“Река времени” Уильяма Каллена Брайанта: Журналистика, политика, поэзия

Т.В. Алентьева

Уильям Каллен Брайант (1794—1878) достаточно известен как лирический поэт, написавший более 500 произведений, как человек, причастный к созданию Метрополитен-музея и Центрального парка Манхэттена, как основатель Медицинского колледжа Нью-Йорка. Множество американских образовательных учреждений носят его имя. В родном доме поэта открыт музей так же, как и в его нью-йоркском поместье “у Кедрового озера” на Лонг-Айленде, куда всегда стремятся попасть почитатели его таланта[1]. Среди его друзей, знакомых и коллег были Авраам Линкольн, Ральф Уолдо Эмерсон, Генри Лонгфелло, Джеймс Фенимор Купер, Вашингтон Ирвинг, Джордж Бэнкрофт, Сэмюэль Морзе, Уолт Уитмен, Чарльз Диккенс, Уильям Водсворт, художники “Гудзоновской школы живописцев”: Томас Коул и Ашер Дюранд.

“Река времени” — одна из центральных поэм У.К. Брайанта, в ней на фоне картины вселенского катаклизма, всемирного потопа, утверждается космизм бытия: в прошлом, настоящем и будущем. По мнению поэта, будущее человечества окажется непременно счастливее его настоящего. Вместе со своим бурным веком Брайант прошел сложную эволюцию взглядов и политических позиций.

Биография и поэтическое творчество Брайанта изучались как американскими, так и отечественными литературоведами[2].

Его считают основоположником американской национальной поэзии, первым получившим признание за пределами в США, также теоретиком и критиком поэтического творчества. Его речи и статьи о выдающихся писателях-современниках (В. Ирвинге, Дж. Купере и др.) стали, по сути, первыми трудами американского литературоведения. Он разработал основные принципы поэтической теории в США[3].

Его поэтический дар очень рано проявил себя, свое первое стихотворение он написал в 10 лет. Уже в 1821 и 1832 гг. он выпускает два поэтических сборника, содержавших великолепные лирические описания природы. С юных лет он был “восхищенным созерцателем природы – ослепительного блеска зимнего рассвета над снежной пустыней, открывавшегося из окон великолепия осенних лесов, мрака надвигающейся грозы, …возвращения весны с ее цветами или первого зимнего снегопада”[4]. Его перу принадлежат поэмы, романтические повести, фантазии и легенды в духе Ирвинга, путевые заметки и литературно-критические статьи. Он также известен как переводчик “Илиады” и “Одиссеи”[5].

Однако, по мнению В.Л. Паррингтона, Брайант в жизни больше всего достиг как журналист и политик. «Совершенно независимо от той роли, которую он сыграл для развития нашей молодой поэзии, Брайант сослужил Америке великую службу как журналист и критик, в течение пятидесяти лет выступавший по принципиальным политическим, экономическим и культурным вопросам и превративший газету “New York Evening Post” в образец тонкого вкуса и безупречной репутации, который не имел себе равных в истории американской журналистики. Брайант был не только родоначальником американской поэзии XIX века, но также американской журналистики XIX века»[6]. По мнению журналиста и сотрудника “New York Evening Post”, У.К. Брайант стремился к независимости от партийных пристрастий, к честности позиции и чистоте языка, и именно поэтому оказывал существенное влияние на формирование общественного мнения современников[7]. Эта сторона его жизни и деятельности изучена гораздо меньше, нежели его литературное наследство[8].

Известный американский поэт появился на свет 3 ноября 1794 г. в небольшом поселке Каммингтон (Массачусетс) в семье талантливого врача и активного общественного деятеля Питера Брайанта, имевшей глубокие пуританские корни. Его предки поселились в Новом Плимуте еще в 1632 г., а мать Сара Снелл происходила из семьи первых поселенцев Массачусетса, прибывших к берегам Нового Света на “Мэйфлауэре”. Детство и юность Уильяма протекали среди девственных лесов, холмов и ручьев, в простом фермерском доме, перестраивавшемся по мере того, как увеличивалась семья Брайантов. В доме была довольно богатая библиотека, поощрялось чтение, отец стремился привить любовь к книге всем своим детям[9]. Разумеется, на первом месте была Библия. Мать познакомила Уильяма уже в 1,5 года с английским алфавитом и учила его латыни, а дядя Томас Снелл – греческому. Отец был членом местной легислатуры, он часто брал сына с собой на заседания литературного общества. Большое влияние на воспитание мальчика в пуританском духе оказал его дед, суровый судья и дьякон конгрегационалистской церкви[10]. Первоначальное образование было исключительно домашним. Только в течение года он посещал Колледж Уильяма.

Политика очень рано привлекла к себе молодого поэта. Разумеется, существенное влияние на него оказали федералистские взгляды деда и отца. В 1808 г. в Бостоне появилась его сатира “Эмбарго, или Современные очерки”, подписанная “тринадцатилетний юноша”. В ней высмеивалось по существу ошибочное решение президента о прекращении всех внешнеторговых связей из-за военных действий в Европе. В злых куплетах, требовавших отставки Т. Джефферсона, повторялось известное обвинение о любовной связи президента с его рабыней-негритянкой Салли Хэммингс[11]. Впоследствии поэт сожалел об этом своем юношеском сочинении и считал его написание ошибкой, о чем писал президенту Эндрю Джексону[12].

Брайанту не удалось получить образование в самых известных университетах Америки – Гарварде или Йеле – из-за скромности финансовых средств семьи. Поэтому он изучает право в Уортингтоне, а затем в Бриджуотере, где не преминул отдать должное веселой студенческой жизни, воспевая в своих стихах любовь и радость бытия, хотя в описаниях природы по-прежнему сильны настроения меланхолии и сентиментальности. Несмотря на незавершенность формального образования, Брайант учился всю свою жизнь. Не только из книг и наблюдений черпал он свои знания, но также из многочисленных путешествий по различным европейским странам и Ближнему Востоку, из знакомств и бесед со своими знаменитыми современниками. Всего он совершил шесть зарубежных поездок, которые красочно описал в своих репортажах и дневниках.

Родившийся в Новой Англии и впитавший ее пуританские истоки, поэт тем не менее оказался под большим влиянием идей европейского Просвещения и английских романтиков. Однако это не означало раболепного преклонения перед иностранными достижениями в области поэзии и культуры. Брайант по существу стал одним из основоположников американской культуры. Осуждая низкопоклонство американцев перед иностранным мнением, Брайант призывает развивать собственную литературу: “Национальное признание, национальная гордость — каждое из высоких и благородных чувств, что привязывают нас к земле, где мы родились, возвышают нашу индивидуальность, взывают, чтобы мы пригрели младенческую литературу нашей страны, и чтобы изобретательский гений и трудолюбие, употребив усилия на ее ускоренный рост, способствовали достижению того признания, которое в той же мере делает честь нации, его дарящей, в какой и тем, кому оно даруется”[13]. Брайант был певцом Америки, в своем национализме он был более последователен, чем современные ему писатели. Его любовь к красоте американской природы вдохновила известного живописца “гудзоновской школы” Ашера Дюранда изобразить поэта вместе с его другом художником Томасом Коулом в пейзажной картине “Родственные души”. Вместе со своими друзьями он исследовал долину Гудзона и горы Кэтскилла, поражающие своей грандиозностью, величием и великолепием природы, в которой соединялись красота и мрачность. Это не могло не отразиться в его творчестве.

Наиболее знаменитым произведением является его романтическая поэма “Танатопсис”[14], в центре которой размышления о природе и человеке, жизни и смерти. Брайант утверждает, что жизнь не должна пройти напрасно, и, умирая, человек продолжает существовать в памяти живых. Поэма была опубликована анонимно в 1817 г. в “North American Review” и произвела глубокое впечатление на образованную публику. Один из членов редколлегии, Ричард Г. Дана, отказывался верить, что поэма написана не англичанином: “Никто по эту сторону Атлантики не в состоянии написать такие стихи”[15]. Одной из центральных тем философии Брайанта становится тема пути человека в мире, его судьбы, его предназначения, его преодоления трудностей бытия и страха смерти.

Размышляя о роли и месте поэзии в жизни человека и общества, молодой Брайант говорил: “Никто не станет спорить, что назначение поэзии волновать воображение, но это не единственное и, быть может, даже не главное ее поприще, другая ее цель состоит в том, чтобы затронуть сердце. … Поэзия тогда прекрасна, когда она владеет нашими чувствами, и если при этом она создает прекрасные образы, тогда это поэзия в высшем смысле. … Истина в том, что поэзия, которая не находит пути к человеческому сердцу, не заслуживает права называться поэзией, пусть в ней будут и блеск и мастерство”[16]. В 1825—1826 гг. Брайант прочитал четыре лекции о поэзии в нью-йоркском обществе “Атенеум”: “О природе поэзии”; “О значении и пользе поэзии”; “Поэзия в наш век и в нашей стране”; “Об оригинальности и подражании”.

Более девяти лет У.К. Брайант был адвокатом в небольших городках Новой Англии: Нортхэмптоне, Плэйнфильде, Большом Баррингтоне. Но избранная профессия не приносила удовлетворения. Его неудержимо влекли к себе поэзия и журналистика. В 1824—1825 гг. он сотрудничает в бостонском журнале “United States Literary Gazette”, на страницах которого появляются его прекрасные лирические стихи, воспевающие красоту родных мест и любовь “сельской девы”. Поэт был счастлив, незадолго перед этим (11 января 1821 г.) обвенчавшись с любимой девушкой из небогатой семьи – Френсис Фэйрчайльд. Она на протяжении почти 50 лет была верной спутницей жизни, “светом очей”, которой он посвятил немало прекрасных поэтических строк[17], матерью двух его дочерей: Френсис[18] и Джулии[19].

О поэзии Брайанта заговорили американские и английские критики, его известность растет. Яркой страницей его литературного творчества явилась политическая лирика. Он выступает в защиту тех народов, которые сражаются с национальным угнетением, за свою свободу и независимость, как греки и итальянцы. В своих стихах он прославляет революционные традиции американского народа (стихотворения “Семьдесят шестой”, “Песня мэрионцев”, “Парни с Зеленой горы”). Брайанта можно назвать пионером аболиционистской поэзии, он обращается к теме рабства еще в середине 1820-х годов (“Африканский вождь”)[20]. В этом стихотворении он создает романтический образ негра, который гибнет, утратив свободу. Тем не менее его поэтическое творчество не сразу получило признание со стороны его коллег Г.У. Лонгфелло и Дж. Р. Лоуэлла. Защитником его творчества стал Э.А. По, который писал: «У г-на Брайанта есть настоящий талант, одаренность, которую не видят представители “современных школ”, поскольку именно этих качеств им не хватает»[21].

Жизнь в сельской глуши, работа провинциального адвоката не дают удовлетворения Брайанту, в 1825 г. он переезжает в Нью-Йорк, шумный коммерческий и финансовый центр деловой Америки. С начала XIX в. этот город становится также сосредоточием литературной, журналистской и культурной жизни страны. В Нью-Йорке У. Брайант сдружился со многими художниками: С. Морзе, А. Дюрандом, У. Данлопом, Т. Коулом, У. Оллстоном; писателями и журналистами: В. Ирвингом, Дж.Ф. Купером, Т. Сэджвиком Фаем, Ф. Хэллеком и др. Здесь он начинает свою журналистскую деятельность в небольшом литературном издании “New York Review and Athenaeum Magazine”.

Стремительно растущий город с 200-тысячным населением в 1830-е годы, с многочисленными банками, офисами, театрами и издательствами играл важнейшую роль газетно-издательского центра страны, поскольку все новое в его журналистике впоследствии перенималось издателями других городов, а большинство газет просто перепечатывало материалы нью-йоркской прессы. Всего в Нью-Йорке в 1836 г. издавалось 16 газет общим тиражом 60 тыс. экземпляров[22].

Доверие к печатному слову было велико, и влияние прессы являлось весьма значительным. Для многих читателей газета была единственным источником получения информации из внешнего мира, учебником и руководством в культурном пространстве быстро меняющейся эпохи. В то же время газета становилась главным ориентиром в выборе партийно-политических пристрастий. Среди многочисленных нью-йоркских газет важную роль играла “New York Evening Post”, основанная в 1801 г. Александром Гамильтоном. Правда, она была не так популярна, как возникшие в 1833—1835 гг. “New York Sun” и “New York Herald”, поскольку не гонялась за “дешевыми” сенсациями. В 1829 г. число ее подписчиков равнялось 2 тыс. человек[23]. Общий тираж, разумеется, был выше, поскольку большой доход приносила розничная продажа[24]. Значительное влияние на дальнейшее развитие газеты “New York Evening Post”, на выбор позиций поддержки Демократической партии оказал Брайант. Он был ее редактором и совладельцем в течение 50 лет (с 1829 г.). Историк американской журналистики Б. Уэйсбергер пишет, что Брайант был демократом в 1830—1840-е годы, затем республиканцем в 1850—1860-е годы, верящим в честное и ответственное перед гражданами правительство. Его газета была популярной, хотя и не имела большого тиража, но всегда отличалась высокой респектабельностью[25].

Познакомившись с трудами А. Смита, Р. Кобдена, он стал убежденным либералом и фритредером. Брайант активно поддерживал Э. Джексона против Г. Клея и Дж.К. Адамса. Встав на позиции принципа laissez faire, он не одобрял вмешательства государства в экономику и выступил на стороне Джексона в ожесточенной борьбе, разгоревшейся вокруг Банка Соединенных Штатов и “Американской системы”[26]. От начала и до конца Брайант был непримиримым врагом вигов[27], считая Демократическую партию защитницей свободы и прав человека. Весьма важную роль “New York Evening Post” сыграла в период нуллификационного кризиса 1828—1832 гг., поддержав линию Э. Джексона на сохранение Союза. У.К. Брайант очень высоко оценил обращение президента к жителям южного региона, заявив, что оно “само по себе будет огромным шагом к успокоению того возбуждения, которое существует в Южной Каролине, и что оно побудит большинство ее граждан остановить те поспешные и насильственные действия, в которые они втянуты”[28]. В то же время редакция газеты отмечала, что на Юге имеются не только сторонники нуллификации, но и их противники, и это ведет к острой борьбе между ними, чреватой непредсказуемыми последствиями. “Если бы гражданская война могла начаться вследствие сопротивления законам о налогах и сборах, то она без сомнения прежде всего началась бы среди граждан Южной Каролины. Любое чувство ревности, враждебности или негодования, с которым жители двух частей Союза могут воспринимать друг друга, это сама снисходительность, по сравнению с тем, что испытывают две партии в Южной Каролине. Попытка провести в жизнь Ордонанс о нуллификации со всеми его ужасными положениями… будет губительной для самого штата”[29].

Следуя за инаугурационным посланием Джексона, газета с энтузиазмом поддержала позицию президента: “Такова судьба всех республик, время от времени их сотрясают отчаянные действия разочарованных и амбициозных политиков, решившихся править или умереть. Подобные личности могут преуспеть среди развращенного народа, но только не в нашей просвещенной и свободной стране. Общественное мнение до сих пор с негодованием отвергало любое предложение расчленить нашу конфедерацию, оно произнесло справедливый приговор тем, кто ставит себя выше своей страны. У нас разрушен уже не один памятник эгоистическим устремлениям, час гибели нашей республики еще не пробил. Преданность народа Союзу непобедима. Один и тот же приговор ожидает каждого на Юге или на Севере, на Востоке или на Западе, кто посмеет нарушить его целостность”[30].

Брайант активно выступал в защиту свободы слова и печати, критикуя предложенный южанами закон “о затыкании ртов”, по которому Конгрессу запрещалось рассматривать аболиционистские петиции[31]. Он не разделял вначале взглядов аболиционистов и выступал за невмешательство в дела южных штатов. Однако когда толпа разгромила типографию Дж. Бирни в Цинциннати (Огайо), Брайант поднял свой гневный голос протеста: “Что касается нас, то мы глубоко убеждены, что подобному деспотизму нельзя покоряться, что нельзя поощрять его… Мы глубоко убеждены, что вопрос о рабстве должен, как и всегда, оставаться открытым для свободного обсуждения, споров и полемики, в точности, также как и другие спорные вопросы”[32].

Возмущенный расправой над аболиционистским редактором Э. Лавджоем, который был убит толпой, журналист писал: “Право свободно обсуждать любые политические вопросы устно, письменно и печатно, рассматривать и подвергать критике любые политические институты — это право ясно и очевидно. Оно тесно переплетено со всеми другими нашими свободами и столь насущно необходимо для их существования, что, лишись мы его сегодня, завтра окажемся во власти деспотизма и анархии”[33].

В своей газете Брайант провел ряд новшеств, стремясь поднять ее влияние на образованные круги читателей. Так появляются обзоры новых книг, материалы о литературе и искусстве, больше внимания стало уделяться городским проблемам. Но самым главным достоинством газеты являлись его собственные передовицы, в которых давались резкие и нелицеприятные, порой страстные и эмоциональные оценки всему происходящему.

Несомненно, что этот период был временем персональной журналистики, когда читатели интересовались мнением редактора, больше чем новостями. Вот почему финансовое процветание газеты зависело не только от рекламных объявлений, но и от способностей и таланта ее сотрудников. Именно Брайант привлек к сотрудничеству в газете в качестве редакторов блестящих журналистов и писателей Уильяма Леггета (1802–1839)[34], Парка Годвина (1816—1904)[35], Джона Бигелоу (1817–1911)[36], Чарльза Нордхоффа (1830—1901)[37].

Среди них, как утверждает А. Невинс, У. Леггет по праву может считаться “одним из самых искренних и блестящих защитников демократии в истории Америки”. Его политические передовицы в “Evening Post” вызывали восхищение таких непохожих друг на друга людей, как Джон Уиттьер и Уолт Уитмен[38]. “Уильям Леггет был человеком большой души и огромной энергии, для которого социальная справедливость стала религией. Этот левый демократ и борец за равноправие ненавидел всяческие тарифы, субсидии, монополии, кредитные манипуляции — в общем все, за что стоял новый капитализм. Его симпатии были на стороне нового движения пролетариата, и с пылом странствующего рыцаря он рвался в бой за отстаиваемое им дело”, — так оценивает идейные позиции молодого редактора В.Л. Паррингтон[39].

Не менее радикальные позиции были у зятя Брайанта Парка Годвина[40]. Он был горячим приверженцем идей Шарля Фурье. Его глубоко захватила деятельность американских фурьеристов, он был членом знаменитой Брук Фарм, работал помощником редактора ее центрального органа, журнала “Harbinger”[41]. Хорас Грили считал его книгу “Демократия мирная и созидательная” лучшей из современных работ, посвященных коллективизму. Годвин очень высоко ценил журналистские способности Брайанта и писал о нем как о человеке, имеющем большой поэтический талант и стойкий характер, который мог стать примером правдивого, совершенного, образцового редактора[42].

Что касается Джона Бигелоу, то он в течение 11 лет был соредактором и совладельцем газеты. Будучи демократом старой закалки, он, тем не менее, с энтузиазмом переходит к фрисойлерам. Выходец из зажиточной фермерско-купеческой семьи, он получил хорошее юридическое образование. Его первыми политическими наставниками были С. Тилден и Дж. О’Салливан. Близкое знакомство с друзьями Брайанта Т. Седжвиком-младшим и Ф. Хэллеком, позволило ему завязать контакты с известным редактором и в 1848 г. стать сотрудником “New York Evening Post”. В издание газеты он привнес легкость стиля, энергию и деловитость. Благодаря своим многочисленным путешествиям и связям в литературных кругах Европы он сумел привлечь к сотрудничеству известного французского литературного критика Сент-Бева[43]. После получения дипломатического назначения от правительства Линкольна, его пост в газете занял Чарльз Нордхофф.

Именно влияние молодых помощников привело Брайанта к радикализации его политических взглядов, к поддержке левого крыла Демократической партии, движения “локофоко”. Название возникло случайно. Во время заседания радикалов в Тамани-холл 29 октября 1835 г. партийное руководство, желая помешать им, погасило газовое освещение. Но собравшиеся решили продолжать работу при свечах, которые тут же зажгли с помощью недавно появившихся спичек “локофоко”. Во время заседания представители радикального крыла демократов выразили поддержку Леггету и направили “сердечные приветствия” “Evening Post”. Была принята специальная резолюция в поддержку этой газеты и “усилий ее талантливых редакторов”[44].

В январе 1836 г. радикалы образовали свою организацию, дав ей название “партия равных прав”. Они выступали против привилегий Банка штата Нью-Йорк, монополий всякого рода и требовали легализации тред-юнионов[45]. Брайант поддержал права нью-йоркских портных и обувщиков, которых суд приговорил к уплате большого штрафа, квалифицировав забастовку как мятеж. Он выступил в своей газете в защиту свободного труда: “Можно ли представить себе что-либо более противное всякому чувству великодушия и справедливости, чем закон, наделяющий богачей юридическим правом с помощью суда назначать жалованье беднякам? Если это не рабство, то, значит, мы забыли, что называется рабством. Вычеркнуть из списка привилегий свободного гражданина право объединяться для продажи своего труда – это все равно, что прикрепить его к хозяину или приписать к земле”[46].

Он не только осудил аннексию Техаса, но и выступил резким противником войны с Мексикой. Еще 17 июня 1836 г., когда Техас только что объявил о своей независимости, Брайант утверждал, что, если Соединенные Штаты при этих обстоятельствах хотя бы признают его новый статус, “наше правительство потеряет свой имидж, как государства, основанного на правосудии и великодушии, в целом мире, и заслужит негативную славу тех наций, пример которых мы как республиканцы не можем повторять”[47].

Первый слух, что госсекретарь Дж. Кэлхун договорился о секретном соглашении с Техасом, достиг Нью-Йорка в марте 1844 г., и вызвал взрыв негодования у антирабовладельческих изданий, поскольку в тексте было сказано о законности рабства во всех частях новой территории. Это заставило “Evening Post” назвать проект “несправедливым, нецелесообразным и враждебным свободе человеческой расы”. Передача президентом Дж. Тайлером решения о Техасе в Сенат вызвала у Брайанта серьезные возражения. Это неизбежно вовлекло бы Соединенные Штаты в войну с Мексикой, и стоило бы множества жизней и денег. Это “поддержало бы войну более масштабную, чем любая, в которую мы когда-либо были ввергнуты…. Причины конфликта, как мы подозреваем, лежат в разногласиях между северными и южными регионами Союза. Их причина в том, что если территория республики не будет расширена, появится перспектива исчезновения рабства, но с присоединением Техаса оно будет укреплено и увековечено”[48].

В 1846 г. Брайант совершает путешествие в Иллинойс, где на границе штата обосновались его братья Джон и Артур вместе с матерью. Эта поездка оставила неизгладимое впечатление в душе поэта. Незабываемую красоту огромных просторов он отразил в своем стихотворении “Прерия”. Ему казалась нестерпимой мысль о том, что эти свободные земли Запада могут стать рассадником рабства. Его поездка в 1849 г. в Южную Каролину и на Кубу лишь утвердили во мнении, что рабовладельческая система – жестокий и бесчеловечный институт[49]. Позже он писал: “Рабство является отвратительным и чудовищным идолом, колесницей Джаггернаута, под колесами которой гибнут тысячи; это — Молох, ради которого люди этой страны проходят сквозь огонь”[50].

Брайант оставался горячим сторонником Демократической партии вплоть до раскола и перегруппировки партий по вопросу о рабстве. В 1848 г. редактором газеты становится Джон Бигелоу, по своим взглядам активный фритредер, ярый сторонник фрисойлеров[51]. Он привлекает главного редактора к поддержке этой партии. Выразительный лозунг, принятый на съезде в Буффало, был жизненным кредо Брайанта, которому он был верен всю свою жизнь: “Свободная земля, Свободное слово, Свободный труд и Свободный человек”. “New York Evening Post” поддержала на президентских выборах 1848 г. кандидатуру фрисойлеров Мартина Ван Бюрена[52].

Брайант горячо осудил закон о беглых рабах 1850 г., предложенный Г. Клеем как “самый бандитский акт, когда-либо принятый законодательным органом”[53]. Он обрушил весьма резкую критику на Д. Уэбстера, который поддержал компромисс 1850 г. У.К. Брайант в своей газете “New York Evening Post” прямо указал, что причины предательства известного политика материального свойства: “Г-н Уэбстер предстал перед публикой как человек, который предал дело, которое он в последнее время защищал, предал его при обстоятельствах, которые вызывают подозрения у его противников, что его измена поощрялась администрацией президента. И немедленно его сыну была присуждена желаемая должность, не говоря уже о том, что было сделано администрацией для других его родственников”. Даже сам стиль речи Уэбстера и ее содержание газета сочла не заслуживающими никаких похвал, вопреки позиции многих других северных газет. “Она противна своей робостью, вялостью духа и если полученный нами текст — не совершенная карикатура, то она совершенно слаба в аргументации. Уэбстер имел возможность благородно ответить м-ру Кэлхуну, он мог стоять подобно крепости и остаться признанным победителем в этом великом столкновении мнений. Он же предпочел стоять подобно багажному фургону”[54].

Предложение в 1854 г. демократом Ст. Дугласом нового компромисса с Югом, получившего название билля Канзас-Небраска, Брайант встретил с нескрываемым осуждением[55]. С этого момента он сравнивает рабство с гигантской змеей, которую нация должна раздавить: “Президент выбрал курс, который, связан с бесчестьем и концентрируется в демократической партии. И его самого, и его администрацию, и всех северных сторонников билля Канзас-Небраска в Конгрессе … люди рассматривают как политических преступников. … Демократическая партия потеряла всю моральную силу в свободных штатах, она лишилась уважения людей из-за поступков тех, кто именует себя ее лидерами… Допущение рабства в Небраску — это лишь подготовка других мер по расширению рабовладельческой власти, захвату Кубы, насаждению рабства в территориях, отнятых у Мексики, и возрождению работорговли с Африкой… Об этом откровенно пишет южная пресса… И кто может сказать, что рабство не находится уже у наших собственных дверей?” Месяц за месяцем Брайант защищает свободных поселенцев Канзаса, призывая оказать им реальную помощь: “Каждое исполненное человечности сердце … должно биться в унисон со свободными поселенцами Канзаса. Они могут допускать необдуманные и опрометчивые действия, … но их дело – это великое и справедливое дело, и мы должны стоять за него до конца”[56].

В феврале 1856 г. он пишет своему брату Джону в Канзас, где разгорается борьба между сторонниками свободы и рабства: “Что касается Канзаса, я не уверен, что там не произойдет кровопролития, но, сколько бы ни пролилось крови, я уверен, что он будет свободным штатом”. В апреле 1856 г. в Нью-Йорке на массовом митинге протеста против действий администрации Ф. Пирса было зачитано обращение У.К. Брайанта, который не смог лично присутствовать на собрании: “Голос великого, процветающего и мощного Севера должен возвыситься в защиту свободных канзасских поселенцев от мошенничества и насилия, … которые совершаются властями. Мы должны оказывать им всяческую помощь… Давайте объединим все свободные штаты, чтобы разрушить заговор против наших соотечественников на Западе, ждущих нашей помощи”[57].

Брайант вместе с Грили и Рэймондом активно участвует в создании новой республиканской партии, выступающей за нераспространение рабства на новые земли. “Мы не можем предсказать, каковы будут последствия этого последнего и тяжелого удара по свободе. Но мы можем видеть, в чем заключается долг свободных граждан … Следует твердо заявить, что не должно быть больше новых рабовладельческих штатов. Что не должно быть больше северных конгрессменов с южными принципами”[58]. Он и его помощник Дж. Бигелоу активно способствуют формированию общественного мнения в поддержку новой партии. На выборах 1856 г. его газета постоянно агитирует за республиканского кандидата Джона Фримонта[59]. “Нью-Йорк почти полностью за Фримонта… Сторонники Филлмора … и партия Бьюкенена, их активисты и журналисты выступают совместно против фрисойлеров… Они были бы рады прийти к взаимопониманию. Но я верю, что народ пробуждается… Большие массы людей, которые раньше никогда не интересовались выборами, становятся ревностными сторонниками Фримонта; среди них священники, квакеры и другие, ранее абсолютно индифферентные люди”[60]. Даже неудача на выборах не меняет позиции У.К. Брайанта в отношении республиканцев: “Мы имеем, наконец, сформированную, хорошо организованную партию, которая находится в оппозиции распространению рабства — проблеме, которая стала нашим национальным скандалом… Наша работа не завершена, она только начинается и стремительно движется вперед. Фрисойлеры 1848 г. были зародышем Республиканской партии 1856 г., но теперь с увеличением сторонников, ростом моральной силы и влияния наше дело будет обсуждаться не только на общественных митингах, но и у домашних очагов”[61].

“Evening Post”, по мнению А. Невинса, становится более радикальной по тону, даже по сравнению с “Tribune” Грили и “Times” Рэймонда, и зачисляется южанами в “черные республиканцы”[62]. После зверского избиения в здании Конгресса сенатора-республиканца Чарльза Самнера южанином Бруксом[63], Брайант выступил с очень жесткой по тону передовицей, в которой констатировал состояние гражданской войны в американском обществе: “Насилие правит на улицах Вашингтона, …оно нашло теперь дорогу прямо в Сенат. Насилие притаилось в ожидании на речных перегонах и железных дорогах из Миссури, чтобы обрушиться на тех, кто осмелится прийти из свободных штатов в Канзас. Насилие нависло над границами этой территории, подобно штормовой туче, поражающей громами и молниями. Насилие сопровождает каждые выборы в Канзасе. Короче, насилие стало в порядок дня, и Север должен разрушить эту стену, потому что этот заговор против свободы не будет успешным, если северяне перестанут быть апатичными, в то время как южане так наглы и дерзки”[64].

Весьма резко редактор “Evening Post” осудил судью Верховного суда Тони, огласившего решение по делу Дреда Скотта 1857 г., которое отменяло всякие границы распространения рабства. «Следовательно, если это решение получит силу закона, то рабство уже не будет тем, что граждане рабовладельческих штатов до сих пор называли своим “особым институтом”. Это будет федеральный институт, общее наследие и общий позор всех штатов: и тех, которые щеголяют званием свободных, и тех, которые принимают клеймо земли невольничества. Отныне повсюду, где распространяется наша юрисдикция, она несет с собой цепи и плети. Где бы ни развевался наш флаг, это — флаг рабства, и если так, надо стереть с этого флага цвет звезд и бегущие красные полосы, его следует окрасить в черный и изобразить на нем кнут и кандалы… Неужели мы должны согласиться, что это будет конституция рабовладельцев, а не свободных людей? Никогда!»[65].

Брайант смело выступил в защиту Джона Брауна в своей газете: “История предаст забвению его заблуждения и ошибки в виду его беспримерного мужества, благородства и стойкости перед лицом смерти, и запишет его имя среди героев и мучеников”[66]. В день его казни была написана передовица, в которой утверждалось, что не пройдет и 10 лет, как виргинцам придется поставить памятник человеку, которого они теперь осудили на смерть[67].

Наиболее важной политической фигурой с 1858 г. Брайант считал Авраама Линкольна из Иллинойса. Он внимательно следил за его дебатами с Дугласом и перепечатывал их практически полностью в своей газете[68]. Президента Бьюкенена он считал “слепым орудием в руках рабовладельцев”. В феврале 1860 г. он пригласил А. Линкольна выступить с программной речью в Нью-Йорке в Институте Купера и сам представил его аудитории, которая встретила выступление иллинойского политика восторженно.

После выдвижения Линкольна на пост президента, Брайант писал: “Все, что бы ни было особого в истории и развитии Америки, наиболее существенного в ее цивилизации, наилучшего в ее политическом и социальном устройстве, все это нашло свое концентрированное выражение в карьере такого человека как Авраам Линкольн… На скрижалях истории записано, что Линкольн будет следующим президентом Соединенных Штатов”[69].

Брайант полагал, что в стране сформировались две по существу различные антагонистические цивилизации: северная и южная, борьба которых не прекратится, пока не будет одержана победа одной из них. Разумеется, он осуждал власть рабовладельческой олигархии, подчинившей себе правительство, Конгресс и Верховный суд. Но, по его мнению, из всех предшествовавших администраций, ни одна не была так абсолютно предана рабовладельческим интересам, как Дж. Бьюкенен. “Нет никакой свободы слова или печати для северян на Юге, но это касается и тех граждан рабовладельческих штатов, которые не поддерживают рабство… Рабовладельческие штаты превратились в олигархическую тиранию, сравнимую с абсолютным монархическим деспотизмом Австрии. Людей могут застрелить, повесить, избить до полусмерти, запугать, выслать … только по подозрению, что они не симпатизируют рабству… Но теперь у северян есть … право … выбирать президента по собственному выбору, вместо того, чтобы дать Югу привести к власти еще одного своего фаворита”[70].

Он с самого начала поддерживал кандидатуру Линкольна, выставленную Республиканской партией на президентских выборах 1860 г., агитируя за его избрание в своей газете[71]. “Evening Post” приветствовала победу республиканцев[72]. Но Брайант был не во всем согласен с вновь избранным президентом. Прежде всего его не устраивала линкольновская программа постепенного освобождения рабов. Возглавив руководство Лиги по освобождению рабов в Нью-Йорке, Брайант заявил на митинге: “Разве мы недостаточно страдали от зла рабства? Разве недостаточно было пролито крови? Друзья мои, если ваш ребенок упал в костер, будете ли вы его вытаскивать из огня постепенно? … Если ваш дом охвачен огнем, будете ли вы его гасить по частям? Те, кто говорят о постепенной отмене рабства по привычке, и те, кто на Юге сделал рабство идолом для поклонения, они, получается, действуют заодно. Если рабству суждено исчезнуть, то они предпочтут, чтобы это произошло как можно позже и как можно мягче для рабовладельцев… Можем ли мы согласиться с тем, что число жертв будет только уменьшено? Если это будет только одна тысяча в этом году, захотим ли мы, чтобы девять сотен были спасены в следующем и т.д., пока дело не будет завершено через множество лет? Нет, мои друзья, давайте сбросим этот зловещий образ с его пьедестала”[73].

У.К. Брайант советовал Линкольну твердо заявить о невозможности уступок южанам и не проявлять страха и беспокойства. Он считал, что вновь избранный президент должен отказаться вести переговоры с сецессионистами: “Если есть штаты, подвергающие сомнению верховенство Конституции, или утверждающие несовместимость наших социальных учреждений с формой правительства, при котором мы были до настоящего времени объединены, то теперь пришло время поднять вопрос и уладить его. … Линкольн не может ничего сказать или пойти на какие-либо уступки без того, чтобы не нанести удар по тем основам, на которых базируется наше правительство, без того, чтобы не поколебать уверенность своих сторонников, без того, чтобы превратить нашу победу на выборах в фактическое поражение. Когда часть населения отвергает саму мысль о противодействии воле большинства; когда каждый суверенный штат демонстрирует свою суть тем, как он относится к проблеме конституционных выборов, у Линкольна есть еще достаточно времени, чтобы просветить тех, кто нуждается в этом, в отношении того, что он будет делать, и чего он делать не будет. И мы допустим великую ошибку, если будем прислушиваться к лживым утверждениям, что он станет президентом не всего Союза ни со стороны тех, кто голосовал за него, ни со стороны тех, кто этого не делал”[74]. Специальный корреспондент газеты в интервью, взятом у Линкольна в Спрингфилде 14 ноября 1860 г., уверял читателей, что природа наделила его “той же проницательностью, честностью и твердостью, которые сделали Старину Гикори самым успешным, действенным и благородным президентом, известным публике”[75]. Однако энтузиазм Брайанта, что Линкольну удастся сохранить Союз, не разделяли многие северяне. Сэмюэль Тилден написал письмо редактору, в котором четко указал, что избрание Линкольна будет означать сецессию южных штатов и гражданскую войну[76].

Брайант отвергал идею мирного отделения Юга, которую поддержала “New York Daily Tribune”. В 1860 г. “New York Evening Post” имела в среднем ежедневный тираж 20 тыс. экз., что, конечно, уступало таким ведущим нью-йоркским изданиям как “New York Herald” (77 тыс. экз.); “New York Tribune” (55 тыс. экз.); “New York Times” (35 тыс. экз.)[77]. Однако только У.К. Брайант имел твердую и неизменную позицию в сецессионистском кризисе.

Большинство газет Севера отвергало сравнение сецессии южан с Войной за независимость. Уподобление южных экстремистов “революционным отцам-основателям является клеветой на характер и поведение людей 1776, которые сражались, чтобы установить права человека… и принципы универсальной свободы”, заявлял Брайант. Юг восстал “не из интереса всеобщей гуманности, а из внутреннего деспотизма… Его девиз — не свобода, но рабство”[78]. Движение южан за сецессию, утверждал он — “не революция ради свободы, а контрреволюция с целью изменить движение колес прогресса.., чтобы отбросить всех нас назад, в глубочайшую тьму … деспотизма и притеснения”[79].

“Evening Post” подчеркивала, что мирная сецессия — абсурд, что попустительство правительства подорвет веру в его способность навести порядок. “Если штаты отделяются, это означает мятеж, а сецессионисты — предатели”, — постоянно твердила эта газета[80]. В передовой статье, названной “Мирная сецессия — нелепость”, Брайант утверждал: “Никакое правительство не может спокойно существовать ни одного дня, если оно допускает доктрину мирного раскола, поскольку оно не может иметь в таком случае никакой безопасности и никакого будущего. Нет, если отделяется штат, то это значит, что он находится в состоянии мятежа, и сторонники сецессии — предатели. Те, кто наделен исполнительной властью, проявляют трусость и нарушают свою присягу, если они не в состоянии использовать весь арсенал законных средств, чтобы подавить такой мятеж”[81].

Настойчивость республиканской прессы вела к укоренению в общественном сознании северян отношения к сецессии Юга, как к мятежу против законов страны и конституции, как к посягательству на достижения американской цивилизации в целом. Брайант писал: “Дайте Югу понять, что когда война действительно начнется, то достижения восьмидесяти лет в предприятиях, накоплениях, в прогрессе всех искусств, будут потеряны для Севера. Холодный в темпераменте, мирный в своих намерениях, любящий промышленность и торговлю больше, чем праздность, Север имеет все же старую англосаксонскую кровь в своих венах, и он будет идти вперед, чтобы бороться с той же самой тяжелой и непреодолимой энергией, с которой он поднял эту великую цивилизацию из примитивной дикости”[82].

Когда 20 декабря 1860 г. штат Южная Каролина привел свою угрозу сецессии в действие, большинство северных газет не преминули выразить свое негативное отношение к этому акту. 20 декабря 1860 г. “Evening Post” озаглавила свою передовицу: “Южная Каролина отделилась! Прелюдия к войне!”. В ней говорилось о тех широкомасштабных празднествах, которые были устроены по этому поводу на Юге: “Сецессия Южной Каролины была отмечена салютом сотни орудий, приветственными криками толпы и военным парадом. Великая радость царит здесь”[83]. На следующий день “New York Evening Post” писала: “Мы обращаемся к Аврааму Линкольну, чтобы он восстановил американское единство, и сделал наш Союз вечным”[84].

Большинство нации ожидало, что действующий президент Дж. Бьюкенен сделает что-нибудь, чтобы предотвратить раскол страны. В своем ежегодном послании Конгрессу 3 декабря 1860 г. он осудил сецессию, как лишенную законных оснований, отметив, что она “полностью несовместима с характером федеральной конституции”. Но наряду с этим Бьюкенен указал, что глава исполнительной власти не наделен полномочиями удерживать отдельные штаты в составе федерации: “После серьезных размышлений я пришел к выводу, что ни Конгресс, ни органы федерального правительства неправомочны при помощи силы заставлять штаты оставаться в Союзе. Истина заключается в том, что наш Союз невозможно построить на крови его граждан, пролитой на полях Гражданской войны”[85].

В течение 4-месячного интервала между избранием А. Линкольна и его инаугурацией Дж. Бьюкенен имел исполнительную власть, но не чувствовал своей ответственности за кризис, в то время как А. Линкольн понимал свою ответственность, но не имел власти. У.К. Брайант нисколько не сомневался в просецессионистской позиции действующего президента. Уже 8 ноября 1860 г. его газета подчеркивала, что действия президента чреваты изменой. “Не имея никаких намерений защищать федеральную собственность на Юге, перемещая без должной охраны огромное количество оружия и амуниции в районы, где оно может попасть в руки изменников, он разоблачает себя как человек, сочувствующий изменникам, а возможно деятельно помогающий им”[86].

Позже в статье “Президент Бьюкенен – предатель” “Evening Post” писала: “Президент Соединенных Штатов является предателем по отношению к собственной стране. Мы отдаем себе отчет в своих словах, когда твердо и убежденно заявляем, что он один из тех, кто находится в заговоре с целью свергнуть наши правительственные институты, уничтожить надежды нашего народа, так ясно выраженные на последних ноябрьских выборах и передать город Вашингтон и федеральную собственность в руки мятежников. …Его обдуманные планы состояли в том, чтобы передать правительственную собственность и форты около Чарльстона в распоряжение сецессионистов. Он теперь, как мы точно осведомлены, намерен содействовать их безусловной сдаче, так же как и всех федеральных военных укреплений южного побережья… Он ведет тайные переговоры с мятежниками в своем собственном доме с целью разрушить федеральную конституцию. В такое время необходимо смотреть в лицо этой ужасной и бесспорной правде”[87]. Газета призывала не только к бдительности, но и к противодействию предательским действиям администрации ради “вечных принципов правды и справедливости”, “любви к Союзу и его славным традициям”[88]. В “Evening Post” постоянно появлялась информация о странном бездействии президента в отношении разоружения и сдачи правительственных фортов на Юге. Газета заявляла, что действия южан, такие как захват фортов и арсеналов, военное обучение добровольцев “являются изменническими действиями, и означают войну против Соединенных Штатов”. В то же время один из южных экстремистов сенатор Р. Тумбс и другие “пожиратели огня” были названы “неистовыми и трусливыми предателями”[89].

Различным оказалось мнение прессы Нью-Йорка в отношении предложенного сенатором Дж. Криттенденом компромисса, согласно которому следовало продлить линию Миссурийского компромисса (36° 30′ с.ш.) до Тихого океана и сделать ее конституционной границей между рабством и свободой в территориях[90]. Это, как он полагал, позволит умиротворить часть южных штатов и избежать Гражданской войны. Ходатайство в поддержку предложений Криттендена, распространенное известным бизнесменом У.Б. Астором со 140 подписями, было опубликовано в “Herald”[91]. Следуя совету Линкольна, все пять республиканцев в специальном сенатском комитете голосовали против нового компромисса с Югом. Криттенден внес его на общее голосование Сената, где 16 января 1861 г. он был отклонен голосованием: 25 — “против”, 23 — “за”. Все 25 отрицательных голосов принадлежали республиканцам. Четырнадцать сенаторов от штатов, которые уже отделились или собирались отделиться, не голосовали[92].

Хотя предложения Криттендена провалились в Конгрессе, северная пресса заняла неоднозначную позицию по отношению к попыткам новых компромиссов с Югом. Одна “New York Evening Post” без всяких колебаний резко осудила такую политику: “Во всех отношениях… такой компромисс нежелателен, и никакой республиканец, который понимает принципы своей партии, который предан фундаментальным положениям федеральной конституции, не может согласиться на это”, — заявляла газета[93]. Она призывала стойко стоять на принципах нераспространения рабства на новые земли. “Республиканская партия была организована и только что выиграла выборы благодаря принципу, что рабство не должно быть расширено ни на какую новую территорию вообще, и как это можно теперь отбросить, не совершая при этом политического самоубийства?”[94].

У.К. Брайант высмеял инициативу мэра Нью-Йорка Ф. Вуда, противника республиканцев, который в своем обращении к городскому совету 8 января 1861 г., предложил объявить Нью-Йорк свободным и независимым городом и выйти из Союза[95]. Из нью-йоркских газет “Evening Post” первой выступила с резкой критикой замыслов мэра. Газета заявила, что по ее мнению, он всегда был игроком, нечестным и глупым. Брайант задавал риторический вопрос читателям: возьмет ли город при отделении реку Гудзон, остров Стейтен-Айленд, Нью-Йоркскую центральную железную дорогу и Эри-канал – ведь он не может обойтись без них[96]. Даже “Herald” посмеялась над предложением Вуда. Но то, что такое предложение было оглашено публично, свидетельствовало о полном непонимании части общества, какой трагедией может обернуться раскол страны. Большинство северян, в том числе жителей Нью-Йорка, просто не верило в такую возможность и сохраняло благодушие[97].

“New York Evening Post” тепло приветствовала инаугурационную речь Линкольна[98] и продолжала оказывать самую активную поддержку его администрации. В статье “М-р Линкольн приказал защищать форт” газета писала: “Мы знаем, наконец, что у нас есть президент, который не позволит в отличие от своих предшественников растащить Союз по кускам. Мы уверены, и те, кто хорошо знают Линкольна, тоже не сомневаются, что он и его советники будут делать все, что положено любому правительству, осажденному изменниками и предателями. Он будет защищать, вопреки всем разногласиям, то доверие нации, которое было возложено на него 4 марта 1861 г.”[99]. Газета далее констатировала, что не может быть никаких сомнений в том, что форт Самтер является собственностью правительства Соединенных Штатов, и если мятежники откроют огонь и начнут враждебные действия, то они “будут ответственны за пролитую кровь”[100].

“Evening Post” отстаивала энергичные и действенные меры, считая, что только они способны спасти страну, восстановить ее единство. Она заявляла, что период дискуссий и уговоров прошел: «Пришло время, когда правительство должно отстаивать себя. Народ устал от пяти месяцев неизвестности и бездействия. Интересы страны требуют решения проблемы без дальнейшей потери времени. Она может быть разрешена только одним путем. Мятеж должен быть подавлен, конституционное правительство должно быть сохранено, законы страны должны быть восстановлены. В этом народ будет полностью и безоговорочно поддерживать президента. Сегодня необходимость требует подавить мятеж раз и навсегда… Мысль, преобладающая сегодня в общественном мнении — “покончить с мятежом!” …В Чарльстоне завтра мятежники сделают выбор между миром и войной. Если они объявят войну и прольют кровь лояльных граждан, президенту останется только принять меры для подавления мятежа. Каждый потерянный день вызовет еще большее кровопролитие. Каждое проявление слабости с нашей стороны будет вести к более длительному сопротивлению»[101].

Огромные надежды Брайант и ведущий редактор “Evening Post” Ч. Нордхофф возлагали на стойкость президента Линкольна и на его решимость защищать Союз. “Страна, затаив дыхание, ждет, действий президента. Если он хозяин положения, то он проверит себя, так ли он тверд и непоколебим в действии, как он был энергичен и открыт на словах, и подавит южную измену и восстановит государство на более твердой основе, чем прежде. Он спасет страну от большего несчастья и бесчестья в будущем и тем заслужит признательность и любовь всех сторонников конституционной свободы во всем мире. На м-ра Линкольна возложено будущее этого континента. Время пришло, и люди ждут, чтобы испытать, что он за человек”[102].

Бомбардировка южанами форта Самтер началась 12 апреля в 4 часа 30 минут утра. Как пишет в своих мемуарах У. Уитмен: “Новости об атаке южанами федерального форта Самтер в бухте Чарльстон были получены в Нью-Йорке поздно ночью (13 апреля 1861 г.) и были немедленно разосланы в экстренные выпуски газет”[103].

“New York Evening Post” вышла с передовой статьей: “Гражданская война началась в форте Самтер”, написанной эмоциональным пылким слогом Брайанта: “Этот день будет незабываемым в летописи нашей истории. Сегодня мятежники перешли от бурных слов к трусливым делам. Южане, которых сделала опрометчивыми долгая жизнь, занятая политической азартной игрой, в течение многих лет замышляли измену в своем сердце, и в то же время клялись в верности правительству. … Они осознанно выбрали сражение. Сегодня тот, кто колеблется в преданности Союзу – такой же предатель… Сегодня нация ждет, что правительство подавит измену навсегда…. Не будет недостатка в людях или деньгах, которые необходимы. Это – маленькая жертва, которую мы должны теперь положить на алтарь. Мы наслаждались в течение восьмидесяти лет благами свободы и демократического правительства. Во имя конституционной свободы, во имя общественного порядка, во имя всего, что дорого для свободных граждан, мы должны подавить измену и восстановить верховенство Конституции”[104].

Брайант выразил восхищение стойкостью защитников форта Самтер, которые только под давлением обстоятельств вынуждены были капитулировать. В “Evening Post” появилась статья “Изменники-конфедераты выбрали войну”, в которой редакция подчеркивала мужество гарнизона Самтера, имевшего только 83 защитника против 5-тысячной армии конфедератов. “Долгая осада, поспешная атака равно характерны для южного рыцарства. Четыре месяца мятежники использовали свои лучшие средства и все свое умение с единственной целью выгнать 83 измотанных, терпеливых и лояльных солдат из федерального форта. Они окружили Самтер почти таким же количеством батарей, сколько было людей у майора Андерсона… Они собрали армию в 5 тысяч предателей, чтобы дать сражение горстке верных Союзу солдат. И при этом они хвастались и вопили, как только могут хвастаться и вопить южные кавалеры”[105].

Брайант воздал должное мужеству защитников Самтера и еще раз напомнил о предательстве президента Дж. Бьюкенена, который тайно вооружал Юг и лишил должной поддержки защитников Союза. “Историк будущего столетия будет с благородным пылом негодования размышлять о картине долгого бдения в Самтере. Он будет описывать полуночный переход из форта Моултри. Он расскажет о том, как маленький гарнизон томительно ждал подкреплений, которые слабый и колеблющийся президент сегодня посылал, а на следующий день отзывал. Он будет восхищаться мужественным молчанием, с которым храбрые солдаты переносили клевету своих врагов. Он изобразит этих 83 человек, ежедневно видящих обширные приготовления, которые делали их враги, чтобы уничтожить их. В соответствии с приказами они ограничивались обороной. Ежедневно они отдавали последние силы, чтобы хоть немного усилить оборону своего форта. Они с беспокойством следили за уменьшающимся запасом продовольствия, их лица бледнели от долгого заточения, но их храбрые сердца не позволяли им ни в чем не отступить от своего долга”[106].

15 апреля 1861 г. Линкольн объявил штаты, вышедшие из Союза, в состоянии мятежа и призвал в армию 75 тыс. добровольцев сроком на три месяца. Он обратился ко всем “лояльным гражданам” с призывом выступить на борьбу за восстановление Союза. Ответ свободных штатов был единодушным. Нападение на форт Самтер временно сплотило Север, как никогда до тех пор. 15 апреля 1861 г. в “New York Evening Post” появляется передовая статья, названная “Союз отныне и навсегда”, в которой выражается уверенность, что президента Линкольна поддержит большинство северян. “Если он призывает только 75 000 человек, — заявила газета, — то это потому, что знает: он может иметь миллион человек, если будет нуждаться в них”[107].

С начавшейся в стране Гражданской войной Севера и Юга поэзия Брайанта становится более энергичной по тону и звучит как боевой призыв (“Страна зовет”, “Смерть рабства”). В стихотворении “Поле битвы” поэт утверждает, что каждый человек должен честно выполнить свой долг, в нем он пишет и о своей собственной борьбе журналиста за высокие идеалы свободы и демократии. Жизнь требует от человека доблести и гражданского мужества, следования по пути правды и служения истине. Тот, кто пойдет путем правды, обретет бессмертие, за ним последуют другие, торжество общего дела станет и его личной победой.

Другой твой меч тогда возьмет,
Другой твой флаг сожмет в руках,
Труба победу пропоет
Над местом, где лежит твой прах[108].

Брайант на протяжении всего тяжелого военного времени активно поддерживал администрацию А. Линкольна. Он одним из первых предложил закон о воинской повинности, что встретило серьезное недовольство в ряде городов Севера, особенно в Нью-Йорке. Во время антипризывного бунта в июле 1863 г. в этом городе происходили настоящие сражения, здание “New York Evening Post” подверглось осаде. Брайант приказал своим сотрудникам забаррикадировать двери и окна первого этажа, а с верхних этажей на мятежников были направлены раструбы паровых машин от печатных станков. Это тем более было необходимо, что здание газеты “Tribune” было разгромлено, а Грили и его редакции пришлось спасаться бегством[108]. Брайант был стойким противником любых компромиссов с южанами, пока они не сложат оружия, и противостоял попыткам Х. Грили и Г. Рэймонда начать вести мирные переговоры. “Никаких переговоров с мятежным правительством Конфедерации”, — постоянно убеждала его газета[109].

Убийство А. Линкольна повергло поэта в глубокую печаль, он пишет лирическую элегию на смерть 14-го президента, в которой утверждает, что тот выполнил главное свое предназначение – избавил страну от рабства[110].

Другая сторона личности Брайанта — это его активная жизненная позиция в проведении полезных общественных начинаний. С 1840-х годов Брайант отстаивал идею создания Центрального парка в Нью-Йорке вместе со знаменитым садоводом Эндрю Джексоном Доунингом. Легислатура штата Нью-Йорк принимает решение о создании парка в центре Манхэттена и образует соответствующую комиссию из 11 человек в 1857 г. Однако война прервала едва начатые работы, и если бы не настойчивость Брайанта и двух ландшафтных архитекторов – Фредерика Олмстеда и Калверта Во – то, возможно, работа по созданию Центрального парка в Нью-Йорке так и осталась бы незавершенной. Именно Брайант настоял, чтобы в парке были поставлены статуи знаменитым людям: У. Шекспиру, В. Скотту, С. Морзе, Дж. Мадзини[111].

Он был одним из самых активных сторонников создания в Нью-Йорке художественного музея. Его первым президентом стал банкир и железнодорожный магнат Дж. Тейлор Джонсон (владелец первой публичной художественной галереи Нью-Йорка), вице-президентом – У.К. Брайант. Он провозгласил, что музей должен стать преградой на пути порока, подстерегающего человека в бурно растущем городе. По его словам, для создания крупнейшего в мире музея достаточно и десятой доли того, что “ежегодно крадется… в нашем городе под предлогом общественных нужд и обильно течет в сундуки политических мошенников”[112].

“Метрополитен” был создан исключительно на частные пожертвования, сам Брайант внес в коллекцию музея свои личные картины и раритеты, собранные им во время его поездок по Европе, Ближнему Востоку, Южной Америке.

Уильям Каллен Брайант оставил заметный след в истории журналистики и политической жизни Америки. Честность и мужество — вот качества, которые всегда проявляла “New York Evening Post”. На склоне лет Брайант, размышляя о прожитой жизни, снова вернулся к вопросу, который впервые сформулировал в 16 лет: “Как надлежит человеку встретить смерть?”. И старый поэт ответил: “Иди спокойно с твердой верой в бесконечный поток времени, с верой в вечную изменчивость, которая объединяет всех людей, все времена и все события в вечном согласии”[113]. Он ушел из жизни, как и хотел, солнечным летним днем 12 июля 1878 г. в возрасте 84 лет. Но кажется, что его тень незримо присутствует в городе его славы.

Ни одну знаменитость в Америке не знали в лицо так хорошо, как Брайанта. И его можно было видеть в любую погоду: утром он шел в свой офис, а вечером – домой. “Он представлял собой ожившее прошлое со своей величественной белой бородой, острым взглядом и множеством морщинок. Пружинистым шагом журналист проходил по улицам великого города, деятельный, жизнерадостный, бодрый”[114].

В Нью-Йорке, рядом со знаменитой Публичной библиотекой, создан мемориал известному поэту, и многочисленные посетители знаменитой Таймс-сквер могут отдохнуть в зеленом тенистом сквере, названном именем Уильяма Каллена Брайанта[115].