Актуальные вопросы изучения истории США XVII-XVIII веков

В.В. Согрин

XVII-XVIII вв., включающие колониальный период и эпоху Американской революции, традиционно привлекают пристальное внимание историков США, где издается специализированный общенациональный исторический журнал (William and Mary Quarterly) и существует научно-исследовательский Институт истории и культуры ранней Америки. Изучение ранней американской истории, имеющее самостоятельное научное значение, неизменно оказывало влияние и на историческую науку в целом. Можно отметить, что две наиболее известные историографические школы США – прогрессистская и школа консенсуса – оформились в первую очередь в связи с обсуждением проблем колониального и революционного периодов.

Российская американистика не может сравниться с историографией США ни по количеству научных трудов, посвященных ранней истории Соединенных Штатов, ни по глубине разработки большинства научных проблем. В советский период специалисты, обращавшиеся к истории США XVII-XVIII вв., особенно к колониальному периоду, исчислялись единицами. Впрочем, можно говорить об одном исключении: во второй половине 1970-х — первой половине 1980-х годов, когда отмечалось двухсотлетие Американской революции, в отечественной американистике произошел настоящий «взрыв» интереса к ранней истории Соединенных Штатов. Именно тогда появились наиболее значимые труды по проблемам и колониальной истории, и Войны за независимость, и образования США[1]. В этих работах содержится солидный объем фактического материала по ранней истории США и концепции основных ее проблем. Они не утратили своего значения и сегодня, их фактическая основа и конкретные выводы не могут быть проигнорированы ни одним добросовестным отечественным специалистом. Вместе с тем новая историографическая ситуация, сформировавшаяся в России под воздействием радикальных общественно-политических перемен 1980-1990-х годов и существенно расширившая возможности научной свободы, объективного и всестороннего рассмотрения самых разных исторических проблем, выявила и их ограниченность. Эта ограниченность обусловлена прежде всего приверженностью советской американистики классовому подходу, который признавался не просто главенствующим в ряду других подходов, но по сути генерализирующим. Отрицательным было и догматическое использование формационного учения, которое подгоняло разные регионы и страны капитализма под единую схему и исповедовало неизбежную смену исторически «обреченной» буржуазной формации на более и даже единственно передовую социалистическую. Отмечу, наконец, что установки советского обществознания исключали по сути возможность плодотворного диалога с немарксистскими историографическими школами: доминировала установка на их критику, а заимствование тех или иных исследовательских подходов и методик, как и конкретно-исторических выводов и даже бесспорных, но «неудобных» фактов, противоречивших классово-формационной схеме, жестко цензурировалось (цензорами выступали и собственные коллеги, и ученые советы, утверждавшие рукописи к печати, и редактора издательств, и профессиональные государственные цензоры)[2].

В постсоветский период в отечественной американистике был предпринят широкий пересмотр прежних концепций, сопровождавшийся как определенными позитивными результатами, так и негативными издержками (ряд американистов в своих оценках американского опыта подчас механически меняли «минусы» на «плюсы», многим работам недоставало источниковой основательности и аналитической глубины). Подобные недостатки, возможно, в меньшей степени коснулись работ, посвященных ранней истории США. Но и их появилось очень немного. Одни принадлежат уже известным авторам[3], другие вышли из-под пера начинающих исследователей[4]. Не вдаваясь здесь в анализ этих трудов, отмечу, что их можно рассматривать как начальный, весьма тонкий пласт творческого, не скованного какой-либо идеологической и методологической ортодоксией переосмысления истории США XVII-XVIII вв. Для широкого, тем более фронтального изучения с современных позиций всех проблем этого важного периода явно не хватает квалифицированных исследователей. Но это только одна часть проблемы, другая, не менее существенная, состоит, на мой взгляд, в отсутствии у сообщества ученых определенного консенсуса в понимании и определении того, какие темы и проблемы ранней истории США являются для отечественной американистики наиболее важными, актуальными. Ниже я предлагаю собственное осмысление и обоснование этих тем.

Отечественная американистика не может не соотносить себя с тем, как развивается изучение ранней американской истории в самих США, которое в первую очередь и задает параметры современных направлений в этой области. Но российские авторы не могут механистически воспринимать эти параметры, тем более следовать в фарватере американских, непродуманная конкуренция с которыми неизбежно обречена на неудачу. Но в чем состоит в таком случае верное соотнесение собственного исследовательского метода и выбора с параметрами американской историографии? Ответ на этот вопрос невозможен без краткой характеристики современных позиций историков США в изучении ранней истории своей страны.

В центре внимания историков США традиционно четыре главных направления – экономическая, социальная, политическая и интеллектуальная история, но на современном этапе лидирует социальная история с определенными специфическими акцентами[5]. Специфика выражается в сосредоточенности на прежде слабо исследованных социальных группах, таких, как женщины, семья, община, приход, с использованием по преимуществу методов исторической демографии и антропологии и особым выделением массовой социальной культуры (ментальности). Подобный интерес отвечает потребностям американской историографии, не только насыщенной, но, возможно, и «перенасыщенной» исследованиями макропроцессов, в том числе и социальных, и обратившейся к лакунам, оставшимся на микроуровне.

Но разумно ли было следовать данному курсу российским американистам? Ответ, на мой взгляд, не может быть однозначным. Безусловно, социокультурный ракурс ранней американской истории, игнорировавшийся советскими американистами, должен быть воспринят. Роль ментальностей, меняющихся поведенческих стереотипов, в широком плане социальной культуры в определении цивилизационных характеристик той или иной страны сегодня признана многими отечественными историками. Американисты, пожалуй, отстают в ее изучении, и это отставание необходимо наверстывать. Социальная культура должна стать таким же полноправным объектом исследования, как экономика, социальные отношения, политика и идеология. Не вызывает возражения интерес к микрогруппам американского социума раннего периода, но вот их абсолютизация была бы неоправданной «роскошью», ибо научные лакуны отечественной американистики серьезнейшим образом отличаются от лакун американской историографии и главными среди них являются исторические макропроцессы и крупные проблемы. Важность их изучения с современных исследовательских и методологических позиций усиливается и в силу того обстоятельства, что мы вряд ли можем далее удовлетворяться тем, как они освещались и решались в отечественной историографии. Я перехожу к изложению своего видения лакун отечественной историографии ранней истории США.

Из четырех вышеназванных главных тем в изучении США раннего периода нами, пожалуй, в наибольшей мере изучена политическая и интеллектуальная история. Что касается экономической истории, то здесь сохраняется настоящий провал. Трудно назвать хотя бы одну монографию, которая глубоко освещала бы ту или иную важную тему экономического развития колониальной эпохи. На мой взгляд, крайне актуальной была бы подготовка докторской диссертации по теме «Центральные проблемы экономической истории североамериканских колоний». Важна именно эта тема, ибо, скажем, тема «Экономическая история североамериканских колоний» заключала бы в себе опасность растворения наиболее значительных тенденций и явлений во множестве самых разнообразных событий и цифр, характерных для нарративной истории. Причем ученый, решившийся бы на создание подобной диссертации, мог бы претендовать на собственную научную нишу, даже сравниваясь с учеными США, ибо американские историки, добившиеся блестящих научных результатов в изучении большинства самых разных аспектов и тем экономической истории, в последние десятилетия предпочитали воздерживаться от написания синтетической экономической истории колониального периода (речь не идет об учебной литературе). Но, конечно, такая диссертация, основанная на творческом освоении всех современных достижений американских авторов, как и доступных первоисточников, была бы в первую очередь крайне ценной для отечественной американистики.

Исследование центральных проблем экономической истории важно уже по той причине, что в нашей историографии до сих пор отсутствует ясное представление о том, какие проблемы имели действительно первостепенное значение на том или ином этапе, какова была их динамика. Не буду сейчас говорить о собственном видении этих проблем, остановлюсь только на одной, которая занимала в XVII–XVIII вв. существенное место, по крайней мере согласно трактовкам прогрессистской школы в историографии США и разделявшей в целом ее позицию в этом вопросе советской историографии. Речь идет об удельном весе и роли феодальных пережитков — квитрента, майорат, неотчуждаемость земельной собственности и некоторые другие — в экономике колоний. Прогрессистская традиция считала их влияние достаточно большим и реальным на протяжении всей колониальной истории и рассматривала в качестве одной из важных, наряду с колониальными репрессиями, причин Американской революции (эта интерпретация являлась основой определения Войны за независимость как «двойной революции», т.е. одновременно и антиколониальной и внутренней социально-политической). Американские историки Р. Бертоф и Дж. Мюррен[6], которые одними из последних обосновывали данный взгляд, даже усматривали «возрождение феодализма» в срединных и южных колониях в третьей четверти XVIII в. и утверждали, что в 1760-е годы «крупнейшие собственники» Северной Америки получали доходы, сравнимые с доходами крупнейших английских аристократов.

Большинство советских историков и советская историография в целом были близки именно к такой трактовке. Приведу только одно суждение, принадлежащее А.М. Каримскому: «Феодализм в Америке, не будучи практической альтернативой капитализму, был, тем не менее, реальной социальной тенденцией, которая поддерживалась всем колониальным политическим аппаратом и представляла собой серьезное препятствие капиталистическому развитию»[7]. Непредвзятый взгляд легко обнаружит, что в этом суждении в феодализм включается и колониальное угнетение, что является откровенной натяжкой. Причина ее состоит в том, что советским исследователям в силу мировоззренческих соображений хотелось обнаружить как можно больше феодальных атрибутов в колониальной Америке, и поэтому они некритически воспринимали работы прогрессистских историков США, игнорируя вместе с тем фактический материал и выводы оппонирующих историографических школ, согласно которым эти атрибуты были минимальны и реального значения не имели. Замечу, что сегодня данных выводов придерживается подавляющее большинство историков США, а положения прогрессистской школы по сути оказались устаревшими.

Из сказанного мною не следует, что современные отечественные историки должны механически отбросить прежнюю концепцию, но это означает, что вопрос об объеме, реальной роли и тенденциях феодальных атрибутов в Северной Америке заслуживает непредвзятого подхода, который вберет весь накопленный на сегодняшний день материал, даст сбалансированные выводы и внесет в российскую историографическую традицию объективное решение важного вопроса.

Изучение социальной истории Северной Америки колониального периода также нуждается в создании крупномасштабного труда, ибо отечественная историография обладает только фрагментарными, разрозненными наработками по этой теме, явно не дающими адекватного представления о социальной эволюции североамериканских колоний. Такой труд (возможно, докторская диссертация) мог бы носить название «Социальная структура и социальная динамика Северной Америки в колониальный период». В подобном исследовании, как и в серии более мелких, но также посвященных принципиально важным, а не маргинальным темам и аспектам, работ (кандидатских диссертаций) могли бы быть проверены, «испытаны на прочность» и в случае необходимости исправлены те положения, которые получили распространение в отечественной историографии советского периода.

Одним из таких положений являлось, например, утверждение о том, что среди переселенцев преобладали бедняки, попадавшие в Северной Америке в той или иной форме в кабалу к представителям буржуазной, плантаторской или аристократической верхушки[8]. В свете современных работ американских ученых подобное утверждение не выдерживает критики. Как показано в последних фундаментальных исследованиях Б. Бейлина[9], социальный состав переселенцев был разношерстным, но бедняки в нем не доминировали (хотя удельный вес их был значительный, по данным того же Бейлина, к концу XVII в. выходцы из законтрактованных слуг составляли две пятых белого населения).

Каждый из основных социальных слоев американского колониального общества заслуживает специального «сквозного», т.е. рассматривающего его положение на разных этапах и на всем протяжении колониального периода, исследования. Только таким образом можно прояснить, например, исторические судьбы законтрактованных слуг, которые прибывали в Северную Америку в качестве подневольных людей, но оставались такими от 4 до 7 лет, а после этого становились свободными гражданами, вливаясь в ряды фермеров, ремесленников и предпринимателей. Но каким был процент таких сервентов, преобладали они или нет над теми, кто попадал не в средний, а в нижний класс белых американцев, и в какую сторону это соотношение менялось на протяжении колониального периода? Ответов на эти вопросы в нашей американистике нет, а ведь они необходимы для понимания социального характера американского колониального общества.

Принципиально важен вопрос о том, как распределялись по разным социальным слоям бывшие законтрактованные слуги, но не менее, а может быть, еще более важен вопрос о том, что представляли из себя эти социальные слои в целом на протяжении колониального периода и каково было их соотношение. В американской научной литературе закрепилось мнение, что в колониальную эпоху, с точки зрения имущественного положения и статуса, белые американцы разделялись на нижние, средние и верхние слои (советские американисты подобную социальную стратификацию отвергали, но в постсоветский период среди отечественных специалистов преобладают, скорее, те, кто ее признает). Однако в вопросе о том, каким было их соотношение, среди ученых США существуют серьезные разногласия. Сведения, которые присутствуют в работах наших американистов, почерпнуты из трудов прогрессистских и радикальных историков, таких, как А. Шлезингер-старший, Ф.Д. Мейн, Г. Нэш. На мой взгляд, отмахнуться от них невозможно, и я решительно не могу согласиться с пренебрежительной оценкой по их адресу, высказанной С. Жуком[10]. Но нельзя не видеть и того, что в современной американской историографии появилось большое количество серьезных исследований, в которых приводятся иные сведения и делаются иные выводы, например, утверждения, что материальное положение всех слоев белых американцев на протяжении колониального периода улучшалось, что, в отличие от Европы, в том числе Англии, среди них явно преобладали средние слои и что жизненный уровень американцев уже в колониальный период был самым высоким в мире[11]. Отечественная американистика нуждается в исследовании, в котором бы были всесторонне проанализированы и сопоставлены эти противоречивые данные и получен убедительный сбалансированный ответ на вопрос о реальном уровне социального расслоения и социального неравенства в Северной Америке. Этот ответ мог быть использован в более общих работах и в учебных курсах.

Неотъемлемой частью любой полной социальной истории являются социальные конфликты. Именно они находились в центре внимания советских американистов, пренебрегавших вместе с тем изучением социальной повседневности, которая в социальной реальности колониального периода занимала гораздо больший удельный вес. В современных исследованиях данная диспропорция должна устраняться, необходимы специальные работы о социальном быте, ментальности, повседневных взаимоотношениях разных социальных групп. Но и социальные конфликты заслуживают критического переосмысления. В советской историографической традиции они осмысливались как классовые, но были ли они таковыми и каков был их реальный вес в структуре социальных взаимоотношений? Эти вопросы заслуживают современного анализа.

Нового прочтения требуют этнические конфликты, в том числе между белыми американцами и индейцами. Советская историография в своих интерпретациях и оценках однозначно принимала сторону индейских племен. Но ведь в действительности конфликт был гораздо более сложным, индейцы сами практиковали в отношении белых жестокость и насилие, которые не могут быть проигнорированы исследователем, стремящимся к всесторонней исторической картине. Заслуживают самого серьезного осмысления притязания индейских племен на обладание всеми американскими территориями, ведь на самом деле они не знали права частной собственности, да и фактически всеми территориями не распоряжались и тем более их не использовали.

Особую роль в социальной жизни Северной Америки раннего периода занимали религия и церковь, которым советские американисты уделяли явно недостаточное внимание. Правда, на современном этапе положение стало исправляться: несколько молодых исследователей обратились к этой теме. Однако их работы носят, как правило, крайне узкий характер, дают лишь фрагментарные представления о характере и роли религии в раннем американском обществе. При таком подходе мы вряд ли когда-либо получим цельную и вместе с тем разностороннюю картину религиозной жизни американцев в XVII-XVIII вв.

Тот отечественный ученый, который действительно хочет заполнить имеющуюся в нашей американистике лакуну в изучении данной темы, должен проявить исследовательскую дерзость и подготовить работу (на мой взгляд, ею вполне может стать докторская диссертация) предельно широкую, имеющую, например, название «Религия в североамериканском колониальном обществе». При этом следует изучить не только узкие вопросы, относящиеся непосредственно к религиозной тематике, а и многообразные иные аспекты, особенно те, которые раскрывают роль церкви и приходов в социальных отношениях и политике ранней Америки. Это важно по той причине, что в колониальную эпоху эта роль в самых разных сферах общественной жизни была велика, как ни в какие другие периоды американской истории, церковь и приходы определяли содержание и нормы повседневной жизни американцев, в том числе вносили весомую лепту в формирование гражданского общества и социализацию всех социальных слоев и возрастных групп. В связи с этим не могу удержаться от того, чтобы не привести блестящую по емкости и глубине характеристику социальной роли церкви и приходов в южных колониях, принадлежащую Д. Бурстину:

«Через свой совет и с помощью уполномоченных им церковных старост приход осуществлял некоторые из функций современного шерифа, окружного прокурора и большого жюри. В число обязанностей членов совета входило привлечение к судебной ответственности лиц, обвинявшихся в нарушении морали: пьянстве, богохульстве, клятвопреступлении, клевете, несоблюдении правила Воскресения, непосещении церковной службы, разврате и супружеской неверности. Совет собирал церковные налоги, оценивал собственность, определял ее размер и уточнял границы земельных владений. Раз в четыре года под общим руководством суда округа члены приходского совета назначали двух лиц, которые «обмеряли» землю, то есть обследовали и обновляли межевые знаки и заносили результаты такого обследования в приходские книги. Действуя через свой совет, приход являлся в то время основным органом социального обеспечения. Приходской совет привлекал внимание общества к случаям крайней бедности и, при отсутствии богадельни, обеспечивал «бедствующих и немощных» за счет общественных средств пропитанием и кровом в домах граждан, соглашавшихся их принять. Приходской совет стремился также избавить приход от содержания незаконнорожденных детей, заставляя мать заботиться о них и заставляя отца подписывать соответствующие денежные обязательства»[12].

Принцип предлагаемого мной проекта изучения истории североамериканских колоний – сосредоточение на крупных, сквозных, в первую очередь дискуссионных проблемах экономической и социальной истории – противоречит традиционному подходу, основывающемуся на том положении, что исследовать нужно именно мелкие темы, восходя в последующем от частного к общему. Но такой подход, представляющийся внешне вполне логичным, лишает нашу американистику возможности в обозримые сроки, а вероятно, и вообще, создать целостную, концептуально выстроенную картину североамериканского общества колониального периода. Созданию такой картины могут поспособствовать только дерзкие, амбициозные исследования центральных тем колониальной истории.

Обращусь теперь к наиболее значимым проблемам Американской революции XVIII в. Тема Американской революции неизменно остается одной из самых важных в исторической науке США. И постоянно среди ученых сохранялись серьезные разногласия в толковании характера и итогов этой революции. При этом в центре дискуссий была не революционная война против Англии, а ее воздействие на американское общество, осуществленные ею внутриполитические преобразования. Оформились два главных историографических направления: приверженцы одного настаивали на ограниченности преобразовательного характера революции, главной целью которой объявлялось сохранение либеральных свобод и прав, накопленных уже в колониальный период; исследователи другого направления, напротив, стремились раскрыть разнообразные и глубинные внутренние революционные преобразования, которые, по их заключению, для исторических судеб США имели не менее, а в ряде случаев даже более существенное значение, нежели достижение независимости. Т.е. Война за независимость, по их мнению была одновременно и социально-политической революцией, в то время как для оппонентов она являлась только антиколониальной[13].

Оба названных направления сохраняются в исторической науке США и на современном этапе, правда, они не идентифицируют себя с прогрессистской или консенсусной школами, названия которых в глазах современных исследователей выглядят чересчур идеологизированными. Бесспорным лидером направления, признающего глубокий преобразовательный характер революции, выступал Г.С. Вуд, доказывавший, что Война за независимость по глубине и радикализму, а особенно по последствиям и воздействию на ход истории не только не уступала европейским революциям, но во многом их превосходила[14]. Среди оппонентов Вуда равных ему по авторитету и влиянию нет, но это не значит, что концепция, отрицающая или принижающая преобразовательный характер революции, утратила влияние. Среди ее сторонников на современном этапе присутствуют не только историки, которых, условно говоря, можно назвать «консерваторами», но также, а возможно, и в первую очередь авторы, позицию которых можно охарактеризовать как радикальную. Для выразителей этого подхода умеренность и ограниченность революции заключаются в том, что она по сути не изменила приниженного положения женщин, чернокожих, индейцев, белых бедняков[15]. И такой взгляд, с научной точки зрения страдающий очевидным антиисторизмом (революция оценивается с позиций сегодняшних критериев и запросов, а не в связи с ее реальными возможностями и с тем, что она дала в сравнении с предшествующим периодом. — В.С.), находит достаточно широкий отклик по причине его созвучности современной американской «политкорректности».

Отечественные американисты свободны от обязательств перед либеральной «политкорректностью», что дает им основание и возможность развивать собственные непредвзятые интерпретации Американской революции. Но подобные интерпретации должны быть свободны как от идеологем современной «политкорректности», так и от идеологических даней советской американистики. Уместно напомнить, что в советской историографической традиции преобразования эпохи Войны за независимость рассматривались как фундаментальные, революционные, хотя и признавалось, что по своему масштабу они уступали Великой Французской революции XVIII в. Но в целом отечественная историография была близка к прогрессистско-радикальной школе историков США и разделяла ряд ее принципиальных положений (о важной роли внутренних социальных конфликтов в происхождении Американской революции, о реальном значении феодальных пережитков в аграрных отношениях колоний и некоторые другие). На позицию отечественных историков оказали большое влияние очень высокие оценки Американской революции К. Марксом и В. Лениным, как и в целом марксистско-ленинская оценка революций как основополагающей преобразовательной силы в истории. Впрочем, с подобными оценками Американской революции соседствовали оценки противоположного толка, созвучные современной либеральной «политкорректности»: в ее недостатки включались сохранение рабства, лишение большинства населения избирательного права и прочие изъяны, обусловленные «буржуазной ограниченностью».

Современная историографическая ситуация дает отечественным американистам основание и возможность заново исследовать меру революционности Войны за независимость и максимально точно, опираясь на всю совокупность исторических фактов, накопленных самыми разными историографическими школами, как и на самостоятельный непредвзятый и всесторонний анализ источников, определить реальное значение ее политических, экономических и социальных нововведений.

Спорные вопросы, заслуживающие переосмысления и более всестороннего изучения, включают в качестве одного из важных соотношение «внутренних» и «внешних» (антиколониальных) причин Американской революции. В перепроверке нуждается то известное положение прогрессистской школы, оказавшее влияние и на отечественную историографию, что «внутренние» причины, т.е. конфликты между разными социальными слоями самих американцев, имели не меньшее значение для вызревания революции, нежели собственно антиколониальные цели. Обращает на себя внимание то, что практически все известные на сегодняшний день предреволюционные социальные конфликты были исследованы историками-прогрессистами еще в конце XIX — начале XX вв. Они включали выступления «регуляторов» (мелкого фермерства и арендаторов) в Северной и Южной Каролине, а также в Нью-Йорке, направленные на облегчение доступа к необрабатываемым землям и снижение арендной платы. Эти выступления затронули меньшинство колоний, они практически не вписывались в широкое антиколониальное движение, охватившее все тринадцать колоний, и в целом в общественно-политическом протесте, носившем по преимуществу антианглийский характер, имели скромный удельный вес. Подобные выступления, порой довольно масштабные (например, восстание Н. Бэкона в Виргинии в 1676 г.), имели место и в более ранние периоды колониальной истории, но ни одно из них не привело к возникновению кризиса и тем более революционной ситуации, вызревшей в 1760–1770-е годы. Эта революционная ситуация была вызвана к жизни именно антиколониальным движением, а не внутренними социальными конфликтами. Конечно, роль последних нельзя преуменьшать, но очевидно, что их реальное значение заслуживает нового всестороннего исследования.

Следующий важный дискуссионный вопрос – роль социальных конфликтов в период самой революции. Как это ни странно, советские американисты уделили ему достаточно скромное внимание. Кроме работы В.А. Ушакова[16] о конфликте патриотов и лоялистов и книги Б.М. Шпотова о восстании Д. Шейса, происшедшем уже в постреволюционную эпоху, трудно назвать еще какие-либо значимые монографии. В американской исторической литературе крупные труды по этой теме относятся к достаточно давним периодам. Последний всплеск интереса к ней наблюдается в 1960–1970-х годах, когда прогрессистские и радикальные историки приложили большие усилия для освещения роли низов, молчаливого большинства в революции. Но обобщающего исследования ими не было создано, даже самые солидные работы затрагивали отдельные стороны и аспекты темы.

Каким в действительности был социальный конфликт в революционный период, присущи ли ему антагонизмы или же социальные разногласия были довольно мягкими, а господствующая роль принадлежала либерально-демократической ментальности, объединявшей все слои американцев и оформившейся в революционный период, как это доказывает Г. Вуд, в общенациональную веру? Отечественная американистика не может обойти вниманием этот крупный вопрос, решение которого предполагает исследование и ряда более мелких тем. Среди них можно назвать конфликт лоялистов и патриотов, который уже рассматривался отечественными авторами, но нуждается в дополнительном освещении. Заслуживает внимания, например, социальный состав лоялистов. Традиционная точка зрения, воспринятая и советскими американистами, подчеркивала их элитарный характер. Но современные американские историки обнаружили уязвимость подобной трактовки: признавая несколько больший удельный вес среди лоялистов верхних социальных групп (но точные данные остаются невыясненными), они раскрывают социальную неоднородность лоялистов, среди которых были представители и верхних, и средних, и нижних слоев. Например, здесь нашлось место мелким фермерам — арендаторам, трудившимся на латифундиях лендлордов из патриотического лагеря[17]. К лоялистам примкнули некоторые этнокультурные меньшинства, например, немецкая община в Пенсильвании и голландская в Нью-Йорке, опасавшиеся, что государственная независимость Северной Америки повлечет утверждение социокультурного и политического господства и диктата англо-американского большинства[18]. Нередкими были расколы на патриотов и лоялистов внутри однородных социальных и религиозных групп, например, англиканских священников и прихожан, часть которых, особенно в северо-восточных штатах, опасалась, что революция приведет к господству протестантской церкви.

Темой самостоятельного исследования (кандидатской, а возможно, и докторской диссертации) могли бы стать конфликты внутри революционно-патриотического лагеря. Пока что отечественные оценки взаимоотношений внутри патриотов опирались на работы прогрессистско-радикальной школы, в первую очередь таких авторов, как Дж.Т. Мейн, А. Янг, Дж. Лемиш, М. Дженсен. Накопленные ими в 1960—1970-е годы многочисленные свидетельства острых социальных и политических конфликтов, так же, как и факты, содержащиеся в исследованиях прогрессистской школы предшествующих периодов, необходимо учитывать в полной мере и впредь. Но сбалансированная объективная оценка должна также в полной мере учитывать факты и аргументы противоположного толка, свидетельствующие о преобладании в патриотическом лагере ментального единства, а не раскола. Отмечу, в частности, что такие авторитетные специалисты, как Б. Бейлин и Г. Вуд, доказывая, что сама американская национальная ментальность претерпела в революционный период либерально-демократическое обновление, утверждали в то же время, что она сохраняла влияние на все слои белого населения, их объединяла, а не разделяла.

Особая тема революционного периода, требующая углубленной разработки, – разнообразные внутренние преобразования. Пока что в нашей научной литературе достаточно полно и всесторонне исследованы только политические перемены. По моему заключению[19], они были настолько глубоки, что «внутренняя революция», свершившаяся одновременно с Войной за независимость, заслуживает быть поименованной, как минимум, либерально-демократической политической революцией. Но были ли свершены глубокие преобразования в экономической и социальной сферах? Этот вопрос заслуживает специального рассмотрения. Пока же я хочу обратить внимание на крайнюю противоречивость социально-экономических перемен революции, как и на то, что по сравнению с последовавшей сразу вслед за ней Великой Французской революцией она осуществила очень мало специальных социально-экономических мер в интересах нижних слоев и была чужда эгалитарных реформ.

Возьмем, к примеру, важнейшую часть революционных преобразований – аграрные меры. Революция в несколько раз увеличила американский фонд свободных земель в результате, во-первых, конфискации латифундий лоялистов и, во-вторых, огосударствления западного земельного фонда. Но в их распределении восторжествовал либерально-рыночный принцип, приведший на практике к явному доминированию верхнего класса, в первую очередь земельных спекулянтов, в приобретении этого огромного земельного богатства. По современным данным, не менее трех четвертей земли, конфискованной у лоялистов, перешли вследствие ее продажи по свободным ценам к узкому слою земельных спекулянтов, купцов, плантаторов, чиновников[20]. А закон об условиях продажи западного земельного фонда, одобренный уже после революции (минимальный размер участка — 640 акров продавался по цене не менее 1, а несколько позднее и 2 долл. за акр), также явно благоприятствовал верхним социальным слоям. Правда, нижние слои, устремляясь на Запад, самочинно захватывали и присваивали земельные участки вообще без всякой платы, но это было уже их собственным достижением, а не революционным завоеванием.

Американская революция следовала принципам рыночного либерализма и в большинстве других вопросов. В отличие от Французской революции она отказалась от регламентации рыночных цен, борьбы с спекулянтами, хотя это и отвечало интересам нижних слоев. Как признает Г. Вуд, «неравенства в распределении богатства после революции было больше, чем до революции»[21]. Правда, Вуд не считает это ее недостатком. Согласно его концепции, смысл революции заключался в отмене всех экономических регламентаций и запретов, накладывавшихся Великобританией, и утверждении максимальной экономической свободы, а эта цель была достигнута.

С концепцией Вуда можно соглашаться или не соглашаться, но нельзя, по-видимому, не признать, что по крайней мере социально-экономические меры Американской революции носили более буржуазный и менее «плебейский» характер, нежели преобразования Французской революции.

Историки-прогрессисты, подчеркивавшие глубокий преобразовательный характер Войны за независимость в социально-экономической сфере, неизменно на одно из первых мест ставили ликвидацию таких феодальных атрибутов в землевладении, как сбор квитренты в поместьях собственников-лендлордов, а также права первородства и неделимости земельной собственности. Но как уже отмечалось выше, на современном этапе только незначительное число историков признает реальный характер этих атрибутов, как и реальную революционную значимость их отмены в годы Войны за независимость. Но поскольку многие выводы историков-прогрессистов разделялись советской американистикой, положение о радикализме аграрных преобразований Американской революции нуждается во всесторонней перепроверке.

Обращу внимание на завышенную оценку отечественными американистами и некоторых других преобразований Американской революции. Например, по их работам может создаться впечатление, что в период революции в северо-восточных штатах было повсеместно ликвидировано рабство. Но в действительности свободу получали только новорожденные рабы и то по достижению зрелого возраста, как правило, 25 лет. Поэтому рабство просуществовало в северо-восточных штатах еще не менее 50 лет и было отменено полностью только в 1840-е годы[22].

Противоречивой оказалась политика Американской революции и в таком фундаментальном вопросе, как религия. Как это ни парадоксально, но только в меньшинстве республиканских конституций штатов революционного периода были провозглашены передовые просветительские принципы о свободе вероисповедания и отделения церкви от государства. Процесс отделения церкви от государства набрал силу уже после окончания Войны за независимость.

Полагаю, что названные мною экономические и социальные аспекты Американской революции заслуживают более тщательного изучения и им могут быть посвящены, как минимум, кандидатские диссертации. Считаю, что внутренние демократические преобразования затронули в революционный период по преимуществу политическую сферу. В социально-экономической сфере восторжествовали либерально-индивидуалистические ценности, они одобрялись большей частью белого населения, а их воплощение на практике возносило на социально-экономическую вершину наиболее удачливых и предприимчивых. Как показала последующая история Соединенных Штатов, отмена английского колониального господства, подавлявшего эти ценности, создала прочную основу для успешного либерально-буржуазного, все более опережающего по отношению к другим странам, развития США. Но торжество индивидуалистического либерализма в качестве национальной веры означало также создание не менее прочной основы для социально-экономической дифференциации американского общества, в том числе глубокого и перманентного имущественного неравенства.

Одним из вопросов, требующих нового осмысления, является периодизация Американской революции. В советские годы многие американисты, и я среди них, склонялись к тому, чтобы расширить рамки революции вплоть до принятия федеральной Конституции 1787 г. Но сегодня такой взгляд представляется мне спорным. Главный аргумент при этом заключается в том, что сами современники, сама история, а потом и подавляющее большинство историков, а среди американских практически все ограничивают Американскую революцию периодом Войны за независимость. Принять эту точку зрения, на мой взгляд, равнозначно подчиниться принципу историзма. Последовавшую вслед за Войной за независимость эпоху следует, как это делают американские историки, характеризовать как постреволюционную, завершившую во многом начатые в годы революции преобразования, но в чем-то их регламентировавшую, а то и серьезно ограничившую. Она заслуживает самостоятельной разработки.

Обращает на себя внимание то, что в исследовании постреволюционного периода наши историки опять-таки по преимуществу сосредоточились на политических вопросах. Создано большое количество работ, посвященных принятию федеральной Конституции и образованию федерального государства, становлению и развитию национальных политических партий и двухпартийной системы, деятельности ведущих политиков. На современном этапе пересмотрены упрощенные трактовки, характерные для советской американистики. Даны более разносторонние, сбалансированные оценки как намерений, так и результатов деятельности «отцов-основателей» США, сделан упор на раскрытие позитивных сторон принятия Конституции США, создания национального государства, его партийно-политической системы. Но социальные и экономические аспекты постреволюционного развития по-прежнему остаются вне поля зрения.

Укажу на некоторые наиболее важные среди этих проблем. На первое место, по-видимому, должна быть поставлена проблема аграрного развития США. Действительно, после революции на протяжении еще нескольких десятилетий страна оставалась глубоко аграрной, и именно в аграрной сфере развивались самые серьезные конфликты (в том числе между сторонниками и противниками рабства), укоренялись и развивались как принципиально важные позитивные изменения, так и драматические негативные тенденции. В целом сфера аграрных отношений являлась наиважнейшей в американской постреволюционной истории. Но глубокого исследования ее в отечественной американистике до сих пор нет.

Относительно недавно я рецензировал кандидатскую диссертацию иркутского историка Г. Сластного, в которой рассматриваются аграрные тенденции американской истории на рубеже XVIII–XIX вв.[23] В целом это интересная и оригинальная работа, но в центре ее опять-таки не социально-экономическая, а политическая история – борьба по аграрному вопросу между федералистами и джефферсоновскими республиканцами. Естественно, автор львиную долю внимания уделяет партийно-политической тематике, которая нашими американистами достаточно полно разработана. Было бы гораздо полезнее, если бы он поставил во главу угла собственно аграрные тенденции послереволюционного периода, крайне запутанные и до сих пор слабо исследованные. Напомню, что первый крупный федеральный аграрный закон – Северо-западный ордонанс 1787 г. – объявил об огосударствлении западных земель к северу от р. Огайо, при этом рабство на них запрещалось. В 1795 г., после того как Испания отказалась от территории к югу от Огайо в пользу США, она также была включена в федеральный земельный фонд, но на ней рабство не запрещалось. В результате на западных территориях возникли противоречивые тенденции аграрного развития. Они усугублялись государственной политикой продажи западных земель, которая, однако, нейтрализовывалась самочинными захватами американцами земельных территорий. Каковы были перипетии и результаты этих конфликтных тенденций и явлений в постреволюционные десятилетия? Вот вопрос, который, на мой взгляд, нуждается в специальном исследовании.

Тенденции развития торговли и промышленности в постреволюционный период рассмотрены в нашей американистике гораздо полнее (хотя специальное их исследование отсутствует), но их социальные аспекты и следствия заслуживают углубленного анализа. Вообще социальная история постреволюционных лет — это в полном смысле «белое пятно» отечественной американистики. А ведь именно в то время формируются социальные структуры и ментальность независимого американского общества, закладываются тенденции последующего социального развития. Какой была социальная мобильность, «взаимообмен» между разными классами, группами и стратами, какими были социальные следствия начавшегося бурного развития банков и корпораций, как распределялись плоды экономического развития между разными слоями? Вот вопросы, которые могли бы быть поставлены в центр диссертационных работ по социальной истории постреволюционного периода.

В целом, как можно заключить из всего вышесказанного, я предлагаю отечественным американистам в их исследованиях, в первую очередь диссертационных, истории США XVII–XVIII вв. сосредоточиться на спорных и крупных темах социально-экономического развития. Конечно, можно продолжать изучение и мелких тем, еще не рассматривавшихся в нашей исторической науке и вполне диссертабельных. Но такая стратегия до бесконечности затянет создание полнокровной научной картины социально-экономического развития США XVII–XVIII вв., которая, по моему мнению, в нашей американистике до сих пор отсутствует. Решение подобной задачи под силу в первую очередь молодым, способным и амбициозным диссертантам. У них сегодня имеются гораздо большие, по сравнению с советским периодом, возможности длительных научных поездок в США, а следовательно, плодотворной работы в американских архивах. (Хорошо известно, что американские научные фонды, предоставляющие соответствующие гранты, отдают предпочтение именно молодым исследователям.) Это важно, поскольку подготовка трудоемких исследований по крайне важным темам социально-экономической истории США на основе материалов, имеющихся в отечественных научных фондах, весьма затруднена, а по многим темам вообще исключена.