«Не греки и не троянцы». Американская пресса и проблема нейтралитета США (1793–1794)

М.А. Филимонова

В 1790-е годы газеты становятся неотъемлемой частью американской политической системы. Именно они формируют теперь общественное мнение, на поддержку которого должно опираться правительство США. Складывающиеся партии федералистов и джефферсоновских республиканцев не могли пренебречь таким мощным оружием. Существование партийной прессы оказывало и обратное влияние на сами партии: дуэль федералистских и республиканских газет активизировала политическую борьбу в стране и способствовала консолидации партий[1].

Центральным органом федералистской прессы была, без сомнения, «Gazette of the United States», «придворная» газета партии. Первый ее номер вышел 15 апреля 1789 г. К 1791 г., по уверениям ее редактора Джона Фенно, она уже насчитывала тысячу подписчиков, а общий тираж достигал 1400 экз. В первой половине 1790-х годов на стороне федералистской прессы было явное преимущество. Федералистов поддерживала самая успешная газета 1790-х – «Columbian Centinel» (она имела тираж 4 тыс.)[2]. На их стороне была также «American Minerva», выпускавшаяся знаменитым лексикографом и одним из выдающихся консервативных мыслителей США Н. Уэбстером. Прореспубликанской ориентации придерживались в 1795 г. лишь около 14% американских газет[3]. Тираж ведущей среди них, «National Gazette», издававшейся Филиппом Френо, “поэтом Американской революции», на пике влияния составлял около полутора тысяч. Газета обанкротилась в 1793 г.[4] В лучшие свои дни «National Gazette» доводила Дж. Вашингтона до бешенства. Джефферсон рассказывает, как президент клялся, “что он скорее жил бы на своей ферме, чем стал императором мира; и все же его обвиняют в желании стать королем. Что этот подлец Френо посылает ему каждый день по три своих газеты, словно ждет, что президент станет их распространять». Само издание “National Gazette” Вашингтон считал “преступлением против общественной морали”[5]. Столь же яркой по стилю и радикальной по своим идеям была газета Б.Ф. Бэйча (внука Б. Франклина) «General Advertiser», чуть позже получившая претенциозное наименование “Aurora”.

Все эти газеты, без исключения, уделяли огромное внимание внешней политике. Согласно данным, приводимым К. Лист, международные новости составляли в “Gazette of the United States” 57%, в «Aurora» – 62% всех сообщений[6]. Новости из Европы представляли особый интерес для американской публики. “Minerva” иронизировала: «Долгое время – по меньшей мере десять дней – у нас нет никаких кровавых новостей из Европы. Каким тоскливым местом стала кофейня! Как жалко выглядят наши газеты!.. Каким нетерпеливым кажется любой из посетителей кофейни! Он берет газету, находит там сентиментальное эссе, законодательный акт или какой-нибудь отрывок – и отбрасывает листок с возгласом: “Фу! Никаких новостей! Да эти газеты и читать не стоит!»… А вот когда полмиллиона европейцев дерутся и уничтожают друг друга, десять тысяч гибнут в один день, захвачено двести пушек, города сожжены или разграблены, форты взяты штурмом, суда взорваны – вот это другое дело, это новость»[7]. Но тайна привлекательности европейских новостей заключалась, конечно, не только в их сенсационном, драматическом характере.

В 1790-е годы политика на обоих берегах Атлантики во многом определялась событиями Французской революции. Это касалось и Соединенных Штатов. Положительное отношение к Французской революции, во всяком случае поначалу, было почти всеобщим. Американцы были убеждены, что события во Франции являются торжеством принципов свободы и республиканизма, победивших в их собственной стране. Подражая французам, американцы носили трехцветные кокарды, пели «Марсельезу» и «Сa ira», пили за здоровье Марата и Робеспьера и с энтузиазмом праздновали победы французских армий[8]. В быт проникают некоторые инновации Французской революции. Довольно широко используется обращение “гражданин» (citizen, нередко в сокращенном варианте “cit»). В 1793–1794 гг. появляются демократические общества по образцу французских якобинских клубов. Они активно вмешивались во внешнеполитические дела. Они пытались, например, организовать массовую поддержку Французской республики и требовали проведения как можно более благоприятной политики в отношении Франции[9].

Установление республики во Франции раскололо американское общественное мнение. Многие из федералистов, до того поддерживавших революцию во Франции, теперь начали относиться к ней критически[10]. В противовес джефферсоновскому увлечению французской символикой, федералисты носили черные кокарды времен Войны за независимость и пели «Янки Дудль». Так, жители городка Харрисбург протестовали против подъема французского флага на центральной площади. Они считали “предпочтение, оказываемое французским или английским знаменам или кокардам перед символами нашей собственной страны, низменным, рабским и унизительным до крайности»[11].

Пресса и отражала, и углубляла наметившийся в обществе раскол. Особенно в 1793–1794 гг. усердствовала пресса республиканская. Особенности риторики федералистов и джефферсоновцев можно проанализировать на примере ведущих газет обеих партий – «Gazette of the United States” и “National Gazette».

Первое же, что бросается в глаза при просмотре «National Gazette», — четко заданная биполярность мира ее редактора Филиппа Френо. Франция и Британия для него – воплощение свободы и тирании, добра и зла. Борьба на стороне Франции, с этой точки зрения, представляется естественной обязанностью всякого республиканца. Газета покорно следует резким поворотам французской революционной политики. Так, Людовик XVI, которого Френо в 1791 г. именовал «королем-патриотом», в 1793-м воспринимается как тиран[12]. Французская революция, вне сомнений, оправданна. “National Gazette» рисовала впечатляющую картину деспотизма, существовавшего во Франции перед революцией: Бастилия, lettres de cachet, рабель, разнообразные баналитеты и т.д. Газета нравоучительно замечала: «Восстания всегда вменяются в вину повстанцам, и вполне справедливо, но в девяти случаях из десяти они вызваны скорее тиранией господина, чем жестокостью раба. Убийство господина и сожжение его дома описывают все газеты, но кто же опишет страдания несчастного раба?»[13]

Франция для Френо – единственный подлинный союзник США: “Какая европейская страна предлагает благоприятные условия для расширения и развития нашей торговли? Какая из них проявляет великодушие и сердечность в отношении нашего правительства и наших граждан?.. Могут ли американцы затрудниться назвать нацию, столь склонную к дружбе с нами?”[14] У США нет альтернативы, кроме тесного альянса с Францией. Все остальные их союзники времен Войны за независимость — Испания, Голландия — не будут столь же благоприятно настроены. Австрия, Пруссия, Россия не имеют для помощи США необходимого флота. Швеция и Дания слишком далеки от Америки и ее интересов. Альянс с Англией, с точки зрения “National Gazette”, может привести лишь к установлению монархии в США и в перспективе — к возвращению под власть прежней метрополии. Именно поэтому любые попытки поссорить США и Францию — результат интриг британского кабинета: «Под благовидным предлогом национальной независимости от связей с иностранными государствами разве вы не различаете во всей силе английское влияние, стремящееся очернить единственную европейскую державу, которая в силу своих принципов, своих интересов и склонностей может желать добра американской свободе?»[15].

Антифранцузская коалиция, подавив революцию во Франции, постарается уничтожить республиканский строй и в США. Газета предупреждала: «Помните: свобода Северной Америки может погибнуть лишь во Франции, и крушение Галльской республики станет возобновлением отчаянной борьбы за наши собственные права»[16]. Автор, писавший под псевдонимом Aratus («Пахарь»), уверял читателей: «Судьба этих двух правительств (американского и французского. — М.Ф.), оказывается, тесно связана. Будущее каждого из них зависит от другого”[17].

Франция представляет Америке бесценный опыт тех опасностей, которым может подвергаться демократия. Ее пример должен научить истинных американских республиканцев бдительности, прежде всего по отношению к “монархическим» замыслам федералистов[18]. «National Gazette» в иронической статье рисовала перспективы федералистской победы. В 1801 г. в Америке установится монархия, будет существовать наследственный Совет и пышный двор. Свобода печати будет уничтожена. Аристократия будет жестоко угнетать народ. Редактор рисовал воображаемый процесс: «Вчера перед выездной сессией суда протектора предстал Джеймс Босоногинс, рабочий, случайно наступивший на большой палец ноги лорда Огайо. Ответчик был признан виновным, но поскольку преступление было неумышленным и его лордство уже нанес преступнику 50 ударов кнутом, суд оштрафовал его лишь на 100 фунтов и приговорил лишь к 6 месяцам тюрьмы. Учитывая происхождение и ранг истца, трудно в достаточной мере восхвалить гуманность приговора»[19].

Тон “Gazette of the United States» по сравнению с “National Gazette» производит впечатление большей сдержанности. Образ Франции и Британии на страницах ведущего федералистского издания представляется значительно менее одномерным.

Франция остается для Джона Фенно, редактора «Gazette of the United States», страной, благодаря которой США обрели независимость. Но Франция также — источник бесспорно негативных феноменов в политике и религии. Там царит анархия и атеизм. Возможно, что итог революции окажется благоприятным, но лишь в том случае, если французы откажутся от излишне радикальных политических идей: «Французской революции назначено в конечном итоге привести к великолепным результатам. Но те, кто предполагает, что у французов уже сейчас есть свободная конституция, такая, которая в дни мира гарантирует жизнь, свободу и собственность, обнаружат, что грубо ошибаются. Когда внешние враги Франции будут повержены, у нее будет еще немало работы»[20]. Один из корреспондентов “Gazette of the United States» воображал Францию в виде тигрицы, порвавшей свои путы и пожирающей без разбору друзей и врагов. Он характеризовал эту страну так: «Страна пылких, отважных воинов и театр философических головорезов»[21]. Перепечатанная в газете Фенно статья из «Minerva” доказывала, что царящая во Франции нестабильность — естественное следствие недостаточной сбалансированности французской конституции, в особенности отсутствия бикамерализма. По мнению автора статьи, история Конвента служила наглядным свидетельством правоты Дж. Адамса, доказывавшего, что республика не может быть стабильной без Сената. Газета нравоучительно замечала: “Почтенный сенат — скала политической безопасности для всех свободных государств. Если он выборный, он не будет аристократическим, это представительный орган. Разделение легислатуры на две палаты [в этом случае] служит лишь для того, чтобы способствовать умеренности дискуссий, сдерживать страсти и предотвращать поспешные решения”[22]. У образа Франции есть еще одна, менее ожидаемая грань. Фенно широко использует в своей газете типично просвещенческую риторику, связанную с прогрессом, с развитием человеческого разума. Немало внимания уделяется техническим новинкам, многие из которых исходят из Франции. “Gazette of the United States” посвящает статьи изобретению оптического телеграфа или метрической системы мер[23].

Газета также доказывала, что поведение Франции с нейтральными государствами, в том числе и с США, отнюдь не было братским и не отвечало принципам республиканской добродетели. Статья, опубликованная уже после переворота 9 термидора, комментировала распространившийся тогда подложный доклад Л.А. Сен-Жюста о нейтральных государствах. Из доклада следовало, что якобинское правительство израсходовало на взятки влиятельным лицам в Турции 70 млн ливров (причем частью взяток были брильянты), в Генуе – 54 млн, в Швейцарии – более 40 млн, значительные суммы — в Венеции, Дании, Швеции[24]. Целью было побудить правительства этих стран сохранять нейтралитет. Америка в докладе не упоминалась, однако автор статьи в «Gazette of the United States», избравший выразительный псевдоним “Часовой”, предполагал, что бдительности терять не следует ни в коем случае: «Сен-Жюст был креатурой Робеспьера. Оба они оказались подлецами и оба гильотинированы. Возможно, они посеяли семена своей подлости и в нашей стране, быть может, в этом самом городе. Следовательно, долг всех друзей Мира и врагов Войны — быть настороже. Я твердо верю, что страна в опасности»[25].

В то же время любопытно, что, если профранцузская направленность республиканских газет вполне очевидна, линию их оппонентов никак не назовешь пробританской. Подсчеты К. Лист подтверждают этот вывод. По ее данным, соотношение профранцузских и антибританских статей в республиканской «Aurora» составляло 34% против 22% от общего потока политических сообщений. В «Gazette of the United States» антифранцузские статьи составляли 34% сообщений, но статей пробританских было вдвое меньше — лишь 17%[26]. В «Gazette of the United States» Британия рисуется по большей части страной, откуда исходит потенциальная угроза для США. В меньшей мере, чем республиканская пресса, но Фенно также публикует материалы о захватах американских кораблей и об оскорблениях, наносимых американскому флагу на море. Британия — часть того мира, где царит деспотизм, наряду с Испанией, Португалией, Россией или Пруссией[27].

Идеологические проблемы тесно связывались с потребностями практической политики. В 1793 г. Французская республика объявила войну Англии. Между тем сохранял свою силу франко-американский договор 1778 г., по которому США обязывались помогать Франции в войне против Англии “добрыми услугами, советом и силами, как того потребуют обстоятельства». И федеральное правительство с беспокойством гадало, потребует ли от него французская сторона выполнения союзнических обязательств и в каком именно объеме. Возникала опасность втягивания Америки в европейский конфликт. Жирондистское правительство Франции действительно рассчитывало на активную помощь Америки в начавшейся войне. Жирондисты пытались ускорить выплату американских долгов и обеспечить поставку продовольствия и других товаров, необходимых Франции. С помощью американцев они намеревались обеспечить защиту французских владений в Вест-Индии, развернуть каперскую войну на море на базе американских портов, вернуть Франции потерянные в результате Семилетней войны Луизиану и Канаду. Той же линии в отношении Соединенных Штатов придерживался Ж.Ж. Дантон, чья внешнеполитическая программа долгое время доминировала в якобинском блоке[28].

Французский посол в США в 1793–1794 гг., жирондист Эдмон Женэ вел себя в соответствии с грандиозными планами своей партии. Он вмешивался во внутриполитическую борьбу в Соединенных Штатах, вел пропаганду против президента Дж. Вашингтона, набирал добровольцев для организации восстаний в Луизиане и Канаде. Деятельность Женэ угрожала поссорить США и с Англией, и с Испанией, чьи владения и суда оказались под угрозой. Федералисты были обеспокоены. Корреспондент “Gazette of the United States» позднее выражал твердое убеждение, что Женэ получил от своего правительства официальное поручение вовлечь США в войну[29]. Однако при крайней военной слабости Соединенных Штатов это было бы национальным самоубийством. Нейтралитет и независимость от воли европейских сверхдержав представлялись федералистам наиболее мудрым решением. Позднее “Minerva” предлагала выразительное резюме федералистской политики: “Давайте сохранять дружбу со всеми европейскими державами. Но ради всего святого, пусть связь между нами не будет столь прочной, чтобы пусть даже республика смогла распоряжаться нашими деньгами или нашим правительством»[30].

22 апреля 1793 г. Дж. Вашингтон обнародовал знаменитую Прокламацию о нейтралитете. В ней говорилось о стремлении США поддерживать дружеские отношения со всеми воюющими странами и сохранять за собой свободу действий. Американским гражданам рекомендовалось воздержаться от любой деятельности, несовместимой с такой позицией. Лица, совершившие враждебные действия против любой из враждующих сторон или подстрекавшие к ним других, подлежали судебному преследованию и наказанию.

Прокламация немедленно попала под огонь республиканской прессы. Джефферсоновцы-редакторы активно призывали к войне. Серия статей в «National Gazette» за подписью «Veritas» («Истина») объявляла, что Прокламацию невозможно оправдать, исходя из союзнических обязательств США или из их собственных интересов. Единственным следствием Прокламации может быть война с Францией (утверждение абсолютно неправдоподобное, принимая во внимание сложное международное положение последней)[31]. В другой статье заявлялось: “Если только народ не стряхнет с себя летаргию, мы окажемся втянутыми в противоестественную войну с Францией, мы обнаружим, что стали частью заговора тиранов»[32]. Газета картинно изумлялась «странному» повороту американской политики: «Не говорите об этом в Британии, не сообщайте об этом на улицах Лондона: гражданские власти Америки стали карать как преступников своих граждан, которые сражаются за общее дело всего человечества под знаменами Франции… Иначе наемники деспотизма будут торжествовать”[33]. Френо нагнетал страсти. Он доказывал, что нейтралитет порождает дух пассивности. Поражение Франции в борьбе с коалицией окажется крахом республиканского эксперимента в США. Словом, альтернативой вступлению в войну на стороне Франции может быть только гибель политической свободы во всем мире: “Никогда еще наша независимость не знала более критического времени, чем сейчас, и никакое время не порождало больше, чем нынешнее, политических поджигателей… Настало время, когда свобода подвергается опасности со всех сторон – во Франции ей грозят мечи деспотов, в Америке – интриги, махинации, пандемонические клики иностранных эмиссаров»[34].

Республиканец Х.Г. Брекенридж в своей речи, перепечатанной в “National Gazette», восклицал: «Допустим, Франция скажет: “Соединенные Штаты, вашего нейтралитета недостаточно. Мы ждем, чтобы ваше оружие соединилось с нашим, чтобы ваши герои на суше и ваши приватиры на море нападали на врага». Кто из присутствующих здесь не ответил бы: “Да будет так! Ты получишь все это. Наши граждане вооружатся. Они пойдут в атаку; дубы сойдут с гор; суда будут спущены на воду, и как бы ни был тих наш боевой клич, он будет услышан наравне с вашим!”»[35] В воображении Брекенриджа Америка повторяла Франции то, что сказала библейская Руфь Ноэмини: “Не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою»[36].

Федералисты принимают вызов республиканской прессы. Уже через два дня после выхода Прокламации о нейтралитете «Columbian Centinel» начала публиковать серию статей за подписью «Марцелл» в защиту курса правительства[37]. Через два месяца в полемику включился А. Гамильтон. В июне-июле 1793 г. появляются семь статей, подписанные «Pacificus» («Миротворец»), — одно из лучших его произведений. В этой серии нет антифранцузской истерии, которой, впрочем, федералистский лидер порой отдавал дань[38]. Он лишь указывает, что, оказывая помощь Соединенным Штатам, Франция руководствовалась отнюдь не великодушием, а собственными интересами, и что правительства Людовика XVI, с которым США заключили союз в 1778 г., уже не существует. К тому же в союзном договоре говорилось о взаимной помощи при обороне, а Франция сама объявила войну Англии. Гамильтон отвергает джефферсоновскую доктрину, согласно которой США обязаны Франции вечной признательностью за помощь в Войне за независимость. Подобные идеалистические соображения, по его мнению, не определяют внешнюю политику государств. Во всяком случае бессмысленно и преступно приносить им в жертву собственные интересы. Безумно со стороны США – молодого и слабого государства — ввязываться в войну, которую Франция ведет со всей Европой[39]. В конечном итоге, Гамильтон отстаивает излюбленный принцип всех американских политиков того времени: свободу от внешнеполитических обязательств. Он пишет о том, что дружба иностранных держав часто обманчива, а внешнеполитические обязательства нередко делают страну игрушкой в руках иностранцев. “Иностранное влияние – подлинный троянский конь для республики, — заключает он. — Мы не можем быть излишне осторожными, пытаясь исключить его появление [у нас]. Мы также не должны воображать, что оно может явиться лишь в грубой форме прямого подкупа. Оно всего опасней тогда, когда является под покровительством наших страстей, под прикрытием национальных предрассудков и симпатий”[40].

Другой федералистский автор на страницах «Virginia Gazette» также доказывал, что союз с Великобританией или Францией в равной мере опасен для США, поскольку в обоих случаях молодая и слабая заокеанская республика окажется игрушкой европейских сверхдержав. Если излишне тесные связи с Англией угрожают Соединенным Штатам установлением аристократии и, быть может, монархии, то чрезмерное подражание французам может окончиться другой крайностью — анархией[41].

Со стороны республиканцев ответить Гамильтону взялся Дж. Мэдисон. Он считал: «Прокламация, по правде говоря, была самой несчастливой ошибкой. Она ранит национальную честь, поскольку, кажется, пренебрегает нашими условленными обязанностями по отношению к Франции. Она ранит чувства нации, поскольку кажется безразличием к делу свободы. И еще кажется, что она нарушает форму и дух конституции, дает исполнительному магистрату определять мнение, долг и интересы нации в отношении войны и мира»[42]. Эти мысли Мэдисон развил в серии статей под псевдонимом “Гельвидий”, направленной против гамильтоновского «Pacificus».

Мэдисон не щадил противника. Он объявил, что «Pacificus» «c особым удовольствием” читали “иностранцы и те выродившиеся граждане среди нас, что ненавидят наше республиканское правительство и Французскую революцию»[43]. Итак, путем несложной подтасовки Мэдисон отождествлял сторонников нейтралитета не просто с врагами Французской революции, но и с монархистами. Вообще, на каком основании “Pacificus» провозглашает сохранение мира обязанностью президента, вопрошал республиканский лидер[44]. Подобная “необычайная” доктрина могла быть заимствована только из английской конституционной практики, где объявление войны и заключение мира – прерогатива короля[45]. Говорить о том, что Франция ведет завоевательную войну, просто смешно. И, конечно, французы имеют такое же право установить у себя республику, какое имели на это сами Соединенные Штаты: “Если и есть принцип, который в США не должен подвергаться сомнению, то это следующий: каждая нация имеет право уничтожить прежнее правительство и установить новое. Этот принцип не просто зафиксирован во всех государственных архивах, запечатлен в каждом американском сердце и скреплен кровью множества американских мучеников; это — единственное основание, по которому США существуют как нация”. И такая перемена не должна влиять на американо-французские договоры[46].

Другие авторы «National Gazette» развивали подобные же мысли: «Если… признать, что президент может распоряжаться одной из статей договора, он может по праву распоряжаться всеми договорами. Более того, он может распоряжаться всеми законами, ибо когда они входят в столкновение с договорами, они по конституции имеют меньшую силу»[47]. Решение Демократического общества в Вашингтоне (Пенсильвания) осуждало «неконституционные» действия президента: «Он ставит себя на место Конгресса и берется заявлять то, что по конституции могут определить лишь конгрессмены, а именно, что наша выгода и наш долг как народа — в том, чтобы оставаться нейтральными». Впрочем, члены общества тут же прибавляли, что, даже будь мнение президента выражено конституционным образом, они все равно с этим не согласны[48].

«Естественный порядок вещей должен бы привести к убеждению, что народу должно принадлежать верховенство, что его голос должен быть решающим», — объявлял Френо[49]. В соответствии с этой максимой джефферсоновские газеты предлагают меры противодействия политике президента: “Если правительство сочтет подходящим смиряться с оскорблениями и унижениями со стороны надменного врага и попустительствовать их тираническим актам под вывеской нейтралитета, пусть каждый из нас, как подобает свободным людям, продемонстрирует дух твердости и решимости». «National Gazette» призывала разоблачать интриги “монархистов”[50].

В противовес этому “Columbian Centinel» в статье под выразительным заголовком “Блага мира” подсчитывала выгоды, которые США получают, сохраняя нейтралитет и ведя торговлю с воюющими державами. По данным газеты, в 1791 г. экспорт США составлял 17,6 млн долл., в 1793–26 млн долл.[51]

Женэ не обратил на Прокламацию о нейтралитете ровно никакого внимания. Более того, французский посол пригрозил обратиться к народу через голову Вашингтона. Он позволял себе открыто критиковать американское правительство, обвиняя его в участии “во всеобщем заговоре тиранов против свободы”.

Мэдисон сетовал: «Поведение Женэ… столь же необъяснимо, сколь и неприятно. Его эффект чувствуется по изумлению и отвращению тех, кто предан делу Франции и считал ее посла орудием сближения, а не отчуждения двух республик. Эти чувства усугубляются всеобщим и привычным почтением к президенту. Англиканская партия, как вы можете предположить, старается ухудшить дело, повернуть общественное мнение против Франции, а стало быть — в пользу Англии»[52]. Лидеры джефферсоновской партии вынуждены были отмежеваться от излишне пламенного революционера. Зато ведущие республиканские газеты оставались в этом конфликте на стороне французского посла. «National Gazette» откровенно поощряла Женэ. Корреспондент газеты под псевдонимом «Юба» заявлял: “Посол Франции, надеюсь, будет действовать мужественно и твердо. Народ – его друг, друг Франции, и ему нечего страшиться, ведь народ пока что остается суверенным властителем Соединенных Штатов… Если отличительная сторона нашего правительства — малодушие, когда огрызается британский лев, то пусть Франция и ее посол действуют так, как подобает достоинству и справедливости их дела»[53]. Бэйч также преданно защищал действия Женэ, утверждая, что Прокламация не имеет силы закона и не может быть чем-то иным, нежели личным мнением президента[54].

Федералистская пресса, со своей стороны, негодовала. “Federal Gazette» призывала французов: «Братья, уберите от нас человека, который уже в силу своего недостойного поведения потерял доверие нашей республики; человека… который отвращает сердца американского народа от его друзей-французов; человека, почти каждое действие которого оскорбляло достоинство нашей республики и задевало ее суверенитет”[55]. Корреспондент той же газеты уверял, что, если Женэ вздумает вновь посетить Чарльстон, где его когда-то встречали столь восторженно, его больше не ждет теплый прием. Если же французский посол появится в Бостоне, ему очень повезет, если он избежит оскорблений[56]. “Diary, or Loudon’s Register» зло пародировала стиль Женэ, уверяя, что он претендует на роль французского вице-короля и правителя Соединенных Штатов. Автор статьи заявлял, якобы от лица Женэ, что Вашингтон нарушил “свою верность и свой долг перед нами, полномочным вице-королем» и лишь “по наущению дьявола» взялся толковать договоры и международное право, в то время как подобные полномочия принадлежат лишь самому французскому послу. За это в конце пародийного указа Женэ отрешал Вашингтона от должности[57].

Несомненно, республиканская пресса была одним из факторов, заставивших Женэ поверить в преданность большинства американцев Французской республике и ее интересам. В близкое начало новой англо-американской войны верили и во Франции. “Вероятность разрыва между Великобританией и США растет с каждым днем», — сообщал «Moniteur» весной 1794 г. Другой номер той же газеты рассказывал о захвате английскими каперами американских судов с грузами для Франции. «Если бы прислушались к общему голосу американской нации], то этому подлому правительству была бы объявлена война», — заверяла газета[58]. Какие-то основания для подобной уверенности действительно были. Дж. Адамс вспоминал впоследствии: «Десять тысяч человек на улицах Филадельфии день за днем угрожали вытащить Вашингтона из его дома или заставить правительство объявить войну на стороне Французской республики»[59]. И все-таки, несмотря на активность республиканской прессы и яркость ее пропаганды, восторжествовала федералистская линия. Большинство было не на стороне республиканцев. Газеты всей страны во множестве публиковали резолюции разнообразных собраний в поддержку нейтралитета. Так, граждане Ричмонда выражали свое полное одобрение президенту[60]. Граждане Аннаполиса, констатируя дружественные отношения Франции и Америки, в то же время осуждали вмешательство Женэ во внутренние дела США[61]. Бостонцы заявляли, что французский посол напрасно равняет себя с президентом США и не вправе исправлять ошибки чужого правительства[62]. Федералисты умело использовали свой главный козырь – огромный авторитет Дж. Вашингтона, да и выгоды нейтралитета оказались очевидными. В 1793–1794 гг. им удалось удержать общественное мнение под своим контролем. После второй Прокламации о нейтралитете в апреле 1794 г. “армии” Женэ начали таять. Его попытка «революционизировать» Америку провалилась. Общественное мнение США предпочло нейтралитет и федералистов.