацию СССР[31].

Приобретший некий генетический код «русский экспансионизм» стал чуть ли не главным аргументом в отстаивании концепции «массированного воздействия» в отношении СССР, которую пропагандировали представители школы «политического реализма» в начале 1950-х годов. В качестве конечной цели наступательной внешнеполитической тактики провозглашалось уничтожение коммунистической системы[32].

После официального оглашения новой внешнеполитической доктрины, которая была широко разрекламирована по радио и в СМИ, наступила очередь мер по созданию того самого здорового психологического климата внутри страны, под которым прежде всего понималась перестройка общественного мнения на антисоветизм и пропаганда ценностей нового американизма[33]. Национальная безопасность с этого времени начинает превращаться в некий идеологический стандарт, в соответствии с которым выстраивают свою деятельность не только органы публичной власти, но и суды, социальные, образовательные и культурные учреждения.

Стереотип советской «империи зла» постепенно и последовательно внедрялся в сознание американцев. Средства массовой информации стали основным орудием насаждения враждебного мировоззрения и формирования климата общественного мнения. Медиа-магнаты У. Херст, Э. Скриппс, издатели Г. Мос, Дж. Паттерсон, Р. Маккормик предоставили первые полосы своих газет и журналов для статей антисоветского содержания. Антикоммунистическая пропаганда была развернута на страницах крупнейших и популярнейших изданий в стране: газетах «Сэтадэй Ивнинг Пост», «Нью Йорк Херальд Трибьюн», «Нью Йорк Дэйли Ньюс», «Чикаго Трибьюн», «Бизнес Уик», журналах «Ридерс Дайджест», «Лайф», «Плэйн Ток», «Харперс Мэгэзин», «Американ Мэгэзин» и других. На полках книжных магазинов появляются брошюры с «кричащими» обличительными заголовками: «Советские шпионы», «Красные заговорщики», «Коммунизм в Америке», «Борьба за железным занавесом», «Потерянный шанс в Китае», «Коммунизм и совесть Запада», «Фальшивый Христос коммунистов и социальное Евангелие», «Американский капитализм против русского коммунизма», «Я никогда не вернусь назад», «Почему я сбежал», «Железный занавес», «100 вещей, которые тебе следовало бы знать о коммунизме», «100 лет коммунизма», «Коммунизм на Ближнем Востоке», «Коммунизм в действии»[34]…

В 1947 г. Образовательное общество Св. Павла Катехизической ассоциации в Миннесоте выпустило 4-миллионным тиражом брошюру антисоветского содержания, составленную в лучших традициях книжных комиксов с интригующим названием «И это наше завтра?» На 52 страницах прекрасно иллюстрированного издания в захватывающе драматизирующем тоне были выписаны сцены убийств, насилий, оголтелого террора, которые неизбежно будут сопровождать захват Америки русскими коммунистами. Брошюра пользовалась сумасшедшим успехом, выдержала несколько переизданий и стала настоящим пропагандистским бестселлером[35].

В последующие годы антикоммунистическая тематика не сходила со страниц журналов и газет, пополняясь новыми шедеврами пропагандистского искусства. Особенно преуспел в антисоветской пропаганде журнал «Коллиерс» (Colliers), который с сентября по декабрь 1950 г. опубликовал свыше 30 статей, за содержание которых, по словам Бориса Полевого, их авторов следовало бы повесить как поджигателей войны. Вот несколько названий таких статей: «Голос за железным занавесом», «Красный заговор по захвату Берлина», «Расправа с семьей американских коммунистов», «Ужасный крестовый поход: коммунизм против церкви», «Четыре года войны с красными», «Вышинский – злой дух Кремля», «Наиглавнейший русский шпион», «Объединившись, мы выстоим», «Как устроить взбучку Сталину» и пр.[36]

В течение 1945—1946 гг. из проката убрали фильмы с советской тематикой, особенно те, в которых русские изображались улыбающимися. Даже видимость дружбы с советским народом, возникшей во время войны, проводники новой идеологии хотели уничтожить в зародыше. Теперь, когда фашистская Германия была разбита, «русского Ивана» из доброго увальня усиленно превращали в кровожадного медведя, эдакого «громилу устоев демократии»[37]. Между 1947 и 1950 гг. американская публика посмотрела такие фильмы, как «Замужем за коммунистом», «Красная угроза», «Конспиратор», «Виновен в государственной измене», «Красный Дунай», всего свыше тридцати фильмов, в которых американские коммунисты изображались исключительно как агенты СССР[38].

Затем настала очередь школьного образования, которое президент Трумэн рассматривал в качестве «первой линии защиты», вероятнее всего, имея в виду необходимость строгого отбора информации об идейных противниках в ходе учебного процесса. Следуя рекомендациям, выработанным на объединенной встрече представителей правительственной, школьной и вузовской администраций, состоявшейся ранней весной 1948 г. в Вашингтоне, школьные учителя вслед за прессой активно внедряли в сознание юных американцев образ бесчеловечных, злобных коммунистов, потенциальных насильников и убийц[39]. Под контролем правительства и следственных комитетов Конгресса оказались также литература и искусство. Члены Комитета по расследованию антиамериканской деятельности, созданного в мае 1938 г. и наделенного судебными полномочиями процессуального характера, были абсолютно уверены в том, что имеют право определять «идеологическое содержание» любого произведения искусства, созданного в США, и «основное направление в преподавании, религиозных проповедях, литературе, театре и других областях культуры»[40].

Гарантом национальной безопасности внутри американского общества стало ФБР, которое приобрело расширенные полномочия и значительно увеличило свой штат. Руководящее положение ФБР как центра политического сыска было закреплено путем предоставления его главе функций межведомственной координации всей деятельности по обеспечению внутренней безопасности, включая операции разведывательных служб армии, авиации и военно-морского флота. Информация о подрывной деятельности внутри страны, по мысли руководства ФБР, должна была поступать из всех возможных источников. Кроме того, ФБР взяло на себя с согласия президента функции контроля над повседневной жизнью и мыслями своих граждан[41]. Средства массовой информации активно включились в процесс создания положительного образа ФБР, борющегося с «предателями» и «шпионами».

Разведывательно-сыскная деятельность ФБР и других подразделений министерства юстиции была тесно связана с работой специальных разведывательных органов США. Основное место в системе последних заняло с 1947 г. Центральное разведывательное управление (ЦРУ). Закон 1947 г. формально не наделял ЦРУ полицейскими полномочиями, особенно подчеркивая, что оно не будет выполнять функций, связанных с внутренней безопасностью. Но обязанность защищать «национальную безопасность» создавала широкие возможности обхода этих ограничений. Очень емкая характеристика ЦРУ была дана в 1954 г. в официальном докладе специальной исследовательской группы под председательством конгрессмена Дулитла, в котором это управление было названо «тайной, психологической, политической и полувоенной организацией», для которой «требования норм человеческого поведения и американских традиций “честной игры” должны быть неприемлемы»[42].

В ноябре 1946 г. был издан президентский указ № 9806, согласно которому учреждалась временная президентская комиссия по проверке «лояльности» государственных служащих. Через несколько месяцев — 23 марта 1947 г. — временная комиссия была преобразована в постоянное управление, вплотную занявшееся проверкой политической благонадежности более двух с половиной миллионов американцев, состоявших на государственной службе[43]. В соответствии с указом № 9835 президент поручил министерству юстиции составить список организаций «тоталитарного, фашистского, коммунистического толка, или осуществлявших подрывную деятельность, или ставивших цель изменить форму правления США неконституционным путем»[44]. Наряду с Коммунистической партией и Ку-клукс-кланом в список из нескольких сот наименований, составленный на базе данных ФБР и Комитета по антиамериканской деятельности Палаты представителей, были включены: «Лига американских писателей», «Комитет по защите негров», «Вашингтонская ассоциация книгоиздателей», «Комитет по защите гражданских прав», «Ассоциация друзей природы Америки» и многие другие, «зараженные радикализмом», с точки зрения спецслужб[45].

Министерство юстиции организовало ряд показательных судебных процессов над шпионами, работавшими якобы на русскую разведку[46]. Трансляция открытых слушаний крупнейшими радио и TV компаниями значительно усилила веру рядовых американцев в существование разветвленной и хорошо отлаженной сети советских спецслужб на территории США.

Таким образом, Трумэн не только выступил инициатором очередной антикоммунистической кампании, но и гарантировал ее «законность», создав государственный институт преследования инакомыслящих[47].

Особенно негативным образом мероприятия администрации отразились на свободе либеральной прессы. В условиях, когда любая критика в адрес внешнеполитического курса президента рассматривалась как проявление изменнических, подрывных настроений, стройный хор оппонентов из числа либерально настроенных журналистов и политических обозревателей «растаял» к началу предвыборной президентской кампании 1948 г. Основная масса периодических изданий страны уже тогда была единодушна в «обслуживании» нового всплеска антикоммунистической истерии.

Дуглас Миллер и Марион Новак в своей книге «Пятидесятые» пишут: «Хотя позже Трумэн будет недоумевать по поводу захлестнувшего страну «психоза», нацеленного на окончательное истребление коммунизма и создание системы абсолютной защищенности государства от внешней и внутренней угрозы, сам президент в большей мере, чем кто-либо другой, повинен в том, что это случилось с Америкой»[48].

Между президентским указом от 22 марта 1947 г. и декабрем 1952 г. около 6,6 млн человек подверглись допросу федеральных служб безопасности. Ни одно обвинение в шпионаже, подчеркнул американский историк Х. Зинн, не было доказано, хотя около 500 человек были сняты с занимаемых должностей или уволены по весьма сомнительному основанию «недостаточной лояльности». Все обвинения строились на показаниях платных информаторов, в обстановке строгой секретности при отсутствии суда присяжных. Несмотря на тщетность усилий выявить агентурную паутину в стране, усилия правительства не пропали даром: население прониклось доверием к администрации, которая так усердствовала в обнаружении шпионов. Консервативные настроения, в основе которых лежал страх, захватили общество. Американцы были уверены в необходимости защищать общественные и государственные устои и сохранить существующий государственный инструментарий, отвечающий за безопасность[49].

Деятельность коммунистической партии, организаций и групп, попавших в список ФБР и министерства юстиции, регулировалась на основе целой серии правовых актов, самыми первыми из которых были законы Хэтча (1939) и Смита (1940). Оба закона стали продуктом деятельности Комитета по антиамериканской деятельности, созданного в 1938 г. по инициативе сенатора-демократа, представителя консервативного крыла Демократической партии Мартина Дайеса с целью расследования случаев иностранной пропаганды на территории США[50].

Закон Хэтча запрещал федеральным служащим заниматься политической деятельностью и состоять членами какой-либо политической организации. Законом Смита, принятым Конгрессом США 28 июня 1940 г., по сути была создана правовая база для судебного преследования коммунистической партии, хотя его действие распространялось на широкую категорию иностранцев и создаваемых ими организаций. Закон предусматривал ежегодную регистрацию всех иностранцев, начиная с 14-летнего возраста, и их обязательную дактилоскопию; кроме того, каждый из них должен был предоставлять властям все сведения о себе и своем местожительстве и постоянно иметь при себе удостоверение личности. В соответствии с законом ужесточалась процедура депортации нежелательных иностранцев. Им запрещались преподавание различных «подрывных» учений и распространение идей или призывов к насильственному свержению правительства США, а также организация групп, имевших своей целью такую деятельность. Хотя в законе коммунисты конкретно не упоминались и предполагалось, что его действие распространяется на фашистов и нацистов, положения закона были применены лишь в отношении лидеров Коммунистической партии США. В 1951 г. Верховный суд США осудил и приговорил к различным срокам тюремного заключения за нарушение закона Смита 40 активных коммунистов[51].

Центральное место среди антидемократических правовых актов послевоенного времени принадлежало закону о внутренней безопасности 1950 г., получившему название по имени его авторов – Закон Маккарэна-Вуда. Закон исходил из априорной посылки, что коммунистические организации США создают явную и реальную угрозу общественному строю и «существованию свободных американских учреждений», будучи подрывными, преступными организациями «коммунистической диктатуры иностранного государства». Вместе с тем закон предусматривал наказание в виде тюремного заключения на срок до 10 лет, или штраф в 10 тыс. долл., или то и другое вместе за любые действия, которые были расценены следственными органами как содействующие установлению в США «тоталитарной диктатуры».

По степени опасности «подрывные» организации классифицировались в законе для последующей регистрации в министерстве юстиции как «организации коммунистического действия» и «организации коммунистического фронта». К ним могла быть отнесена и любая демократическая организация, политические требования которой так или иначе совпадали с требованиями Коммунистической партии США. Решение вопроса об отнесении общественной организации к той или иной категории было вверено создаваемому в соответствии с законом Управлению по контролю над подрывной деятельностью. Признанные «коммунистическими» организации, не прошедшие в определенный срок регистрации и не представившие требуемых законом сведений (о численном составе, должностных лицах, денежных поступлениях и расходах и прочее), подлежали штрафу в 10 тыс. долл., а их должностные лица за те же действия — уголовному наказанию до 5 лет тюремного заключения, или штрафу до 10 тыс. долл., или тому и другому вместе.

Закон предусматривал также широкий перечень запретов для членов коммунистических организаций: работать в государственном аппарате, на военных предприятиях, выезжать за границу и прочее. Каждая зарегистрированная организация лишалась права пользоваться услугами почты для пересылки своих программ и т.п.

Вторая часть Закона Маккарэна-Вуда предоставляла президенту право провозглашать «чрезвычайное положение внутренней безопасности» в случае вторжения на территорию или во владение США неприятеля, а также «восстания внутри США». Это давало возможность Генеральному атторнею содержать под стражей любое лицо на основании простых подозрений, что это лицо может принять «участие или сговориться с другими лицами принять участие в актах шпионажа и саботажа». Таким образом, узаконивалось антиконституционное право превентивного ареста и помещения в концлагеря неугодных режиму лиц без суда и следствия. По свидетельству британских журналистов Хелен и Скота Нэрингов, которые работали в США в начале 1950-х годов, было построено шесть таких лагерей во Флоренции, Викенбурге (штат Аризона), Эвон-Парке (Флорида), Алленвуде (Пенсильвания), Эль-Рено (Оклахома), Тул Лейке (Калифорния)[52].

Законом Маккарэна-Вуда создавалась юридическая база для политики ущемления прав американских граждан, получившей название «маккартизма», по имени сенатора Джозефа Маккарти[53], инициатора расследований в Конгрессе по выявлению «шпионов и коммунистов» в государственном аппарате США. Никогда прежде связь американского конгресса с ФБР не принимала таких масштабов, как в 1953 г., когда Д. Маккарти как председатель сенатского комитета по правительственной деятельности и его постоянного подкомитета по расследованию «подрывной деятельности» был наделен широкими полномочиями для проверки любого административного органа.

Разоблачительная деятельность Конгресса стала приобретать общенациональный размах как раз в тот момент, когда сенатор Джозеф Маккарти инициировал истерическую антикоммунистическую кампанию на волне правоэкстремистской реакции в США по поводу «потери Китая» и роста «советской угрозы» в связи с начавшейся войной в Корее в июне 1950 г. По меньшей мере три события стали благоприятной почвой для распространения мифа о готовящемся вторжении Советов: успешные испытания атомной бомбы в СССР летом 1949 г., победа Национально-освободительной армии в Китае и провозглашение 1 октября 1949 г. Китайской Народной Республики, начавшийся в Корее открытый военный конфликт с участием США и СССР. Госсекретарь Дин Ачесон, выступая перед Конгрессом летом 1949 г., сделал удручающий прогноз о возможном нападении СССР на Америку в 1951 или 1952 гг.[54] А Уильям Ширер, корреспондент радио Си-Би-Эс, и Самьюэль Лабель, работник службы опроса общественного мнения, отмечали страшные перемены в умах и настроениях людей по мере превращения антикоммунизма из призрака 30-х годов в паранойю 50-х[55].

Чтобы заручиться поддержкой нации в преддверии готовившегося вмешательства США в военный конфликт в Корее, в пространном радиообращении от 19 июля 1950 г. президент Трумэн предпринял попытку разъяснить американцам смысл санкционированной Советом Безопасности ООН и поддержанной ближайшими союзниками Америки – Великобританией, Францией, Канадой военной акции. Президент расценил военное вторжение Северной Кореи на территорию Южной как акт грубой агрессии, хорошо спланированный акцией при непосредственном участии СССР. Чтобы оттенить негативную роль Советского Союза, Трумэн предпринял пропагандистский ход, сравнив события в Корее с агрессией, которую развязала гитлеровская Германия в конце 30-х годов. Президент обвинил правительство СССР в том, что оно бойкотировало совещание Совета Безопасности ООН, на котором решался вопрос о том, как поступить с Северной Кореей, и отказалось использовать свой авторитет для прекращения агрессии. Трумэн привел мнение генералов Л. Коллинза, Д. Маккартура и А. Ванденберга, командующих вооруженными силами США и ООН в Корее, сделавших весьма оптимистичный для США прогноз возможных последствий участия в конфликте и оценку военно-технических потенциалов воюющих сторон. Ссылаясь на авторитетных военных, президент, вероятно, рассчитывал увеличить ряды сторонников войны в Корее в американском обществе. Трумэн выразил уверенность в том, что происходящее в Корее требует непосредственного участия Америки, на которую равняются свободные страны.

Нетрудно догадаться, что пространное и убедительное по силе радиообращение президента к своему народу должно было завершиться обоснованием необходимости усиления военной мощи США путем увеличения объемов финансирования начатого перевооружения армии и обучения волонтеров, а также расширения оборонного комплекса. Вместе с тем Трумэн поспешил успокоить американцев, напуганных слухами о предстоявшей затяжной войне и кинувшихся скупать продукты первой необходимости, из-за чего возникли перебои с поставками продовольствия в целом ряде населенных пунктов[56].

Стройный хор противников развязывания войны в Корее и тех, кто считал мероприятия правительства авантюрой, «кровавым и страшным делом»[57], навряд ли смог бы помешать массированному воздействию пропагандистской прессы на общественное мнение. Насколько искусственно спровоцированными были страсти вокруг войны в Корее, стало ясно очень скоро после ее завершения. Социологические опросы, проведенные летом 1953 г., когда военные действия были близки к завершению, раскрыли характер общественных настроений и показали, что большинству американцев конфликт в Корее казался бессмысленным и бесполезным. 60% опрошенных расценили политику вмешательства в корейские дела как очевидное преувеличение чрезвычайной важности урегулирования возникшего там конфликта для самих США[58].

Искусственно нагнетаемые страхи по поводу возможной агрессии СССР подогревались шпиономанией, настоящей «охотой за ведьмами», развернутой конгрессовскими следственными комитетами и главным идейным вдохновителем разоблачительных слушаний сенатором Маккарти. Только спустя год после скандально известной речи Джозефа Маккарти в республиканском клубе в Вилинге (штат Западная Вирджиния) в феврале 1950 г. и целой серии разоблачительных слушаний по делам обвиненных в шпионаже в пользу СССР известных ученых и государственных служащих (включая бывшего госсекретаря Дж. Маршалла и действовавшего Д. Ачесона) и пособничестве коммунистам в Госдепартаменте президент Трумэн предпринял попытку осадить «зарвавшегося» сенатора. В январе 1951 г. он подписал указ о создании президентской комиссии по безопасности и гражданским правам под председательством адмирала Честера Нимитца, которая послужила бы противовесом комитету по правительственной деятельности, возглавляемому Маккарти. Однако комиссия так и не заработала, так как Конгресс отклонил президентский указ.

Выступая 14 августа 1951 года перед Американским Легионом, Трумэн сказал: «Мы хотим защитить страну от нелояльных элементов. Конечно, мы очень этого хотим… Но мы также не хотим ради достижения одной этой цели разрушить нашу систему правосудия… Оскорбительные методы, которыми пользуются некоторые конгрессмены, чтобы опорочить своих политических противников, серьезно угрожают самой идее правосудия»[59].

Интересно отметить, что за три месяца до речи Трумэна в защиту основ американского правосудия и гражданских прав, в апреле 1951 г., президент своим указом облегчил процедуру увольнения служащих, заменив формировку «есть серьезные основания полагать» на слова «сомнение в достаточной лояльности»[60].

Как известно, внешняя политика любой страны во многом направляется предубеждениями, предрассудками и страхами, царящими в обществе. В США, напротив, изменение внешнеполитической доктрины государства стало той почвой, на которой выросли соответствующие мифы и были сформированы выгодные правящей элите стереотипы.

А началось все с весьма безобидного «воспитания» недоверия к русским, которое требовалось для поддержания в обществе идеи необходимости перевооружения американской армии. Со временем она укоренилась и превратилась в неотъемлемый элемент менталитета части рядовых американцев. Недолго длившаяся послевоенная «кооперация» и дух сотрудничества были нарушены настойчивыми попытками американского истеблишмента навязать свое отношение к СССР и русским, когда для этого возникли необходимые идейные предпосылки и определились принципы нового американизма. К концу 1940-х годов сотрудничавшие с Государственным департаментом и Пентагоном средства массовой информации пытались представить СССР уже не просто как соперника, а как нависшую угрозу. Таким путем правительство и Конгресс добивались лояльности общества в решении вопросов об увеличении масштабов финансирования военной сферы.

Послевоенные эксперименты американского правительства по переориентации общественного мнения внутри страны как нельзя лучше подчеркивают справедливость слов профессора Э.Я. Баталова о том, что «рано или поздно враждебность к другому оборачивается в международном общении поиском его “агентов” и “чужаков” в собственных рядах, а в обострившихся ситуациях и крайних проявлениях — шпиономанией и массовой истерией…»[61]. Именно так и произошло в послевоенной Америке.

Хорошо спланированная президентом, министром юстиции и директором ФБР при поддержке Конгресса и СМИ кампания по перестройке общественного мнения принесла желаемый результат. «Разъедающая сознание и душу» подозрительность была посеяна в обществе уже в 1947—1948 гг. А начало войны в Корее развеяло представления многих американцев о возможности продолжать сотрудничество с СССР. Поднявшуюся в начале 50-х годов волну общенациональной истерии не удалось остановить даже президенту.