Американский неореализм о проблемах мировой политики

В.Н. Конышев*

Внешняя политика США определяется конкурирующими идеологиями, деятельностью политических партий, национальной стратегией и взаимодействием участников принятия решений. К ним необходимо добавлять наиболее влиятельные теории международных отношений. Они вырабатывают те базовые концепции, с помощью которых дается оценка политических событий, формулируется сущность политических проблем и стратегия государства. Неореализм, который представляет собой современную версию политического реализма[1], оказывает значительное влияние на формирование внешнеполитического курса США в течение последних десятилетий. Неореализм популярен не только в академической среде, но и среди большей части американской политической элиты. Доктринальные документы администрации Дж. Буша-младшего, “Стратегия национальной безопасности” и “Стратегия борьбы с терроризмом”[2], несут явный отпечаток теории неореализма. Неореалистическую направленность имеют многие авторитетные экспертные организации США, ведущие исследования в военно-политической сфере: РЭНД-корпорейшн, фонд “Наследие”, Университет национальной обороны, Университет Дж. Гопкинса, Массачусетский технологический институт.

Цель данной статьи – проанализировать важнейшие проблемы современности в перспективе идей американского неореализма, что дает пищу для размышлений о влиянии идей на политику, о дальнейшей эволюции внешней политики США и российско-американских отношений.

В США неореализм сложился в конце 1970-х, но отечественной наукой он все еще изучен недостаточно. В советские времена этому мешала идеологическая предвзятость по отношению ко всему “западному”. Эволюция политических теорий связывалась с кризисом буржуазной науки и идеологии. Политическая наука в Советском Союзе не имела самостоятельного статуса. Как следствие, американских представителей реалистической традиции советские авторы относили к “новейшей истории”, “политической социологии”, “политической философии”, “буржуазной политической теории” (подчеркивая ее классовый характер), “теории внешней политики”. Официально считалось, что марксизм-ленинизм обладает универсальным набором категорий, которые позволяют эффективно изучать международные отношения. Жесткая критика западных теорий опиралась на принцип непримиримой классовой борьбы. Главное противоречие эпохи, которое рассматривалось в качестве источника развития международной системы, должно было “разрешиться” (в гегельянском смысле) победой коммунизма.

Советские ученые долгое время практически не уделяли внимание специфике отдельных политических теорий, в том числе неореализма. Считалось, что они обладают существенными изъянами в методологической и концептуальной основе, а потому их анализ не имеет большой научной значимости. Классификация американских авторов опиралась на идеологическую схему “либерал — консерватор” или вообще на публицистические определения: “реакционный аналитик”, “ястреб”, “дешевая патетика”[3].

В итоге таких неореалистов, как Дж. Миршаймер, Б. Поузен, С. ван Эвера, называли “умеренными либералами”[4], что представляется неоправданным. Они не были сторонниками постоянного наращивания военной силы, но при этом вовсе не отказывались от силы как определяющего основания политики. В анализе советских ученых принадлежность к направлению теории международных отношений отодвигалась на задний план или подменялась критерием оценки идеологических предпочтений, и тогда в ряду либералов от идеологии оказывались представители разных теоретических парадигм – как политического реализма, так и идеализма/плюрализма/либерализма. При этом американский “оппонент” представлял собой довольно аморфное собрание самых разных авторов без всякого соотнесения с уже сложившимися теориями международных отношений. Дополнительную путаницу вносит сложившееся употребление термина “либерализм” и для названия идеологии, и для парадигмы политической теории.

Немногие работы, в которых все же изучались отдельные аспекты реалистической традиции, имели преимущественно критический характер с позиций марксизма-ленинизма[5]. Авторы справедливо не соглашались с тезисом о том, что военная сила – решающий компонент могущества государства (хотя политика советского государства строилась по тому же принципу). Было показано, что обоснованием самодавлеющей роли силы для американских авторов послужили философия прагматизма, геополитика и учение Н. Макиавелли. Причем развитие идей Н. Макиавелли произошло однобоко: реалистами был сделан акцент на последовательную критику морального подхода в политике, который Макиавелли вовсе не отрицал. Он лишь указывал на исторический опыт своей эпохи[6].

Но критика не всегда была строго научной. Считалось, что концепция “баланс сил” создана для оправдания агрессивного внешнеполитического курса США. Термин “национальные интересы” советские авторы объясняли стремлением буржуазии “действовать на международной арене с позиции национального эгоизма”. Природа войны однозначно связывалась с агрессивностью капиталистической системы. В то же время государство социалистического лагеря не могло быть источником агрессии. Методология западной науки сводилась до философского плюрализма, который “отрицает возможность познания объективной истины”. Даже бурное развитие прикладных методов в политических науках в 1950—1970 гг., называемое “бихевиоральной революцией”, трактовалось как “кризис буржуазной методологии исторического познания”, “который вызван атмосферой широкого политического недовольства” в капиталистическом обществе[7].

Более основательно неореализм стали изучать уже после окончания холодной войны. Началось конструктивное обсуждение важнейших категорий, которые используют неореалисты: “национальный интерес”, “национальная мощь”, “угрозы безопасности”, “политика безопасности”, “баланс сил”, “гегемония”, “мировой порядок”, “полярность”, “стабильность”, “система и структура международных отношений”[8]. Правда, при бурном развитии отечественной политической науки сохраняется опасность эклектичного заимствования понятийного аппарата.

Российскими авторами обсуждались как общие теоретические взгляды неореалистов о природе международной политики, так и дискуссии по проблемам практической политики. Отмечалась ограниченность этой теоретической парадигмы, что не позволило ни дать убедительное толкование такому масштабному событию, как окончание холодной войны, ни указать причины эрозии власти современного государства, ни объяснить специфику региональных конфликтов, которые все чаще начинаются как внутригосударственные[9]. Как писал Э.А. Поздняков, неореализм обходит такую важную причину войн, как “существование в мире различных, часто несовместимых систем ценностей”[10]. В работе Н.А. Комлевой[11] дан анализ общих для геополитики и неореализма базовых концепций. Исследование О.Н. Новиковой посвящено трактовке концепции национальной безопасности в американо-британском неореализме[12]. В диссертации В.Н. Матяш[13] приводится типология политических теорий и теоретические источники современного американского интервенционизма и показано, что они получили свое обоснование именно в неореализме. Автор изучал концепции неореалистов по вопросам внешнеполитической стратегии в связи с дискуссиями внутри американского академического сообщества и политической элиты. В книге Т.А. Шаклеиной изучается эволюция внешнеполитической идеологии США в конце XX в., приводятся мнения представителей неореализма о проблемах безопасности, об особенностях международной структуры после окончания холодной войны, об идейных корнях политики по расширению НАТО на восток, о перспективах российско-американских отношений[14]. В монографии В.Н. Конышева изучены основные направления американского неореализма, а также взгляды неореалистов о роли силы и природе войны[15]. Особое место занимают работы А.Д. Богатурова, в которых структурные методы неореализма использованы для изучения истории международных отношений на примере Азиатско-тихоокеанского региона[16]. Л.Н. Гарусова[17] также рассматривает взгляды американских неореалистов на перспективы дальневосточной политики США в контексте российско-американских отношений.

Необходимо иметь в виду две особенности американского неореализма. Прежде всего эта теория не является однородной и эволюционирует по нескольким направлениям. Нередко как в западной, так и в отечественной литературе неореализм сводится до учения К. Уолтса, что представляется ошибочным. В неореализм входит целый ряд общих теорий:

– Главный постулат структурного реализма (К. Уолтс[18]) состоит в том, что международная политика государства в решающей мере зависит от структурных свойств всей международной системы. Международная структура имеет долгосрочный, универсальный и в определенной мере предсказуемый характер. Она создается реальной разнонаправленной политикой государств и выступает как набор отношений, или “ограничивающих условий”. Главная характеристика структуры – распределение силы (баланс сил), что и накладывает ограничения на политику отдельного государства. Все другие отношения считаются вторичными. Наиболее стабильной считается биполярная структура.

– Теория циклов (Дж. Моделски[19]) разворачивает международную политику во времени в виде циклов истории. Цикличность, выявленная из эмпирических данных с помощью количественных методов, выступает и как объективный закон, и как инструмент познания, позволяющий делать прогноз развития международной системы. Согласно теории, в течение каждого такого цикла происходит концентрация силы в руках государства-лидера, а затем ее постепенное перераспределение. Каждый цикл длится приблизительно одно столетие и завершается войнами за первенство между великими державами. Стабильность системы приходится на пик морского могущества лидера.

– В основе близкой по духу теории гегемонистской стабильности (Р. Гилпин[20]) лежат обобщения экономических исследований о тенденциях развития великих империй. Развитие международной системы определяется экономическим могуществом очередного государства-гегемона. Со временем гегемон приходит в экономический упадок и в результате войны утверждается новый лидер. Цикличность считается следствием экономического развития гегемона, а не объективным механизмом истории. Теория Гилпина не имеет ярко выраженного прикладного характера, как теория циклов.

– Историко-системное направление (П. Кеннеди[21]) развивается на стыке истории и теории международных отношений. С неореализмом его объединяет признание таких положений, как анархичность международной системы, решающая роль ведущих держав, конфликтность международной системы, закон баланса сил, идея цикличности развития. Данное направление – это попытка избавиться от недостатков, связанных с априорными положениями и дедуктивностью, которые характерны для вышеназванных общих теорий. Историко-системное направление привносит в неореализм принцип историзма, диалектическую связь общего и конкретного. Границы между причинами и следствиями, зависимыми и независимыми переменными не могут быть заданы жестко в силу закона всеобщей связи вещей и непрерывного развития.

– Нелинейный анализ мировой политики (Т. Червински[22] и др.) появился в результате взаимного интереса естественников и политологов-международников. В значительной мере эта теория представляет собой “технократическую” точку зрения из-за прямого переноса в сферу изучения политики понятий, чуждых гуманитарной науке. Нелинейный анализ показывает на имитационной (компьютеризованной) модели, когда и при каких обстоятельствах международная система находится на грани хаоса, чреватого потрясениями или глобальной войной. В основе научного мировоззрения авторов данного направления лежит постулат о том, что окружающий мир находится в состоянии не всегда предсказуемых изменений. Это означает, что международная система при одних и тех же исходных условиях может приходить в равновесие различными путями. Только случай может решить, какой из подобных сценариев будет реализован. В нелинейном представлении о мире связь явлений не обязательно пропорциональна и однозначна; причины и следствия не всегда можно выразить явно и предсказать; система как целое не сводится к сумме частей и их функций. Нелинейность означает, что события нельзя предсказать с заданной достоверностью, но в то же время в определенных пределах поток событий обладает свойством самоорганизации. При этом пределы предсказуемости подвижны.

Несмотря на разнообразие концепций и методов, неореализм представляет собой единую парадигму, обладающую общими базовыми постулатами о природе международных отношений: системное представление о международной политике; признание государства важнейшим актором; анархичный характер и конфликтность международной системы; концепция баланса сил[23]. К общим теориям примыкают частные, развивающие отдельные аспекты политики и не претендующие на ее полный охват.

Вторая особенность неореализма состоит в том, что его представители склонны использовать теорию в качестве универсального учения, применимого к различным историческим периодам и условиям. Это соответствует претензии неореализма выступать в качестве общей теории политики. Общие теории задают те рамки, в виде исходных постулатов, за которые исследователь старается не выходить при анализе практической политики. Конечно, не все согласятся с такой постановкой вопроса, ведь создается соблазн “притянуть” исторические события к априорным суждениям. Вместе с тем общая теория привлекает тех, кто хочет увидеть в истории и политике не только череду событий в их неповторимой специфике, но также и закономерности, которые проявляются в длительных периодах политического развития.

Примеров “универсалистского” подхода можно найти достаточно. В перспективе концепций неореализма М. Фискер интерпретирует политику европейских стран, начиная от феодализма и заканчивая формированием современной международной системы[24]. Сквозь призму концепции баланса сил Д. Пресс анализирует систему принятия внешнеполитических решений в Германии 1930-х годов[25]. В работах Дж. Снайдера, Дж. Миршаймера, М. Гальперина, Дж. Гэддиса, В. Блечмана, Л. Мортона в терминах неореализма изучаются военно-политические кризисы и войны XX в.[26] В статье К. Ойи дается интерпретация изменений в политике СССР в период перестройки. Окончание холодной войны, пишет он, не укладывается в положения неореализма, но частный случай из истории не может служить доказательством несостоятельности общей теории[27].

Опираясь на принцип универсализма своей теории, неореалисты подчеркивают, что после завершения холодной войны основные закономерности развития международной системы сохраняют свою силу. Дж. Миршаймер пишет о несостоятельности либеральных взглядов о самодостаточной роли международных институтов, а К. Лэйн – популярного тезиса о невоюющих либеральных демократиях[28]. Согласно неореалистам, достаточно скоро появятся новые сверхдержавы, а Европа вернется к новому противостоянию, но по другим разделительным линиям[29].

Как же неореалисты реагируют на ключевые проблемы мировой политики?

Сохранение американской гегемонии. Значительное внимание уделяется проблеме лидерства США. На повестку дня ставятся следующие вопросы: содержание, масштабы и последствия глобализации для международной системы, длительность американской гегемонии, создание для этого условий. Среди неореалистов нет единства мнений по данному вопросу.

Первая, “пессимистическая” точка зрения, основана на идеях структурного реализма. По К. Уолтсу, современная международная система сохраняет свои свойства: анархичность, суверенные государства и распределение силы как главный регулятор политических процессов. С ним солидарен Р. Гилпин, представитель теории гегемонистской стабильности. Усиление транснациональных тенденций экономического и политического развития, а также активизация негосударственных субъектов политики тоже не означают, что государство становится анахронизмом международной структуры[30]. Масштабы глобализации преувеличены, а случаи нарушения суверенитета не отменяют его в качестве организующего принципа международной системы[31]. Однополярность современной структуры – явление временное, а происходящее в Азиатско-тихоокеанском регионе (АТР) формирование новых центров силы свидетельствует о возвращении к состоянию многополярности[32]. О постепенной утрате статуса гегемона говорят сохраняющийся значительный торговый дефицит и низкий уровень внутренних сбережений[33]. Рост военных расходов США в 2005 г. приближается к 5% от ВВП, что влечет негативные последствия для экономики страны. Бюджет из профицитного стал дефицитным. Война против Ирака в 2003 г. и последующие события показали нежелание “старой Европы” оставаться, как прежде, в фарватере американской внешней политики.

Эту позицию подкрепляет мнение Дж. Линд: на фоне роста нового центра силы в АТР для США уготована роль великой державы, но не единственного лидера. Военный потенциал Японии недооценивается. По объему военных расходов в абсолютном выражении Япония находится на втором-третьем месте в мире. Военно-морской и военно-воздушные флоты примерно третьи в мире[34]. Менее чем за год Япония способна создать ядерное оружие. Несмотря на пацифизм и статью 9 Конституции, соображения безопасности могут привести к быстрому изменению военного статуса государства. Пока японское руководство предпочитает держаться “в тени” США. Еще одно государство, способное бросить вызов американской гегемонии – Китай. Дж. Киршнер[35] пишет, что вероятность вовлечения Китая в конфликты объективно растет. Об этом говорит рост расходов на военные нужды, который, по американским оценкам, превышает реальный уровень угроз его безопасности. Будущее американо-китайских отношений не имеет однозначной перспективы. Одни эксперты считают, что Китай все более сближается с США на почве взаимовыгодного экономического сотрудничества, другие – что он становится конкурентом сначала на региональном, а затем на глобальном уровне. Во всяком случае заметно увеличивается число публикаций по проблемным точкам политики Китая в АТР, программам развития его вооруженных сил, оценкам роста военного потенциала[36]. Американо-китайские отношения считаются нестабильными[37].

По Дж. Киршнеру, вектор мирового экономического развития также не способствует продолжительной гегемонии США. По мере интернационализации экономики государства будут стремиться поставить под свой контроль глобальный рынок, возвращая его к состоянию анархии. В глобальной экономике произойдет разделение на конкурирующие региональные блоки. Унификация Европы не приведет к полноценному политическому объединению. Продолжая тему объединения Европы, Дж. Грико предлагает неореалистическую трактовку Маахстрикского договора и перспектив дальнейшей интеграции[38]. Отдавая дань неолиберальным концепциям, он утверждает, что управление процессами регионализации, которые определяются не просто распределением силы, но также асимметричностью и взаимозависимостью развития, требует от США взвешенной экономической политики, а не диктата[39].

Сторонники другого, “оптимистичного” взгляда на американскую гегемонию считают ее основой нового мирового порядка. Они опираются на стратегию превосходства и расходятся со “скептиками” в оценке содержания и перспектив глобализации. Для них глобализация – это по существу другое название достигнутого превосходства США, а не объективная тенденция развития. Поэтому управление глобализацией подается как проблема внешней политики США, с которой будет считаться остальной мир: “весь остальной мир не смог бы выжить без американской экономики”[40]. “Считать беспрецедентную качественную и количественную концентрацию силы (в руках США. – К.В.) преходящим моментом было бы серьезной ошибкой”[41]. “Оптимисты” приходят к выводу, что Япония, Евросоюз и Китай в обозримом будущем не смогут бросить вызов США. Сохранению лидерства США будет способствовать удаленность от Евразии: любое государство столкнется сначала с политикой балансирования на региональном уровне еще до того, как сумеет бросить глобальный вызов.

Другие авторы, близкие к “неоклассическому”[42] направлению неореализма, говорят о вызревании нынешнего гегемонизма из исторических, политических и идеологических составляющих. Прежде всего положение лидерства дает США известную свободу политического маневра. Другая составляющая – это идеи мессианства, замешанные на кальвинизме и неоконсерватизме. Они сводятся к навязыванию остальному миру политической и экономической системы, близкой к американской. Американская модель рассматривается как наиболее эффективная, безопасная и стабильная. Наконец, третья составляющая – распределение силы, создающее однополярную систему. Исторически гегемонистские устремления не являются чем-то новым для США. Подобные условия складывались в 1890-е годы и тоже были связаны с определенным сочетанием внешнеполитических и внутриполитических факторов[43].

Кроме “пессимистов” и “оптимистов” есть третья группа ученых, занимающих промежуточную позицию. Они ставят во главу угла создание условий для ограниченного сотрудничества в рамках гегемонистской системы. О такой возможности говорят бесконфликтное становление американской гегемонии после окончания холодной войны и специфика системы безопасности в АТР, которая сложилась под влиянием США. В АТР гегемонизм принимал относительно мягкие формы: здесь длительное время не было крупных военных конфликтов между региональными лидерами именно благодаря американскому присутствию[44].

Объясняя, почему установление гегемонии США произошло без конфликтов между великими державами, Дж. Айкенберри пишет, что при либеральной демократии асимметрия силы способствовала не появлению новой конфронтации, а сотрудничеству через международные институты. Политику балансирования (и нарастания конфликтности) вызывает такое превосходство в силе, которое не получило оформления и легитимизации в рамках этих институтов[45]. Здесь Дж. Айкенберри достаточно близок к рассуждениям неолибералов о роли международных институтов в обеспечении безопасности.

Вполне логично, что сторонники ограниченного сотрудничества расценивают активную внешнюю политику США как конструктивный, положительный вклад в стабилизацию международной системы и укрепление безопасности. Правда, для того, чтобы нейтрализовать угрозы, исходящие от государств “оси зла” – Северной Кореи и Ирана, администрация Дж. Буша выбрала неудачную тактику. Ставка сделана на изменение их политического режима силой. Как замечает Р. Хаас, президент Совета по международным отношениям – одной из влиятельных элитарных политических организаций, “не трудно понять, почему… но есть одна проблема: маловероятно, что требуемый эффект получится достаточно скоро”[46]. Р. Хаас считает, что насильственная смена режима должна быть только дополнением к дипломатии и политике сдерживания. Близкую точку зрения разделяет С. Уолт: доминирование США должно восприниматься другими государствами как приемлемая форма отношений. Для этого необходимо умеренное использование военной силы, укрепление сотрудничества с союзниками и перестройка негативного имиджа Америки[47].

Новые угрозы безопасности. После терактов 11 сентября важное место в обсуждении угроз безопасности США занимает концепция асимметричной угрозы[48]. Под асимметричным нападением понимают использование силы, которое носит неожидаемый характер с точки зрения источника угрозы, выбора цели, средств и способов нанесения ущерба. Асимметричные угрозы как бы выходят за пределы уже сложившегося восприятия. Если говорить о средствах, то в отношении к США наиболее угрожающим считается применение химического и бактериологического[49] оружия из-за относительной простоты их получения и применения. Создание ядерного оружия требует более серьезного технологического обеспечения, оборудования, хранилищ, специальных материалов[50], а эффективное применение — современных средств доставки, систем управления и связи.

К особенностям асимметричного нападения относят и то обстоятельство, что противник не всегда может быть распознан. Поэтому, с американской точки зрения, стратегия устрашения часто не работает. В определении асимметричных боевых действий подчеркивается их отличительная черта: использование небольших тактических сил по принципу рычага с целью непропорционального воздействия на уязвимые места противника. Главная задача – подорвать политическую волю руководства США и достичь асимметричных стратегических целей[51].

Для нейтрализации этой угрозы США стали использовать упреждающие действия (preemption), что нашло отражение в “Стратегии национальной безопасности” и других официальных документах. В США активно обсуждают вопрос, можно ли трактовать превентивную войну как синоним упреждающих действий, или последние включают в себя также невоенный компонент. Дело в том, что если упреждающие действия могут носить легитимный характер, то превентивная война всегда за пределами закона. США, взявшие курс на односторонние действия, нуждаются в легитимизации превентивных действий, чтобы получать международную поддержку. Критика в адрес Дж. Буша-мл. со стороны неореалистов раздается не за саму концепцию упреждающих действий, а за то, что “Стратегия” не содержит четких критериев, которые бы позволили разграничить превентивные и упреждающие действия.

Интересно, что в процессе принятия решения об упреждающих действиях (в том числе превентивных ударах) администрация США берет в расчет не доказанные факты появления новых видов, скажем, биологического оружия, а предположения об их существовании. Они делаются на основе анализа стратегий противника, особенностей его политического, технологического и культурного развития. Опора на предположения, а не факты связана с тем, что доказательство новой угрозы может потребовать у спецслужб США нескольких лет. Белый дом считает это недопустимым с точки зрения обеспечения национальной безопасности[52].

Внимание неореалистов обращается к невоенным вызовам, поскольку их стали связывать с национальной и международной безопасностью: агрессивный национализм и неуправляемые миграции, загрязнение окружающей среды, конкуренция за природные ресурсы[53]. Стало очевидно, что чрезмерное сосредоточение на военной безопасности, характерное для периода холодной войны неоправданно. В обозримом будущем, скорее, невоенные вызовы способны привести к войнам. Подобные конфликты непредсказуемы в своем развитии, их сложно локализовать и в должной мере учесть последствия.

Как показали события последних лет, разжиганию войн способствует сама возможность мобилизации националистических настроений той или иной окраски. Причем агрессия может направляться как внутрь страны, так и вовне. Под агрессивным национализмом понимают стремление общественной группы, обладающей языковой и историко-культурной идентичностью и объединенной общей идеей, к борьбе за свое процветание путем отделения от остального общества (государства)[54].

Важное место среди вызовов безопасности занимают проблемы экологии. В годы холодной войны неореалисты не обращали на них особого внимания, и только в конце 1990-х годов они заговорили о синтезе экологической и политической мысли в виде “экополитики”[55]. Проблемы сохранения окружающей среды способны создать значительную внутриполитическую напряженность. В Китае, быстро развивающем свою экономику, причем в основном за счет экстенсивного использования ресурсов, уже назревают такого рода проблемы. Об этом говорит и серия крупных производственных аварий 2005–2006 гг. Социальная напряженность способствует либо укреплению авторитарного режима, либо провоцируют фрагментацию государства. С точки зрения неореалистов в обоих случаях внешняя политика Китая станет более конфликтной.

Неуправляемые миграции из экономически слабо развитых стран Азии и Африки обостряются на фоне проблем деградации окружающей среды. Развивающиеся страны обычно не имеют достаточных материальных, финансовых и научных ресурсов для регулирования природопользования. Быстрое истощение ресурсов сопровождается социально-экономическим кризисом. В странах, принимающих мигрантов, меняется этнический баланс, что также чревато ростом нестабильности, вызывая перегрузку экономики, ксенофобию и национализм.

Как отмечает М. Клэр, на фоне глобального обострения конкуренции за ресурсы, доступ к углеводородному сырью требует присутствия США в бывших советских республиках Средней Азии. Согласно официальной установке Вашингтона, большинство запасов газа и нефти Каспийского бассейна следует направить в страны Запада[56]. За этим стоит интерес в диверсификации источников энергии, т.е. создание альтернативы неспокойному Персидскому заливу. Тем самым достигается повышение энергетической безопасности США и их партнеров.

В долгосрочном плане в центре Азии решается также геополитическая задача: создание элемента глобального управления за счет военно-политического присутствия в стратегически важном регионе континента. Зона Каспия – место потенциального конфликта России и США. По мнению М. Клэра, пока нет оснований для его перехода в военную фазу: ни одна из сторон пока не имеет в регионе значительного военного присутствия. Но оба государства наращивают соответствующие усилия. Опасения вызывают локальные войны между государствами региона, в которые вольно или невольно будут вовлечены Россия и США. Потенциальная конфликтность региона оценивается как высокая. Кроме Каспийского региона войны за ресурсы вероятны в зоне Персидского залива, Южно-Китайского моря, в бассейне Нила, на Ближнем Востоке.

Нераспространение ядерного оружия. Спор о политике США по ядерному нераспространению неореалисты ведут в основном с неолибералами. К. Уолтс настаивает на стабилизирующей, сдерживающей роли ядерного оружия[57]. Он указывает на две ситуации. В первом случае, если два примерно равных государства обладают ядерным оружием, то они сталкиваются с повышенным риском такого возмездия, которое может означать полное уничтожение. Во втором случае, если только один из соперников обладает ядерным оружием, стратегия сдерживания значительно снизит вероятность войны. На системном уровне ядерное равновесие до сих пор поддерживается сохраняющимися огромными потенциалами США и России. В то же время проблема войны как таковой явно сместилась на “периферию”, а ядерным оружием обладают в основном великие державы, и его распространение происходит достаточно медленно. Государство, обладающее небольшим ядерным арсеналом (как Индия или Пакистан), едва ли попытается первым применить оружие против крупной ядерной державы.

К. Уолтс считает, политика однозначного нераспространения не будет достаточно действенной. Конечно, ливийский лидер М. Каддафи под давлением США отказался от программ по созданию оружия массового поражения. Но если некоторое государство видит в этом оружии единственную гарантию выживания, то его вряд ли удастся остановить. Подобный пример – Иран и Северная Корея[58]. Привлекательность ядерного оружия в том, что его создание относительно дешевле участия в гонке обычных высокотехнологических систем вооружений. Поэтому позиция США по нераспространению должна быть избирательной. Тем более, что в годы холодной войны и СССР, и США на практике придерживались именно такой тактики: США помогли стать ядерными державами Франции и Великобритании, а СССР – Китаю.

Правда, К. Уолтс сознательно не принимает во внимание те случаи, когда ядерное оружие попадает в руки негосударственных субъектов международной политики, например, террористических организаций. Это связано в первую очередь с дедуктивным характером структурного реализма, ориентированного на государственно-центричную модель международной системы. А что касается террористов, то, поскольку К. Уолтс их не относит к рациональным субъектам политики, структурная теория не может дать ответа о закономерностях их поведения.

Если все же перейти к практической политике, то, по оценке Дж. Перковича, в ближайшем окружении Дж. Буша-мл. преобладает мнение, что ядерное оружие не проблема сама по себе – проблему создают “плохие парни”, которые им уже обладают или стремятся получить. Тогда в борьбе против них “хорошие парни” должны быть свободны от ограничений на использование ядерного или другого оружия[59]. Такая позиция нашла отражение в Стратегии национальной безопасности США.

Как отмечает Дж. Дютч, политика США по ядерному нераспространению не отвечает новым угрозам, и это не случайно: она существенно не менялась, начиная с Б. Клинтона. Мало у кого вызывает возражение, что ядерные силы подлежат сокращению до оптимального уровня. Но важно обратить внимание на следующее. Сокращение для американцев вовсе не означает свертывания разработок по совершенствованию ядерных боеголовок, технологий тестирования и т.д., а как раз наоборот. Вместе с тем программы развития ядерного оружия должны сочетаться с политикой Вашингтона по нераспространению.

Только с учетом вышесказанного следует относиться к тезису Дж. Дютча о том, что США могли бы занять более уступчивую позицию по мерам взаимного контроля и запрета ядерных испытаний (например, временного)[60]. Он имеет в виду случаи, когда американские технологии позволяют обходиться без “натурных” испытаний, полагаясь на компьютерное моделирование. Поскольку другие государства не обладают сравнимыми возможностями, то США получают возможность увеличивать разрыв в качестве ядерных вооружений во время моратория.

Политика в отношении России. Как внутренняя, так и внешняя политика России оценивается неореалистами достаточно скептично. То же касается перспектив глубокого сотрудничества России и США по большинству направлений. Говоря о России, американские авторы возвращаются к тезисам об угрозе неоимперских амбиций Москвы на постсоветском пространстве, об установлении авторитарного режима в России, о “латентной” угрозе безопасности Европы, о неустойчивости российской демократии.

В работе Н. Макфарлэйна предлагается неореалистическая интерпретация внешней политики современной России[61]. Автор считает, что после 1996 г. принятие решений диктовалось принципами уже не либеральной, а реалистической парадигмы. В этом ключе объясняется политика России по консолидации ближнего зарубежья. В сфере внешней политики Россия находится перед выбором между политикой балансирования и следования в фарватере более сильного оппонента. Ресурсов для политики баланса сил у России нет. Она будет искать сотрудничества с Западом в той же мере, в какой будет происходить деградация политической власти.

Макфарлэйн замечает, что есть определенные пределы, за которые Россия не отступает. Она не желает сворачивать активность в бывших советских республиках; не отказывается от продажи оружия странам, враждебным США; занимает негативную позицию в отношении расширения НАТО; выражает несогласие с Западом по поводу развития конфликта на Балканах; не желает идти на территориальные уступки Японии по поводу так называемых северных территорий. На Западе ожидали гораздо более уступчивой политики Москвы. Автор предостерегает от упрощений в интерпретации российской внешней политики, от подгонки ее политики под те или иные теоретические положения. Россия внушает опасения в основном в связи с большими запасами ядерного оружия и утечкой технологий, которые могут иметь военное применение. Источником потенциальной опасности считается все еще достаточно мощный военно-промышленный комплекс России.

Что касается политики России в рамках СНГ и других организаций на постсоветском пространстве, то она считается неэффективной. Применительно к Центральной Азии это означает необходимость строить региональную систему безопасности и экономического сотрудничества под эгидой США[62]. После распада СССР главная цель США в регионе – укреплять новые государства, но так, чтобы не допустить возвращения сюда российского влияния.

Судя по всему, это окажется непростой задачей для США. Во-первых, в случае долгосрочного присутствия США придется решать региональные проблемы (спорные границы, безопасность, распределение водных ресурсов, слабость экономики, поиски новой идентичности) и столкнуться с противодействием Китая и России. Американские планы расширить влияние на Среднюю Азию своего союзника, Турции, оказались нереальными[63]. Во-вторых, создание военных баз и другие формы сотрудничества ставят США перед необходимостью сближения с авторитарными режимами (Казахстан, Узбекистан, Туркмения, Пакистан). В итоге администрация США вынуждена совмещать противоречивые шаги: поощрение демократии, с одной стороны, и авторитаризма – с другой. “Защита демократии по всему миру” – главный лозунг Дж. Буша-мл. превращается в инструмент защиты национальных интересов США, что делает их внешнюю политику столь непопулярной[64].

Стратегия внешней политики США и обеспечение безопасности. В работах Р. Хааса, Дж. Айкенберри, М. Брауна, С. Миллера, С. Линн-Джонс, Э. Кэпстейна, Ч. Крокера, Ф. Хэмпсона, С. Стэдмана, Д. Бимэна, Дж. Грина, З. Хэлизада, И. Лессера, Б. Поузена, Г. Саммерса обсуждаются варианты внешнеполитической стратегии (их продолжением стала военная доктрина “превентивной обороны”[65]); модели военных доктрин будущего; перспективы сохранения лидирующих позиций США; пределы сотрудничества США с другими государствами; угрозы региональной и глобальной безопасности; условия стратегической и региональной стабильности; критерии военного вмешательства США за рубежом[66].

Неореалисты предлагают несколько вариантов будущей стратегии США: неоизоляционизм, выборочное участие и превосходство. Идеи неореалистов-сторонников концепции превосходства нашли отражение в Национальной стратегии по борьбе с терроризмом[67] и Национальной стратегии безопасности[68]. Споры между неореалистами вызывают многие внешнеполитические шаги Дж. Буша-мл.: Стратегия национальной безопасности, выход из договора по ПРО от 1972 г., интервенция в Ираке в 2003 г., игнорирование СБ ООН при использовании военной силы[69].

По мнению “пессимистов”, стратегия превосходства чревата эффектом перенапряжения сил, когда расширение обязательств США перестанет соответствовать их реальным возможностям. Если эта стратегия пока оправдывает себя, то в будущем все равно следует иметь в виду объективную тенденцию к появлению новых претендентов на лидерство. Тем более, это касается операций типа “Шок и трепет” в Афганистане, которая была адресована не только террористам, но и всему миру. Как пишет Дж. Гэддис, подобные потрясения вовсе не создают устойчивый мировой порядок, который хотели бы построить США. Для этого требуется совсем иное – кропотливая созидательная работа[70]. На таком фоне обсуждаются различные варианты политики неоизоляционизма и выборочного участия, которые более предпочтительны с точки зрения политических, экономических и военных ресурсов, которыми располагают США[71].

Конкуренция за лидерство со стороны других государств, о которой говорят неореалисты, означает, что начнется политика балансирования в отношении США. Почему этого не происходило до сих пор? Р. Пэйп выделяет несколько факторов: во-первых, сама по себе эта политика реализуется неравномерно, медленно и сопряжена с высокими рисками; во-вторых, США не стремились к созданию империи в смысле присоединения территорий. В XX в. их стратегия сводилась скорее к тому, чтобы не допускать доминирования какой-либо одной державы в стратегически важных регионах мира, чем к собственному доминированию. Конечно, с такими оценками можно поспорить. Но важно иметь в виду, что подобные стереотипы восприятия внешней политики весьма устойчивы в американской элите.

Многим проблема США видится в том, что администрация Дж. Буша-мл. своими агрессивными и односторонними действиями портит репутацию “доброго” гегемона и тем ускоряет проявления политики балансирования, которые стали заметны с 2002 г. Например, попытки представить превентивную войну “нормальным” явлением и законным правом США провоцируют к таким же действиям другие страны. Они стимулируют терроризм и затрудняют политику нераспространения оружия массового поражения.

В целом практическая политика Белого дома страдает упрощенным толкованием и других проблем. Например, связь экономического процветания с демократией понимается слишком прямолинейно. Еще С. Липсет, автор этой идеи, предостерегал от универсализации своего тезиса: закономерность проявилась в европейских странах при конкретно-исторических условиях. Современные автократические режимы вполне сочетаются с экономическим ростом, как показывает опыт Китая и России. Проблема международного терроризма также не связана напрямую с типом режима[72]. К этому можно добавить, что проведение выборов в каком-либо государстве – это еще не свидетельство его демократизации и отхода от автократии.

Ожидается, что в ближайшей перспективе балансирование примет “мягкие” формы, т.е. дело не дойдет до создания антиамериканских военных блоков и военно-политической конфронтации с ведущими державами. Среди инструментов “мягкого” балансирования Р. Пэйп называет использование международных институтов, экономическую политику и дипломатию. Например, Турция отказалась предоставить территорию для переброски и развертывания американских войск накануне вторжения в Ирак в 2003 г. Такое противодействие увеличивает внешнеполитические издержки и уменьшает количество государств, которые согласятся открыто сотрудничать с США в будущих военных акциях. Возможны потери в экономической сфере, например, если Европа начнет платить за нефть в евро, а не в долларах[73].

“Оптимисты”, сторонники стратегии превосходства, среди которых особенно выделяется фигура У. Уолфорса, считают тезис о “мягком” балансировании некорректным. У. Уолфорс пишет, что порой «аналитики склонны трактовать едва ли не любое поведение [государств], которое создает сложности американской внешней политике, “мягким” балансированием»[74]. Объяснение этому можно найти просто в несовпадении экономических и политических интересов, но за этим вовсе не обязательно стоит стратегия балансирования. К примеру, несогласие России с военной интервенцией США в Ираке связано не с намерением противодействовать американскому гегемонизму, а с надеждами вернуть государственный долг, который при С. Хусейне составлял около 8 млрд долл. Позиция Франции по Ираку также вызвана внутриполитическим фактором – это большое количество мусульманского населения. Поэтому для У. Уолфорса концепция “мягкого” балансирования это, скорее, ожидание возможного будущего, чем реальность. По его мнению, в действительности этим термином называют обычные политические сделки, а вероятность серьезного конфликта между великими державами по-прежнему очень низкая.

Стоит обратить внимание на оценки американских экспертов из РЭНД-корпорейшн, согласно которым регион Персидского залива будет зоной постоянных конфликтов, пока в большинстве арабских государств не установятся либерально-демократические режимы. Но поскольку такая эволюция маловероятна в ближайшем будущем, перспективы на стабильность в этом регионе также невелики. Отсюда возникают проблема стратегии США в регионе: с одной стороны, соблазн контролировать самые большие запасы дешевой нефти, с другой – постоянное участие в военных конфликтах по типу так называемых внутренних войн. Безопасность в зоне Персидского залива определяют три составляющие: ядерные программы Ирана, отношения в треугольнике силы Иран – Ирак – Саудовская Аравия, политика просаудовской региональной организации сотрудничества стран залива (Gulf Cooperation Council). Поражение режима Хусейна в Ираке не отменяет этот механизм, который диктуется геополитическими факторами, а не характером режима в Ираке[75].

Борьба с международным терроризмом. Серьезное внимание американские эксперты уделяют угрозе международного терроризма. Террор становится более жестоким и приводит к массовым жертвам. Если прежде преобладали политические мотивации, и акции носили направленный и локализованный характер, то теперь мотивы меняются от мессианства и мученичества за веру до слепого мщения окружающему миру. “Терроризм катастроф”[76] выделяют из чисто военного спектра угроз в особую статью, требующую комплексного решения, как видно из пересмотра системы обеспечения внутренней безопасности США и создания соответствующего министерства[77].

Однако неореалисты считают, что терроризм – явление временное и не меняет сущность международной политики[78]. Речь идет о выработке адекватной стратегии борьбы с новыми угрозами, в число которых и входит терроризм. В ее основе – сужение круга “несостоявшихся” (failed) государств[79], которые подпитывают терроризм уже своим существованием[80]. В борьбе с терроризмом предлагается сделать акцент на одностороннюю политику и упреждающие действия (в том числе военные). Действия же в рамках коалиций признаются целесообразными лишь в случаях, когда руководящая роль в них принадлежит США[81].

Как отмечает Э. Кордесман, эффективная борьба против терроризма требует укрепления руководящей роли государства. Американское общество не должно идти на поводу у СМИ и опросов общественного мнения. Борьба должна носить постоянный и настойчивый характер. Наносимые удары должны настигать тех, кто действительно виновен в совершении теракта. Однако вопрос об уничтожении террористов не столь однозначен, так как не уничтожает корней этого явления. Кроме того, в отношении союзных государств, на территории которых находятся террористы, нельзя использовать военную силу.

Кстати, террористов, попавших в руки США, не рекомендуется выдавать международным судам, чтобы не допускать ситуации, когда показания спецслужб попадают на форум открытого обсуждения и вместо действия получаются долгие дебаты. Последние порождают образы мучеников и способствуют захвату террористами новых заложников[82]. Видимо, эта позиция объясняется и тем, что в перспективе международный терроризм способен стать новым способом ведения войны между государствами, и США готовятся к такому повороту. Как отмечает эксперт РЭНД-корпорейшн Б. Дженкинс, терроризм можно использовать для провоцирования международных инцидентов; для создания атмосферы страха в другом государстве; для того, чтобы вынудить другое государство отвлечь значительные ресурсы и силы на защиту общества; для разрушения морально-политического единства общества и проведения акций саботажа[83].

Эксперты соглашаются, что борьба с международным терроризмом продлится не годы, а десятилетия. На практике эта борьба все еще ведется не системным методом, а по принципу “поймать или уничтожить”. Но как быть в случае, когда радикальное движение “Хамас” побеждает на демократических выборах в парламент Палестины в 2006 г.? Это событие повергло в полную растерянность и Евросоюз, и США. Силовая тактика не поможет и в случае с организацией “Хесболла”, спонсорами которой считаются Сирия и Иран. Д. Бимэн из РЭНД-корпорэйшн полагает, что более действенным будет не прямой, а косвенный удар. Вполне понятно, почему интервенция Израиля против Ливана, начавшаяся летом 2006 г. с целью уничтожения этой организации, находит поддержку в Вашингтоне. Но это не самый удачный выбор в борьбе с “Хесболлой”. Еще в 2003 г. Д. Бимэн пояснил почему: в отличие от Аль-Кайды “Хесболла” является авторитетной в арабском мире социально-политической организацией. Поэтому главные усилия следует направить на то, чтобы принудить государства-спонсоры отказаться от ее поддержки. Необходимо лишить эту организацию популярности и политического влияния в регионе. Только при этих условиях военный разгром инфраструктуры и уничтожение ее лидеров принесет желаемый успех[84].

Оккупация Ирака в 2003 г. и ее последствия. Большинство неореалистов считают, что администрация Дж. Буша-мл. приняла ошибочное решение, неверно оценив угрозы со стороны режима С. Хусейна и последствия интервенции. Имела место предвзятая оценка сведений, получаемых по линии разведывательных служб США. Аналитические доклады, которые не соответствовали ожиданиям Белого дома, попросту откладывались в сторону[85]. Еще в октябре 2002 г., после заявлений президента Дж. Буша-мл. о растущей угрозе США со стороны Ирака, директор ЦРУ Дж. Тенет докладывал Конгрессу, что Хусейн не будет применять оружие массового поражения, если США его не спровоцируют или не поставят в безвыходное положение[86]. Ошибки администрации объясняют упрощенным пониманием международных проблем, которое сложилось в администрации Дж. Буша-мл. Увлечение собственным превосходством порождает иллюзию, что если США и не могут решить какую-то проблему – это только от нерешительности или недостаточного внимания к ней[87]. Поэтому интервенция в Ираке расценивается американскими экспертами не как упреждающие действия, а как превентивная война[88], которая не имеет легитимных оснований и способствует изоляции США на международной арене[89].

Р. Беттс отмечал накануне интервенции, что политика сдерживания С. Хусейна не исчерпала себя. Менее рискованно было бы продолжать санкции и обрабатывать общественное мнение Запада. Можно было прибегнуть к “квазивойне”, оккупировав курдские территории на севере Ирака, давно уже неподконтрольные С. Хусейну. Отсюда возможна поддержка иракской оппозиции или подготовка последующего вторжения[90]. Несмотря на критику, неореалисты в конечном счете оправдывают превентивные военные действия США как необходимые для обеспечения национальной безопасности. Из соображений безопасности им пришлось пренебречь и образом “глобального полицейского”.

Политика США по демократизации Ирака все более заходит в тупик. США оказались перед малоприятной перспективой – надолго оставить здесь свои войска, да еще и привлекать к этой миссии союзников. В случае вывода войск на фоне политического хаоса им грозит полная “потеря лица” в арабском мире, а военная победа будет обесценена[91]. Утрачен будет и контроль над иракской нефтью. У Дж. Буша-мл. фактически нет внятной стратегии по Ираку. Он явно рассчитывал на поддержку интервенции со стороны великих держав постфактум, но ошибся[92].

Предлагаемые экспертами варианты выхода из трудного положения тоже выглядят неубедительными. Среди прочих мер призывают создать единую разведывательную сеть из самих иракцев для проникновения в различные военные формирования. За американцами останется общее наблюдение за разведывательной деятельностью. По замыслу А. Крепиневича, сочетание возможностей этой разведки (что само по себе очень сомнительно[93]) и контактов с лидерами различных племенных и религиозных группировок “с большей вероятностью приведут к тому, что курды, сунниты и шииты поддержат идею единого, независимого и демократического иракского государства”[94]. То есть А. Крепиневич считает, что вся проблема лишь в том, чтобы объяснить иракцам преимущества политического единства и демократии. Хотя определенные надежды и связывают с созданием в Ираке механизма выборной власти, все же более адекватным представляется мнение Дж. Гэддиса, который пишет, что “сунниты, шииты и курды создали баланс антагонизмов”, причем антиамериканской направленности. Не исключая полный провал, Дж. Гэддис призывает подготовить стратегию плавного ухода США заранее, помня о других способах влияния на ситуацию на Среднем Востоке и других международных проблемах. Не следует делать из Ирака “единственные линзы, через которые США смотрят на регион или весь мир”[95]. Можно предположить, что в таком случае Ирак ожидает хаос междоусобной войны и быстрый распад на части.

Уроки, которые предлагает извлечь Дж. Гэддис, состоят в том, чтобы принять меры по убеждению партнеров в необходимости превентивных действий США, а в долгосрочном плане работать над механизмом легитимации подобной политики. Операция в Ираке должна рассматриваться администрацией Дж. Буша-мл. как исключение из правила. Военно-политические цели должны впредь озвучиваться точно и ясно, чтобы не было оснований для неопределенности и двусмысленности. В то же время сами по себе превентивные действия будут необходимы до тех пор, пока не решена проблема уязвимости системы безопасности государства[96].

Перспективы военно-силовой политики США. Они связаны с вопросами о том, как оценивать мощь государства с учетом новых угроз безопасности, военно-политическими уроками последних военных кампаний, характером ожидаемых войн.

Книга Э. Теллиса посвящена новым подходам к измерению национальной мощи[97]. В ней подчеркивается, что в постиндустриальную эпоху мощь государства должна оцениваться не только на базе привычных атрибутов государства. В частности, американской разведке необходимо обращать особое внимание на показатели инновационной деятельности, умение использовать знания и особенности общественных институтов. Лишь в комплексе все эти показатели отражают способность государства к воспроизводству фундаментального элемента международной политики – эффективной военной мощи. Сама военная мощь рассматривается как сочетание стратегических ресурсов и умения их использовать.

В работах представителей военных и научных центров, имеющих неореалистическую ориентацию, изучаются характер будущих войн, роль отдельных видов и родов вооруженных сил, особенности военной стратегии и тактики, проблемы и перспективы развития вооруженных сил США в рамках концепций “информационной войны” и “революции в военном деле”[98]. В Пентагоне стратегическое планирование военных операций ориентируется на охват широкого спектра возможных задач в любом регионе мира. Для успешного противостояния новым угрозам в июне 2003 г. США провозгласили амбициозную программу радикальной реформы вооруженных сил[99], которая призвана решить целый комплекс задач, связываемых с войнами “информационной эры”[100].

Сегодня для Запада война становится вполне приемлемым выбором в политике со странами “третьего мира”[101]. Американские эксперты обращают особое внимание на так называемые внутренние войны, которые легко пересекают государственные границы[102]. Прогресс в военном деле способствует укреплению мнения, что в этом случае на место войны по Клаузевицу приходит “управляемый” локальный военный конфликт с минимальными военными и косвенными потерями[103]. Более радикальный взгляд предполагает даже разработку принципиально новых, “постклаузевицианских стратегий”[104]. Естественно, далеко не все реальные конфликты управляемы. Во время операции в Афганистане США не удалось избежать больших потерь среди мирного населения, хотя противник был значительно слабее и не обладал оружием массового поражения[105]. В вооруженных конфликтах локального характера США все чаще предпочитают использовать силы специального назначения, которые приспособлены для так называемых нетрадиционных войн. Американские военные эксперты прогнозируют, что “в ближайшее десятилетие подобные миссии приобретут первостепенное значение”[106].

Значительный интерес представляет собой анализ политики США и их союзников в отношении крупнейших кризисов и войн последних лет[107]. Авторы пишут, что Запад занял неконструктивную позицию в отношении С. Милошевича, прибегнув к политике ультиматумов, которая не могла закончиться ничем иным, кроме войны. Это привело к расколу между союзниками и ухудшению российско-американских отношений. А. Джордж развивает концепцию принуждения через дипломатию (coercive diplomacy). Ее суть состоит в том, чтобы склонить политического оппонента прекратить агрессию, “а не бить дубинкой, чтобы остановить”[108]. От угрозы и шантажа эту дипломатию отличает стремление добиться понимания противником негативных и неотвратимых последствий.

Анализ современных военных операций интересен тем, что в них отрабатываются новые концепции ведения современной войны и обобщается конкретный военно-политический опыт[109]. Уроки, которые американцы извлекли из афганской кампании, состоят в следующем. Тенденции развития военного дела требуют опережающего развития информационного обеспечения. Успех действий спецназа и ЦРУ показал важность индивидуальной подготовки военного персонала[110]. Необходимо совершенствовать мобильные возможности войск и повышать скорость их развертывания.

Главной неудачей кампании считается тот факт, что верхушке террористов Аль-Каиды удалось скрыться. Чтобы перекрыть их отход в Пакистан, было необходимо перекрыть примерно 100—150 дорог в 25-мильной зоне, для чего требовалось перебросить в горы около 3 тыс. американских солдат. Однако Пакистан неохотно предоставлял свои базы и аэродромы для этой миссии, да и министр обороны Д. Рамсфельд опасался больших потерь[111].

В работе С. Биддл отмечается, что успехи афганской операции не должны сделать из нее модель войны будущего “по-американски”. Современное высокоточное оружие и новейшие технологии не дают гарантию победы, а победа, как и прежде, складывается из сочетания огневого поражения и маневра. Талибы не ждали расправы, они быстро начали адаптироваться к американским атакам. Всего через несколько дней они научились маскировать технику подручными средствами[112], использовать для этого особенности горной местности, применять тактику рассредоточения сил. Во время контратак талибам удавалась оставаться незамеченными до тех пор, пока они не открывали огонь по американским позициям с расстояния 100—200 м. Во время операции “Анаконда” в марте 2002 г. американской разведке, которая использовала все преимущества беспилотной техники, космических спутников, радаров, тепловых сенсоров, оборудования для прослушивания переговоров удалось обнаружить менее половины огневых позиций талибов. Они оказывали серьезное сопротивление и после массированных бомбежек, и после применения против них высокоточного оружия[113].

Интервенция в Ираке (2003) показала, что эффективность реформ, проводимых в вооруженных силах США, продолжает давать положительные результаты. Численность войск по сравнению с 1991 г. была снижена более чем вдвое, для проведения операции понадобилось вдвое меньше времени (хотя задача была более сложная). Боевые потери оказались ниже на две трети, а стоимость кампании составила четверть от предыдущей. Успех операции зависел и от технической возможности получать в режиме реального времени полную картину боя. В сочетании с относительно высокой самостоятельностью командиров это привело к опережению противника в принятии решений. Иракское управление войсками, напротив, было сверх централизовано, что лишало командиров оперативности и самостоятельности. Как считает М. Бут, С. Хусейн еще и сознательно ограничивал взаимодействия между подчиненными генералами, опасаясь их сговора с целью измены. Основной урок на будущее для США состоит в том, что упор следует делать на совместное использование различных видов войск (joint operation), а не уповать, например, на авиационные бомбежки[114].

Что касается условий использования вооруженных сил за рубежом, то единой точки зрения среди неореалистов нет. Сторонники умеренной внешней политики настаивают на сворачивании военного присутствия за рубежом, сосредоточившись на контроле морских коммуникаций. Адепты стратегии превосходства настаивают на сохранении военного присутствия в Европе, Восточной Азии и Персидском заливе. Нет единства и по поводу превентивных действий, на которые сделан акцент в Стратегии национальной безопасности США от 2002 г.[115]

Развитие НАТО. Судьба НАТО как военного блока у многих экспертов и политиков вызывает вопросы, на которые нет однозначного ответа. Тенденция к падению значимости этой организации связана с двойственной позицией США: с одной стороны сохранить военно-политический блок, с другой – приспособить его к выполнению более широкого, невоенного круга задач. Вступление новых членов, не имеющих средств на модернизацию армий, и разногласия с западноевропейскими союзниками объективно делают блок менее управляемым. Поэтому неудивительно, что среди американских неореалистов тоже нет единства мнений по НАТО.

Возможные перспективы развития НАТО описаны в работах Р. Арта, Р. Асмуса, Дж. Симона, С. Ларраби, Б. Рассета, А. Стэма, Р. Хантера, а также в ежегодных выпусках “Стратегические оценки” Института национальных стратегических исследований при Университете национальной обороны[116]. Окончание холодной войны поставило на повестку дня вопрос о реформировании военного альянса.

Согласно наиболее радикальному взгляду, отвечающему стратегии превосходства, самоустранение США от функции лидера ведет к эффекту “вакуума власти” и негативным последствиям. Произойдет рост нестабильности в международных отношениях[117]. В перспективе у США может достаточно быстро появиться соперник: возможно глобальное противостояние на уровне ядерных стратегических сил США, Китая и России[118]. Следуя такой логике, США “обязаны” выполнять роль глобального лидера, а НАТО – один из главных инструментов этой политики.

Специалисты из Университета национальной обороны тоже считают, что НАТО – это необходимый гарант демократических режимов в Восточной Европе, противовес возрождению мощи России, а также важный инструмент для сохранения американского влияния в Европе. Россия внушает опасения из-за того, что она остается единственной европейской державой, все еще способной с помощью военной силы изменить политическую ситуацию на континенте. В этом смысле говорят о “латентной угрозе” со стороны России не только Европе, но также странам Балтии и СНГ[119].

Более умеренные оценки еще в начале 1990-х годов были озвучены некоторыми экспертами РЭНД-корпорейшн[120]. Они призывали к более тесному сотрудничеству с Россией в обеспечении европейской безопасности, направленному на “мягкое”, бесконфликтное выдавливание России и одновременное расширение альянса.

Интервенция в Ираке в 2003 г. и возникшие по этому поводу серьезные разногласия между союзниками по НАТО с новой силой обострили споры об эволюции альянса. По оценке Р. Асмуса, действия администрации Дж. Буша-мл. вообще привели к “коллапсу Атлантического альянса”, который выразился не только в падении авторитета США, но и в том, что теперь союзникам по блоку необходимо сформулировать новые цели и новую стратегию. Р. Асмус ведет речь о дальнейшем расширении стратегических задач НАТО в направлении востока: совместной политике в регионе Черного моря, на Кавказе, на Каспии и в Центральной Азии. В свете сегодняшних главных угроз (терроризма и враждебных государств) в качестве объединяющей Европу и Америку идеи предлагается создание в рамках Евросоюза “Управления по внутренней безопасности”[121]. Идею консолидации на новых политических основаниях разделяют и другие авторы[122].

Хотя НАТО отводится важная роль в новой системе безопасности в Европе и за ее пределами, эта организация приспосабливается для выполнения широкого круга задач. В перспективе роль НАТО многим видится в том, чтобы постепенно военный альянс становился инструментом евро-атлантической интеграции в самом широком смысле слова. Для этого Р. Хантер предлагает создать еще одну, невоенную организацию сотрудничества, которая имела бы тесные связи с НАТО и органично ее дополняла. Это позволит облегчить координацию совместных военных и политических действий. Для того чтобы НАТО действовала эффективно за пределами Европы, европейским партнерам США придется также провести глубокую модернизацию вооруженных сил[123], что означает значительное повышение военных расходов.

Видимо, при отсутствии прямых военных угроз это трудно выполнимая для европейцев задача. Кроме того, в Евросоюзе не сложилось единого понимания общей политики безопасности, что тоже снижает потенциал его эффективного взаимодействия с НАТО. Развитие любой альтернативной организации, не подчиненной НАТО, будет противоречить интересам США. В случае самостоятельного решения европейцами использовать военную силу США в соответствии со статьей V Устава НАТО окажутся в двусмысленном положении: не участвуя в принятии решения, они должны будут выступить на стороне союзников.

Можно подвести итог, что снижению эффективности НАТО как военной организации способствует не только несоответствие этой организации современным условиям, но и политика США. Американские ученые Р. Такер и Д. Хендриксон справедливо отмечают, что Вашингтон часто игнорирует международное право и обращается к международным институтам только тогда, когда они готовы действовать в полном соответствии с намерениями самих США[124].

Что касается дальнейших отношений России и НАТО, то о полноправном участии в этой организации не идет речи. Максимум, что планируется позволять России – совещательный голос, но не участие в решениях. Какие же выдвигаются аргументы? По американским оценкам, российские вооруженные силы “слишком деградировали, чтобы соответствовать высоким натовским стандартам”. Стоимость адаптации России слишком высока по сравнению с пользой от ее вступления в альянс. Экономический потенциал России, сравнимый с Бразилией, не позволяет ей в значительной мере ни ухудшить, ни улучшить возможности НАТО. Экономика, политическая система и степень коррумпированности власти современной России также не соответствуют западным стандартам. Пожалуй, наиболее весомый довод связан с тем, что Россия не может быть лояльным союзником Запада, а ее реальный интерес – блокировать расширение НАТО. Причем это не зависит от официальной риторики Москвы. Вхождение России в альянс будет сопровождаться потерей его управляемости из-за ожидаемой политики балансирования со стороны России.

Вместе с тем эксперты видят и возможный плюс от присоединения к альянсу — усиление контроля над ядерным арсеналом России, после того как соответствующее командование будет интегрировано в систему НАТО. Это значительно удешевит разведывательную деятельность США в России и решит проблему возможной утраты контроля над ядерным оружием со стороны российского руководства. В долгосрочном плане предлагается политика медленного расширения НАТО. Слишком быстрое движение на восток способно спровоцировать Россию на антизападный альянс с Китаем, который в ближайшей перспективе стоит перед выбором: эволюция в сторону изоляционизма или сближение с Западом[125].

Есть и другие точки зрения на судьбы НАТО, которые принадлежат представителям академической среды. Основатель структурного реализма К. Уолтс утверждает, что после того как мир перестал быть биполярным, НАТО не способна выполнять какой-либо конструктивной роли. Логика концепции баланса сил диктует, что коалиция победителей разваливается тем быстрее, чем решительнее одержанная победа. Сегодня превосходство США приводит к тому, что другие государства, в том числе союзники в годы холодной войны, все более отдаляются. Набирающая мощь Германия будет все более тяготиться членством в НАТО, возвращая себе роль европейского лидера. Она сближается с Восточной Европой и Россией, а в России растет интерес к сотрудничеству с Германией на западе и Японией на востоке[126]. Это создает вектор евразийского конструктивного взаимодействия, в который НАТО никак не вписывается.

Итак, один из центральных вопросов международной политики – дальнейшие перспективы американского гегемонизма – не имеет однозначного ответа. В связи с темой лидерства следует отметить, что внешнеполитические инициативы Дж. Буша-мл. опираются на узкий спектр идей из того множества, который предлагает современный неореализм. Оказались востребованы идеи лишь тех экспертов, кто склонен к рецептам силовой политики эпохи Р. Рейгана. Многие другие представители неореализма критикуют столь сильный акцент американской администрации на принципы односторонности политики и превентивных военных действиях. Они отмечают упрощенное видение международной политики администрацией Дж. Буша-мл. Это касается формулирования задач, средств их достижения и прогнозируемых последствий. Считается, что сегодняшний внешнеполитический курс США не только не способствует сохранению лидерских позиций, а наоборот, стимулирует политику балансирования со стороны великих держав и неоправданно увеличивает издержки внешней политики.

Многие неореалисты считают, что их наработки не востребованы политиками Вашингтона в должной мере, с чем трудно не согласиться. На наш взгляд, в академическом сообществе наблюдается рост популярности стратегии избирательного участия и различных версий неоизоляционизма в качестве альтернативы стратегии превосходства. Это усилит тенденцию к пересмотру американской политики в отношении Ирака, Афганистана и Ирана. Конечно, критика неореалистов не означает, что они считают внешнеполитическую стратегию США принципиально ошибочной. Речь идет об оптимальном выборе средств, обеспечивающих сохранение лидерства. В настоящее время за достижение стратегических целей Америке приходится платить слишком большую цену.

Изучение неореализма имеет серьезные перспективы. Скорее всего, неореализм как научное мировоззрение сохранит свое влияние на власть, причем независимо от того, республиканцы или демократы придут к власти в США на следующих выборах. Известно, что неолибералы и неореалисты имеют много общего в вопросах военно-силовой политики.