Американские рабовладельцы о себе: легенды и реальность

И.М. Супоницкая

Долгое время их представляли по роману Г. Бичер-Стоу “Хижина дяди Тома”, жестокими и алчными, пока в 1930-е годы не появились более привлекательные и человечные персонажи “Унесенных ветром” М. Митчелл. Однако оба романа — лишь версии легенды о старом Юге: первый – северная, второй, более близкий к реальности, — южная. Каковы же были рабовладельцы? Прежде всего разные. Попытаемся по дневникам, воспоминаниям и документам представить их образ жизни, интересы и взгляды, проследить их судьбы.

Общество Юга отнюдь не являлось исключительно плантаторским, рабовладельческим, а скорее фермерско-плантаторским. В 1860 г. насчитывалось 395 тыс. рабовладельцев, что вместе с семьями составляло четверть белого населения региона. Но подавляющая часть (72%) имела до 10 рабов (более половины — до 5), это в основном фермеры, поскольку часто трудились вместе с рабами на поле. Плантаторы, владельцы 20 и более рабов (столько необходимо для организации прибыльной плантации), составляли 12% рабовладельцев (46,3 тыс. человек), а крупных плантаторов (50 и более рабов), о которых писала М. Митчелл, насчитывалось всего 10,7 тыс.[1] Иными словами, писательница познакомила нас лишь с жизнью элиты Юга, хотя именно плантаторы, несмотря на малочисленность, оказали решающее влияние на жизнь региона. Они производили основную часть плантационных культур и владели половиной всех рабов[2].

Помимо плантаторов и фермеров в качестве прислуги рабов держали купцы, промышленники, люди свободных профессий (врачи, юристы, учителя). В 1830 г. на Юге проживали также 3775 черных рабовладельца, в основном в Луизиане, Южной Каролине, Виргинии и Мэриленде. 8-я перепись 1860 г. отметила как новую черту рабовладение среди индейцев западнее Арканзаса. Наибольшее число рабов у чероков (384 рабовладельцам принадлежали 2504 раба), у самого богатого – 57. Двое из племени криков владели 75 рабами каждый[3].

В отличие от плантаторов мелкие рабовладельцы оставили немного документов; они редко обращались к дневнику, писали письма, хранили деловые бумаги. Тем ценнее дневник Дэвида Хэрриса из Южной Каролины, который он вел целых пятнадцать лет (1855–1870), что свидетельствовало о настойчивости и усердии его владельца. Дневник Дэвида — не запись впечатлений и размышлений, а скорее бухгалтерская книга, включавшая и личные заметки. Он считал, что отчет о хозяйстве пригодится не только ему, но и детям, поэтому иногда даже заставлял себя писать и не быть небрежным. Вел погодные наблюдения и заглядывал в дневник, чтобы узнать, когда был первый мороз в прошлые годы. С пунктуальностью Хэррис фиксировал все сведения о хозяйстве, к примеру: “18 ноября 1858. Убил 11 свиней весом 188, 155, 200, 170… фунтов”[4]. Даже когда он ушел на Гражданскую войну, записи по его настоянию продолжали вести жена и дочери.

Дэвид Хэррис (1824–1875), сын богатого плантатора, владельца 6,7 тыс. акров земли и 47 рабов, получил образование, вероятно, в мужской академии г. Спартанбурга, одним из основателей которой был его отец. В 21 год женился, ему достались в наследство 175 акров земли (из них 50 культивированной), а от жены – пять взрослых рабов. К 1860 г. хозяйство увеличилось до 550 акров (100 культивированных) и 10 рабов, из них 7 полевых. В отличие от большинства фермеров округа Дэвид предпочел самообеспечение хлопководству и работе на рынок. В его хозяйстве производилось почти все необходимое для семьи, а излишки продавались. Он выращивал не более двух-трех кип хлопка[5], кукурузу, пшеницу, овес, разводил свиней. В 1860 г. Хэррис продал 420 фунтов хлопка на сумму в 43 долл., пшеницы и кукурузы — на 36 долл., свинины на 236 долл., получив доход 310 долл., что немного, если учесть цены того времени: лошадь стоила 50 долл., мужской костюм – 3,5 долл.[6]

И все-таки Хэррис был зажиточным фермером. Перед Гражданской войной у него имелось 3 мула, одна лошадь, 2 коровы, 35 голов рогатого скота, 20 овец, 60 свиней. Он выращивал 200 бушелей пшеницы, 70 бушелей кукурузы, а также горох, бобы, производил масло, вино и пр.[7] Всем хозяйством управлял сам, реже работал в поле, где трудились рабы. Ходил на охоту, рыбную ловлю, что являлось частью дохода.

Семья жила в доме из трех комнат и была большой – семеро детей. Дэвид заботился об их образовании, возил в школу за 7,5 миль от дома. Для себя выписывал журналы (“Farmer and Planter”, “Scientific American”), читал книги. 14 января 1857 г. сообщает о чтении работы исследователя Запада Дж. Фримонта. Он усовершенствовал плуг и написал об этом в журнал, надеясь получить патент. Отношения в семье, как и везде на Юге, были патриархальными. Муж пользовался непререкаемым авторитетом. Жена Эмилия, оставшись одна с детьми во время войны, выполнила волю хозяина и вела дневник, хотя считала это “двойным беспокойством”. Она уважительно называла мужа мистером Хэррисом. “Все идет хорошо, — писала 29 ноября 1862 г. Эмилия, — как только возможно в отсутствии главы семьи”[8].

Дэвид, подобно большинству рабовладельцев, включал в свою семью и рабов (“моя белая и черная семья”), вызывал врача, если они серьезно болели. Но, продавая Мэтта, раба 25 лет (по утверждению Хэрриса, тот сам попросил об этом), заметил: “Я думаю, было бы лучше, если бы я продал их всех”. Получив за него 1050 долл., прибавил: “Деньги гораздо ценнее негров”[9].

В череде записей о хозяйстве, занимающих большую часть дневника, — ведь сельскохозяйственный цикл на нижнем Юге длится круглый год, после сбора урожая в конце декабря начиналась подготовка к севу – редко встречаются сообщения о праздниках: “6 июля 1857. Мой день рождения. 36 лет, и самый холодный июль, который я когда-либо видел”. “2 октября 1865. Сегодня воскресение, и, как всегда, у нас в доме много гостей”[10].

Хотя семья жила в достатке, Дэвид не смог до войны стать плантатором, как его отец, остановившись на полпути между фермой и плантацией. Его пример показывает, что, даже ведя натуральное хозяйство, фермер оставался человеком рыночного сознания, представителем буржуазного, а не традиционного общества (главные заботы Дэвида – торговля, деньги). К тому же он сам выбирал между натуральным и рыночным хозяйством. В традиционном обществе этот выбор отсутствует. Конечно, таких фермеров-подвижников, пятнадцать лет почти каждый день делавшего записи в дневнике, было немного в регионе, хотя перед Гражданской войной большую часть белого населения Юга составляли грамотные. Так что фермера Хэрриса скорее можно считать типичным рабовладельцем, чем плантатором.

Рабовладельческая ферма отличалась от семейной. Она, как правило, производила плантационные культуры и ориентировалась на рынок. Рабы освобождали членов семьи от тяжелых полевых работ, дети могли учиться в школе, а хозяин получал досуг. Средняя рабовладельческая ферма на хлопковом Юге была в пять раз богаче нерабовладельческой, но в шесть раз беднее плантации. Такое различие характерно и для верхнего Юга. В Кентукки, где 84% рабовладельцев – фермеры, имевшие до 10 рабов, средняя стоимость рабовладельческой фермы почти в восемь раз превышала стоимость нерабовладельческой[11].

Фермер-рабовладелец, выращивая плантационные культуры, включался в товарные отношения и зависел от колебаний рынка. Его цель — не только достижение стабильности хозяйства и достатка семьи, что выбрал для себя Хэррис, но и получение прибыли, т.е. он был предпринимателем, а его ферма являлась частью плантационного рабовладельческого хозяйства. Впрочем, журналист-северянин Ф. Олмстед, путешествуя в 1850-е годы по Югу, отмечал, что даже владелец двух семей рабов (до 10 человек) продававший хлопок на 300 долл. в год, жил хуже рабочего на Севере. Лишь владелец семи семей рабов продавал хлопок с прибылью, хотя по-настоящему богатые — только крупные плантаторы[12]. Рабы и земля определяли богатство и социальный статус человека на Юге. Вот почему каждый мелкий фермер-рабовладелец стремился стать плантатором. Некоторые фермеры тесно связаны с плантаторами (пользовались хлопкоочистительными машинами, работали у них управляющими), а часть, подобно Д. Хэррису, — дети плантаторов, начавшие самостоятельную жизнь.

Плантаторы были самыми богатыми людьми не только Юга, но и всей страны, причем наиболее состоятельные — владельцы рисовых и сахарных плантаций. В Луизиане в 1860 г. плантаторам с 50 и более рабами, составлявшим четверть процента населения штата, принадлежала половина производства хлопка, 76% сахара, 42% обработанной земли. Самый крупный рабовладелец предвоенного Юга, полковник Джошуа Дж. Уорд, владел пятью рисовыми плантациями в Южной Каролине и 1130 рабами[13].

Задолго до Гражданской войны на Севере сложилось представление о плантаторе как об аристократе и джентльмене. Легенду об аристократическом происхождении плантаторов опроверг Д. Хандли, опубликовавший накануне войны одно из первых социологических исследований региона. Южанин показал, что лишь небольшая их группа — потомки аристократов: английских кавалеров, французских гугенотов, шотландских якобитов в Виргинии; ирландских католиков, последователей лорда Балтимора, в Мэриленде, гугенотов в Южной Каролине; испанских донов и французских католиков во Флориде, Луизиане, Техасе. Основная же часть — выходцы из средних слоев английского общества: торговцев, ремесленников, крестьян[14]. Хандли разделил этих плантаторов на хлопковых снобов-нуворишей, кичившихся богатством и подражавших аристократам, и южных янки, занятых только обогащением, ничем не отличавшихся от своих собратьев на Севере.

Число английских кавалеров, приехавших после революции в Виргинию, было невелико. К тому же многие из них вскоре вернулись на родину, не сумев приспособиться к нелегким американским условиям. Большинство виргинских аристократов происходили из местной элиты, прежде всего купцов, сформировавшейся в начале XVIII в., когда молодые люди стали ездить за образованием в Англию. Им был свойствен скорее меркантильный, чем рыцарский, дух[15].

Наиболее распространенный тип плантатора — представитель средних слоев, собственными силами достигший богатства. Таков Эбенезер Петтигру (1783–1848), один из самых богатых в Северной Каролине. Его дед приехал из Шотландии, отец, епископальный священник, в 1780-е годы купил две плантации в восточной части штата, перешедшие к сыну. Большая часть из 700 акров земли – болота, поэтому Эбенезеру пришлось заниматься дренажем, конечно, руками рабов, а также агрономией. Петтигру изменил структуру хозяйства, перейдя от производства риса к кукурузе и пшенице, и приобрел репутацию квалифицированного агронома. Он разбогател, в 1840 г. у него было 8500 акров земли и 54 раба[16].

Когда ему предложили рассказать в журнале об опыте осушения болот и ведения хозяйства, Петтигру отказался, заметив, что едва ли для молодых плантаторов интересна судьба человека, который в раннем и среднем возрасте был бедным «фермером болот». «Труд в отсутствие удобств» не привлекут внимания светских молодых людей, не склонных заниматься хозяйством и предпочитающих комфорт[17]. По существу это характеристика второго поколения плантаторов, детей пионеров. Петтигру считал, что хозяйством нужно заниматься постоянно, и почти всю жизнь сам управлял имениями, не доверяя управляющим. Несмотря на тяжелый климат, он безвыездно жил на плантации и не одобрял соседей, Коллинзов, богатых плантаторов и купцов, часто покидавших свое имение, перепоручив его управляющему, что, впрочем, не характерно для американского Юга.

После покупки в 1803 г. у Франции Луизианы в долину р. Миссисипи ринулись переселенцы со всей страны, надеясь на быстрое обогащение. Так, в Натчезе, одном из самых плодородных районов, в 1808 г. оказался северянин Стивен Данкен со 100 долл. в кармане. К 1820 г. он был уже крупным плантатором и банкиром, а позднее, благодаря выгодной женитьбе, превратился в одного из самых богатых людей Юга и даже Соединенных Штатов (его состояние превышало 3 млн долл.). Другой северянин, пенсильванец Томас Батлер, приехал в Луизиану в 1809 г., став владельцем нескольких сахарных плантаций, судьей штата, избирался в конгресс. Батлер не порывал связей с Севером, где учились его дети[18]. В освоении Запада активно участвовали и южане. В 1835 г. из-за истощения почвы в своем штате, как и многие виргинцы, в Миссисипи перебрался табачный плантатор Т. Дэбни. Он смог создать высокодоходное хлопководческое хозяйство, ему принадлежало почти 4 тыс. акров земли и 500 рабов[19]. О нем и его семье рассказала в мемуарах дочь Сьюзан.

Иной тип плантаторов – креолы южной Луизианы, входившие в рабовладельческую элиту штата (они составляли свыше половины владельцев сахарных плантаций)[20]. В отличие от гугенотов Чарльстона, благодаря протестантизму ассимилировавшихся с английскими колонистами, креолы Луизианы, потомки испанцев, иногда индейцев, а чаще французов, являлись католиками, проживали компактно, сохраняя свои традиции и влияя на социальный климат всего штата. Они консервативнее англосаксов, предпочитали насиженные места. Мариус Бринжье (1752—1820) в 1780 г. покинул имение отца под Марселем, не надеясь на наследство в многодетной семье. Во французской Луизиане он купил плантацию и выращивал индиго, рис, сахарный тростник, хлопок. Дети женились только на французах, каждому дарилась плантация. Имение старшей дочери, Фани, вышедшей замуж в 15 лет за художника и поэта из предместья Парижа, состояло из двухэтажного дома, 150 акров обработанной земли, хлопкоочистительной машины и 20 рабов, она сама управляла всем хозяйством[21]. Креолы обычно вели замкнутый образ жизни, общаясь только со своими соплеменниками. Они менее склонны к предпринимательству; после Гражданской войны часть их переехала в Латинскую Америку. Но доля креолов невелика среди плантаторов Юга, чью основу составляли английские переселенцы, имевшие главной целью не сохранение традиционного образа жизни, а получение прибыли. Историк У.Б. Филлипс, назвал плантации первым крупным бизнесом в США.

Ошибочно представление о плантаторах как противниках технического прогресса. Заботясь об эффективности хозяйства, они применяли сельскохозяйственную технику, которую покупали на Севере, занимались агрономией, следили за всеми новшествами в сельском хозяйстве, выписывали журналы. Одним из видных агрономов и популяризаторов агрономических знаний был плантатор Э. Раффин из Виргинии, издававший журнал “Farmer’s Register”. Основатель почвенной химии, он первым использовал мергель и известь в качестве удобрения, ввел шестипольную ротацию и значительно поднял урожайность пшеницы и кукурузы[22]. В 1840–1850-е годы на Юге издавалось много сельскохозяйственных журналов, действовали аграрные общества в штатах и графствах. В 1854 г. на ежегодном собрании такого общества в графстве Оранж в Северной Каролине с докладом выступил крупный плантатор штата Поль Кэмерон. Он убеждал в необходимости улучшения почв, диверсификации сельского хозяйства — переходу от плантационных культур, истощавших земли, к фермерским (кукуруза, пшеница), развитию промышленности и строительству железных дорог[23].

Владелец 900 рабов и четырех плантаций общей площадью около 30 тыс. акров, Кэмерон ввел севооборот, глубинную вспашку, использовал удобрения. Только в 50-е годы он увеличил капиталовложения в механизацию в шесть раз (с 1,5 тыс. долл. до 9 тыс.). Купил четыре плуга Маккормика, сенокосилку, молотилку, сепаратор. В его имении находились кузнечные цеха, мельницы, винокуренные заводы[24]. Это был целый комплекс, снабжавший хозяйство всем необходимым.

Сахарные плантаторы занимались не только выращиванием тростника, но и его переработкой на небольших заводах. Переход от лошадиной силы к паровым двигателям сделал наиболее эффективными крупные плантации. К 1860 г. 2/3 плантаторов использовало паровые двигатели, поэтому сахарные плантации были наиболее капиталоемкими (до 700 тыс. долл.), а их владельцы самыми богатыми[25].

Интересно, что Кэмерон, как Э. Петтигру и другие плантаторы, а раньше Т. Джефферсон и Дж. Вашингтон, называл себя фермером (при 900 рабах!). И это не было лицемерием или кокетством. Южане, особенно на верхнем Юге, часто не делали различий между фермером и плантатором. В 7-й переписи за 1850 г. в графе “профессия, занятость” ни один человек в штатах Делавэр, Теннесси, Кентукки, Миссури не отнес себя к плантаторам, а в других штатах их оказалось значительно меньше, чем рабовладельцев с 20 и более рабами: в Северной Каролине – 63, хотя рабовладельцев с 20 и более рабами – 34 тыс., в Техасе – 68 при 466 плантаторах, в Арканзасе – 95 при 512 владельцах с 20 и более рабами[26]. Причина в том, что плантаторы жили в фермерской среде, многие вышли из фермерства, а большинство занималось хозяйством. Хотя они вовсе не были фермерами, поскольку не работали на земле и вели другой образ жизни. Да и фермеры не принимали плантаторов за своих. На “границе“, где привыкли к социальному равенству, Т. Дэбни встретили холодно, а когда он по фермерскому обычаю приехал вместе с двадцатью рабами помогать новичку-соседу в строительстве дома, к нему отнеслись настороженно и больше на совместные работы не приглашали[27].

Плантатор, имевший до 50 рабов, часто сам управлял имением и по наблюдению Хандли, мало отличался от зажиточного фермера Новой Англии. Именно из этого слоя вышли Т. Джефферсон, Э. Джексон, Дж. Кэлхун. Обычно помимо занятия сельским хозяйством они были купцами, адвокатами, политиками, священниками, оказывая влияние на политику штата и всего региона. Почти все конгрессмены, большинство членов местных законодательных органов владели землей и рабами. Промышленники, купцы и банкиры также, как правило, имели плантации, подобно купцам Коллинзам из Северной Каролины, банкиру С. Данкену из Натчеза. До 20% промышленников Юга — плантаторы[28]. П. Кэмерон инвестировал капиталы в хлопчатобумажные фабрики.

Наиболее заметной фигурой в текстильной промышленности Северной Каролины был Эдвин Хольт, владелец нескольких плантаций, мукомольной мельницы и лесопилки. В 1837 г. он построил на ферме отца хлопчатобумажную фабрику, производившую пряжу для домашнего ткачества из местного хлопка, а позднее установил ткацкие станки, наладив выпуск простынного полотна. На его фабрике впервые на Юге была соткана цветная хлопчатобумажная ткань. Дневник Хольта, как и Хэрриса, представлял отчет о ежедневной хозяйственной деятельности, где вопросы управления фабрикой перемешивались с фермерскими заботами, часто преобладавшими. В октябре 1844 г. он писал: «2-е – начало сбора кукурузы, 3-е – начало перегонки, сделано 2 хогсхеда (бочки спирта, hogshead — мера жидкости, около 238 литров. – И.С.), 4–8 – сев пшеницы, 15 – завершен сев пшеницы, сбор кукурузы, 26 – отправка фургонов в Файетсвилл”[29].

Фабрикант Хольт, а также П. Кэмерон, Э. Петтигру и другие, явно не похожи на праздных прожигателей жизни, какими обычно представляли плантаторов. Он – предприниматель, его сферой бизнеса стала рабовладельческая плантация. Разумеется, такими были далеко не все. Английская актриса Ф. Кэмбл, вышедшая замуж за плантатора из Джорджии, заметила в дневнике: “Южные рабовладельцы не похожи на манчестерских мануфактуристов или массачусетских купцов. Они – пережиток варваризма и феодализма. Они похожи на южных европейцев, живущих под влиянием климата, проводящих жизнь в пьянстве, играх, дебошах, независимые от любого мнения, игнорирующие всякий прогресс, изолированные от всякого общества”[30].

Праздность и леность воспитывались прежде всего рабством. Плантаторов сближала с европейской земельной аристократией не знатность происхождения, но сходство условий быта: окружение лакеев, большой досуг, позволявший вести светский образ жизни – балы, карты, вино. Рабство разъедало протестантские ценности, поощряя иные черты. Опасность размывания протестантской этики беспокоила южан, заставляла сопротивляться. В 1853 г. “The Farmer’s Journal” сообщал о богатом плантаторе из Северной Каролины, у которого три сына работали в поле, две дочери – по дому. А газета “Hillsborough Recorder”, сетуя на экономическую отсталость Юга, отмечала, что “плантаторам нужно раньше вставать и лучше знать свое дело”, меньше нанимать управляющих[31].

Отнюдь не все рабовладельцы были сторонниками рабства. О дурном влиянии “особого института” писал Т. Джефферсон: “Все отношения между хозяином и рабом представляют собой постоянное проявление самых бурных страстей, самого упорного деспотизма, с одной стороны, и унизительного повиновения — с другой. Наши дети видят это и учатся подражать этому…”[32] То же беспокойство прозвучало через полстолетия в дневнике Гертруды Томас, владелицы нескольких плантаций в Джорджии и почти сотни рабов. Она трезво оценивает деморализующую роль рабства: “Я полагаю, что все женщины-южанки в сердце аболиционистки… Я придерживаюсь мнения, что институт рабства приводит больше к деградации белого человека, чем негра, и оказывает очень вредное влияние на наших детей”[33].

Далек от реальности образ южной леди – “хозяйки большого дома”, воспетый в романах о старом Юге и представляющий скорее плод воображения. Жена плантатора имела большой круг обязанностей: занималась не только своей семьей, домом, садом, но и рабами, лечила их, а порой вела дела плантации. Однако рабовладение освободило белых женщин, как жен плантаторов, так и фермеров, от работы в поле. Они могли уделять больше внимания семье, детям, собственному образованию. Все путешественники, побывавшие на Юге, отмечали разницу между южанкой и северянкой: первая лучше воспитана, со вкусом одета, обладает хорошими манерами, более образована.

На Юге существовало несколько колледжей для женщин, дававших высшее образование. Правда, его могли получить только дочери состоятельных родителей, поскольку стоимость обучения доходила до 700 долл. в год. Гертруда Томас из богатой семьи Джорджия три года училась в Уеслеянском (Wesleyan) колледже г. Мэкон, став образованной женщиной. Более сорока лет (1848–1889) она вела дневник, который написан хорошим слогом – Гертруда хотела даже стать писательницей — и дает представление не только о положении женщины, семейной жизни на Юге, но судьбе самого региона. Она начитана, цитирует В. Шекспира, Т. Карлейля, дает оценки работам В. Скотта, А. Гумбольдта.

Другая образованная южанка, Мэри Чеснат (1823–1886), дочь юриста и конгрессмена из Южной Каролины, в 12 лет была послана во французскую школу мадам Тальван в Чарльстоне, где молодых леди учили не только манерам, но истории, риторике, естественным наукам, а также давали знания английской, французской и немецкой литератур. Мэри вышла замуж за одного из самых богатых плантаторов Южной Каролины Джеймса Чесната, ездила с ним в Европу. Ее дневник о событиях накануне и во время Гражданской войны — одно из лучших свидетельств той поры.

Чеснат, так же как Гертруда, ненавидела рабство и писала о его развращающем влиянии: о превращении в рабынь белых женщин, о гаремах черных невольниц у богатых плантаторов. “Бог простит нас, но наша система чудовищна, несправедлива и беззаконна. Подобно патриархам в старину, все наши мужчины живут в одном доме со своими женами и наложницами; мулаты, которых можно увидеть в каждой семье, похожи на белых детей. Любая леди готова рассказать вам, кто отец всех детей-мулатов в каждом доме, но ничего не скажет о собственном”[34].

Такую жизнь вел губернатор Южной Каролины, а перед войной сенатор, Джеймс Хэммонд, чья судьба напоминала судьбу Сатпена, героя романа У. Фолкнера “Авессалом, Авессалом”. Родом из небогатой семьи — отец преподавал, фермерствовал, – окончил колледж (будущий университет Южной Каролины), где его девизом было: “Женщины, вино, сигары”. Занявшись юридической практикой, Хэммонд женился по расчету на дочери богатого землевладельца, наследнице нескольких плантаций, встав во главе обширного хозяйства. Он имел восьмерых детей, множество любовных связей, содержал двух наложниц-рабынь, живших вместе с детьми в его доме. В представлении Хэммонда, “женщины созданы для того, чтобы рожать, а мужчины – чтобы делать работу в этом мире”[35].

Обычно женщины на Юге рано выходили замуж: Мэри Чеснат — в семнадцать лет, Гертруда Томас — в восемнадцать. Если средний возраст замужества женщин Новой Англии (из высших слоев Бостона) 25 лет, то на Юге – 18,5[36]. При изолированной аграрной жизни семейные узы были прочными, разводы редки. Южная Каролина — единственный штат, где они не разрешены законом. Часто браки заключались между двоюродными братьями и сестрами. В семьях южан много детей, но далеко не все доживали до совершеннолетия. У Т. Дэбни было шестнадцать детей, лишь десять достигли взрослого возраста. Его дочь Сьюзан вспоминала, что мать тридцать лет постоянно имела на руках ребенка. Такая же судьба у Г. Томас, матери десятерых детей. Жизнь южной леди отнюдь не столь блестяща и безоблачна; она, по мнению С. Дэбни, была в самом рабском положении на плантации.

Несмотря на то что рабство внесло элементы традиционализма в общество Юга (патернализм, кастовость, культ чести), оно радикально не изменило сознания южанина, сохранившего верность американским протестантским ценностям (индивидуализм, рационализм, чувство личной ответственности, трудолюбие), что видно на примерах Э. Петтигру, П. Кэмерона, Д. Хэрриса. Южане-рабовладельцы, как и северяне, стремились дать детям хорошее воспитание и образование. Мальчиков отдавали в колледжи, иногда на Севере, девочек чаще обучали дома. В семье Дэбни было несколько гувернеров. Сьюзан стала хорошей арфисткой, ее брат Чарльз учился в Виргинском и Гарвардском университетах на юриста. Сьюзан вспоминала, что мать приучала детей к самостоятельности, трудолюбию и экономии. “Расточительство – грех”, – говорила она. Мать просила детей не беспокоить слуг из-за мелочей, одеваться самим, не вызывать их ночью без надобности, “ведь они не машины, а такие же люди, как вы”[37]. В конце войны Хэррис написал в дневнике: “24 марта 1865 г. В этом году у нас нет школы, и мои дети проводят много времени в безделии, или по крайней мере не заняты своими книгами. Я очень хочу, чтобы у нас была хорошая школа, поскольку убежден, что хорошее образование – лучшее, что мы можем им дать”[38].

Не нужно преувеличивать культ чести на Юге. Честь и достоинство в качестве кастовой этики порой оказывались сильнее денег в поведении южанин, но они все-таки не затмевали характерного для всех американцев рационализма, стремления к материальному преуспеванию. Рабство сделало противоречивым общество Юга, в нем соединились две разные социальные системы с противоположными ценностями: буржуазная с протестантским культом труда, личной ответственностью, рыночным рационализмом и рабовладельческая с презрением к труду, праздностью, расточительностью. Этим объясняются столь разные оценки старого Юга, как и легенды о нем.

Главное отличие рабства в США, встроенного в капиталистическое общество, – экономическая рациональность. Раба рассматривали как дорогую собственность, требующую ухода, а не как личность, поэтому продавали, разрывали семьи. Даже само право на семью не было закреплено. Забота об эффективности хозяйства заставляла плантатора не только руководить работой в поле, но вмешиваться в личную жизнь рабов, что сделало рабство Юга более жестоким в сравнении с латиноамериканским. Писатель У. Стайрон назвал его “системой психологического гнета, хуже которого не знает история”[39].

Рационализм ведения плантационного хозяйства распространялся и на отношение к рабу. В нем видели прежде всего рабочие руки и заботились как о мулах, машинах, стремясь эффективнее использовать. Предметом особого интереса рабовладельцев являлось определение оптимального рациона питания полевого раба, количество мяса, необходимого для восстановления его сил. Этот вопрос серьезно обсуждался в печати. Один из авторов утверждал, что в еженедельный рацион должны входить 3–5 фунтов бекона, хлеб и много овощей[40].

“Управление рабами и забота о них является важной частью бизнеса плантаторов, — писал один из них в 1857 г. – Хорошее обращение с рабами, забота, их умеренная работа и естественный прирост становятся источником большой прибыли для владельца[41]. “Плантацию, — заявил хлопковый плантатор Б. Барроу из Луизианы, — можно рассматривать как машину. Чтобы она действовала успешно, все ее части должны быть единообразны и точны, а направляющая сила – регулярной и устойчивой. Хозяину, если он занимается своим бизнесом, следует быть этой направляющей силой”. В своем дневнике Барроу составил даже правила управления рабами: “Ни один негр не должен покидать плантации в любое время без моего разрешения или в мое отсутствие… Ни одному негру не следует разрешать жениться вне плантации… Ни одному негру не следует позволять продавать что-нибудь без моего разрешения”[42].

Управляющий обязан был следить за пищей и одеждой рабов, состоянием их здоровья. Среди правил для него владелец хлопковой плантации записал: “Больного следует посещать не менее трех раз в день и ночью… Особенно внимательно нужно следить за детьми, поскольку их выращивание не только долг, но и самая прибыльная часть плантационного бизнеса. Они должны содержаться в чистоте, тепле, быть сухими и хорошо накормленными”[43]. Управляющим предписывалось постоянно заходить в жилища рабов, проверять, на месте ли они ночью. «От негров, — советовал журнал “De Bow’s Review”, – следует требовать, чтобы они содержали в чистоте свой дом и двор»[44]. Регулировалась вся жизнь рабов: время вставать и ложиться спать, еда, одежда, женитьба. На страницах журналов обсуждался даже вопрос о том, можно ли разрешать рабам готовить себе пищу или нет. Один из авторов заключил: лучше, если готовит один черный на всех, так как в спешке они могут приготовить недоброкачественную пищу[45].

Примером рационального плантатора может служить Томас Дэбни из Миссисипи, чье имение считалось образцовым. К нему даже приезжали поучиться методам ведения хозяйства, обращению с рабами. Он объяснял, что раб будет работать лучше, если занят не шесть дней, а пять с половиной, как на его плантации. Б. Барроу и многие плантаторы действовали запретами, Дэбни, напротив, разработал систему поощрения. Каждую неделю во время урожая он премировал лучших сборщиков хлопка (первая премия – 1 долл.). Хорошим сбором хлопка за день у него считалось 500 фунтов, тогда как у других плантаторов – 350–400 фунтов[46].

Джеймс Хэммонд, став богатым (в 1831 г. у него 10,8 тыс. акров земли и 147 рабов, из которых треть – дети до 15 лет), решил превратить имение в высокоорганизованное, прибыльное предприятие, а рабов в эффективных работников. Для этого он создал систему физического и психологического контроля над всей их жизнью: запретил всякую самостоятельную деятельность, не разрешал продавать свою продукцию. В начале его управления 72% детей умирало. Хэммонд сам стал лечить, в тяжелых случаях приглашал врача, ввел санитарные нормы (регулярная уборка мусора, контроль над водой). В результате детская смертность сократилась до 26,1%. Он контролировал семейную жизнь рабов, считая семью элементом спокойствия на плантации (следил за женитьбой, рождением детей, давал имена новорожденным, даже переименовывал купленных рабов, если ему не нравилось прежнее имя). Хэммонд превратился-таки в одного из самых богатых плантаторов Южной Каролины, но не смог разрушить отчужденность рабов и стать любимым хозяином[47].

Плантаторы действительно заботились о рабах, лечили, строили церкви, подобно Кэмерону и Коллинзу. Они хотели быть для них отцами, даже дарили им подарки на праздники, как Э. Петтигру, называя “своей черной семьей”, но руководствовались в первую очередь меркантильными соображениями. Крупный плантатор из Южной Каролины откровенно заявил: “Под совершенным пониманием между хозяином и рабом я подразумеваю следующее: раб должен знать, что его хозяин исключительно приказывает, а он беспрекословно подчиняется”[48]. Отношения между рабовладельцами и рабами чаще всего не были дружескими. Позднее рабы признавались, что вовсе не считали своих хозяев “отцами”, а видели в них эгоистичных людей, преследующих личную выгоду. Бывший раб П. Кэмерона вспоминал, что когда тот встречался с рабами, спрашивал: “Чьи вы?”. Они отвечали: “Мы принадлежим массе Полю”. Кэмерон удовлетворенно говорил: “Хорошо”, и давал мелочь[49]. Доминирующим отношением рабов к хозяевам были подозрительность, обида, враждебность. Таким образом, патернализм американских рабовладельцев носил капиталистический характер, был нацелен исключительно на получение прибыли, подобно промышленному патернализму Ф. Лоуэлла в начале XIX в. или Дж. Пульмана, Э. Карнеги в конце XIX в.

Поскольку рабы были дороги, а работорговля запрещена, чрезмерно жестокое обращение с рабами, а тем более их убийство, не могли носить массового характера на Юге. “Было время, — писал плантатор из Миссисипи в 1849 г., — когда, отбрасывая гуманность, фермер мог убить раба, изнурять его до предела, чтобы потом купить другого. Но сейчас не так. Цена на негра слишком высока в пропорции к цене хлопка, и это заставляет тех, кто ими владеет, сохранять их так долго, как только возможно”[50]. Поэтому случай, описанный Г. Бичер-Стоу в романе “Хижина дяди Тома”, – убийство Тома, полевого раба (prime hand), да еще во время уборки урожая, маловероятен. Англичанка Ф. Кэмбл, проведшая 1838–1839 гг. на плантации в Джорджии, поддержав антирабовладельческую позицию писательницы, признала, что история смерти Тома не является “правдоподобной, поскольку цена раба как собственности защищает его жизнь от страстей хозяина”[51].

Бичер-Стоу жила на границе с Югом, в г. Цинциннати, штат Огайо, бывала в соседнем штате Кентукки, где видела рынки по продаже рабов, но не знала подробностей жизни нижнего Юга. Ее отец и брат, участники тайной “подземной железной дороги”, помогали беглым рабам переехать на Север. Бичер-Стоу возненавидела “особый институт”, разделив взгляды аболиционистов. Она видела свое предначертание в том, чтобы навсегда покончить с рабством. Литературное творчество Бичер-Стоу стало своеобразной формой проповедничества, взявшего в романе верх над художественным мастерством. “Хижина дяди Тома”, – заметил У. Фолкнер, родом с глубокого Юга, хотя и более позднего времени, — была инспирирована активным и неверно направленным чувством сострадания, а также неосведомленностью автора относительно ситуации, которую она знала только понаслышке. Однако это не был продукт холодного размышления. Книга написана темпераментно, она согрета теплом писательского сердца”[52].

Большинство рабовладельцев восторженно встретили сецессию южных штатов, ибо опасались за свою главную собственность – рабов. Э. Раффин приветствовал отделение Южной Каролины и пригрозил покинуть родной штат, Виргинию, если тот не присоединится к сторонникам “правого дела” Юга. В знак уважения к нему престарелому виргинцу доверили произвести первый залп по форту Самтер и начать Гражданскую войну, о чем он с гордостью написал в дневнике[53]. Шестидесятисемилетний Раффин вступил в армию Конфедерации, участвовал в битве при Манассасе, пережил оккупацию северянами своего имения, бегство рабов, но не смог перенести поражения родного края, покончив с собой через три месяца после окончания войны.

Духом патриотизма проникнуты записи М. Чеснат накануне войны: “15 февраля 1861. Мой отец был сторонником нуллификации в Южной Каролине, губернатором штата во время движения за нуллификацию, а затем сенатором Соединенных Штатов, поэтому я от природы бунтовщица… я — сторонница сецессии. 19 февраля 1861. Мы рискнули всем и мы должны сыграть наилучшим образом, ибо на карту поставлена жизнь или смерть. 28 июня 1861. Янки могут убить нас, но победить – никогда”[54].

Более сдержан и осторожен фермер-рабовладелец Д. Хэррис. С обострением отношений с Севером в его дневнике появляются и политические сюжеты. Дэвид поддержал казнь Джона Брауна: “Он заслужил свой приговор”. 24 ноября 1860 г. сообщил о массовом митинге в Спартанбурге, на котором все выступили за сецессию. “Я сказал, что тоже за отделение. Но кто может предвидеть последствия?” 17 декабря 1860 г.: “Теперь мы независимая республика… Кто может сказать, каковы будут последствия?” Хотя Хэррис и поддержал сецессию, но волонтером на войну не пошел. Его призвали в конце 1862 г. Прослужив два месяца, Дэвид нанял вместо себя человека. Постоянную службу начал только с апреля 1864 г. в кавалерии. Вернувшись домой в середине марта следующего года, он снова обратился к дневнику: “Теперь я собираюсь работать, вместо того, чтобы воевать. Думаю, что мне это понравится больше”[55].

Некоторые рабовладельцы перед войной предвидели ход событий и понимали, что отделение принесет Югу только поражение и крах системы. Почувствовав неизбежность Гражданской войны, Дэбни решил продать имение и переехать с семьей в Англию. Но жена спросила: “Хорошо, а что ты будешь делать с Эбби, Марией, Гарриет, своими рабами?” И Дэбни остался на плантации. “Узы между этим хозяином и его рабами, — заключает его дочь Сьюзан, – были такими же священными и обязывающими, как кровные узы”[56]. Встречалось и такое отношение к рабам.

Дж. Хэммонд, с 40-х годов выступавший за отделение Юга, не поддержал сепаратизма, не видя единства внутри самого региона. Он справедливо полагал, что борьба с Севером окончательно подорвет рабовладельческий режим, поэтому отошел от политической деятельности. “Если я не сказал этого раньше, — писал Хэммонд в дневнике 16 апреля 1861 г. после ухода из конгресса, — скажу сейчас, когда сессия окончилась, я был в отчаянии от расторжения Союза. За исключением К. Клея из Алабамы и одного-двух человек, я не знаю южан, подготовленных к этому, кроме нас в Южной Каролине. Они много говорят, но уклоняются от действий. Юг, если бы объединился, мог бы в Союзе добиться всех своих прав”[57].

Война разрушила привычный образ жизни южан, что нашло отражение в дневниках. Порой дневник Хэрриса перестает быть отчетом о хозяйстве, особенно когда в отсутствии главы семьи за перо брались женщины. “Эта жестокая, жестокая война опустошила многим сердца, которые прежде бились с удовольствием и надеждой”, – пишет его шестнадцатилетняя дочь[58].

Та же резкая перемена видна в хозяйственных записях богатой семьи Мэйнигольт, владельцев нескольких плантаций, в том числе и рисовых, в Южной Каролине и Джорджии. Сухие цифры расчетов сына плантатора вдруг резко прерываются короткой и пронзительной фразой в мае 1861 г.: “Война!!! Война!!! Война!!!” Несчастье превратило строгий бухгалтерский журнал в личный дневник: “24 декабря 1864 г. Дом сожгли янки”. Автор дает рисунок дома, построенного отцом в 1834 г., рассуждает о политике в Южной Каролине, которой прежде не интересовался, собирает вырезки из газет о ситуации на Юге[59].

Поражение Юга и крах рабовладельческой системы тяжело отразились на судьбе региона и южан. Для бывших рабовладельцев наступили мрачные времена. П. Кэмерон назвал послевоенную эру “темной ночью”. Не все выдержали испытания, не все смогли принять новые условия и приспособиться к ним. Одни предпочли уйти из жизни, подобно Э. Раффину, или уехать из страны, как некоторые креолы. Другие разорились, как семьи Г. Томас и Т. Дэбни. Муж Гертруды Томас оказался плохим предпринимателем, влез в долги. Два имения были проданы на аукционе, в 80-е годы семья потеряла почти все имущество. Не приняв новой жизни, выпускник Принстона впал в депрессию и запил. Сама же Гертруда выстояла. Ее дневник показывает, как совершался переворот в сознании южной леди. Сначала ей пришлось самой заниматься домашними делами, потому что почти все домашние слуги, бывшие рабы, ушли, и трудно было найти новую прислугу. 29 мая 1865 г. она сообщает в дневнике, как впервые в жизни ей пришлось помогать служанке — вытирать тарелки после завтрака. Подумывала о писательстве, чтобы поддержать семью, но позднее стала учительницей в школе и была очень довольна своей работой. Невольно вступив на путь независимой трудовой жизни, она совершенно отбросила прежний патриархальный взгляд на роль женщины и в конце жизни Г. Томас стала активной участницей феминистского движения на Юге.

Сьюзан Дэбни тоже помогло выжить хорошее образование. Отец разорился из-за финансовой неудачи, он подписал доверенность другу, который обанкротился в тяжелые послевоенные годы. Хотя все знакомые советовали пренебречь доверенностью старого режима, Дэбни посчитал делом чести выплатить огромный долг. Честь стоила ему всего состояния. “Дети мои, — сказал он, — я не оставлю вам ничего, кроме доброго имени…”[60]. Четырнадцать лет Дэбни платил долги. Но, даже попав в столь затруднительные обстоятельства, плантатор не перестал энергично сопротивляться им. В семьдесят лет бывший владелец пятисот рабов, человек, с чьим мнением считались президенты, заново начал жизнь: занялся физическим трудом, посадил сад и снабжал семью необходимым. Предпринимательский дух оказался сильнее аристократических привычек, воспитанных рабством.

После капитуляции армии Конфедерации Дэбни объявил рабам, что отныне они свободны и просил не называть его больше хозяином. “Хорошо, хозяин”, — ответили они. Плантатор нанял их за фиксированную плату и взял также арендаторов. Бывшие рабы не раз обращались к Дэбни за помощью, и тот не отказывал. “Мой дорогой старый хозяин, — писала ему служанка, которой он помог устроиться в Мотгомери, — хотя цветной расе была дана свобода, я часто тоскую по старым временам рабства, когда мы все были так счастливы и довольны…”[61] Как похоже это письмо на воспоминания о крепостничестве Фирса из “Вишневого сада” Чехова.

Не лучше обстояли дела у Д. Хэрриса из Южной Каролины. Во время войны урожай пшеницы сократился в десять раз. Дэвид сообщил своим рабам об освобождении только в августе 1865 г., когда пришли войска Союза, и сразу же столкнулся с проблемой рабочей силы. Землю пришлось сдать в аренду бывшим рабам и белым. Хэррис постоянно жалуется в дневнике, что арендаторы не платят, часто их меняет. Под старость ему даже самому порой приходилось работать в поле. Одна из последних записей в журнале от 27 февраля 1870 г.: “В этот год у меня только две семьи негров на земле, они должны платить постоянную ренту”[62].

Однако большинство плантаторов сохранили свои земли и пережили тяжелые времена, подобно П. Кэмерону. Крупнейший плантатор Северной Каролины был готов продать свои земли и уехать на Север, что сделали некоторые. Он помещал в газетах объявления о продаже земель, а после неудачи продолжал управлять хозяйством. Кэмерон попробовал сохранить прежний контроль над бывшими рабами: запретил посещение плантаций посторонним, отменил все собрания черных, кроме религиозных, но рабы сопротивлялись групповой работе. Тогда он избавился от своей “черной семьи”, согнав с земли и сдав ее в аренду небольшому числу белых фермеров[63]. Кэмерон, как и многие плантаторы, предпочел вкладывать капитал в промышленность, ставшую прибыльнее плантационного хозяйства, и умер миллионером, значительно приумножив состояние.

Бывшие рабовладельцы с трудом, но приспособились к новым условиям. В этом им помог американский дух пионерства и предприимчивости, характерный не только для северян, но и для южан. С рабством был “унесен ветром” мир рабовладельцев, их образ жизни, но эпоха старого Юга оставила глубокий след в сознании, душах южан, культуре региона.