Джон Тейлор как политический мыслитель

С.А. Исаев

На протяжении 100 лет после смерти “философа джефферсоновской демократии” Джона Тейлора (1753–1824) работы его не переиздавались, а оценки давались полярные. По мнению Альберта Бевериджа (1862–1927) – соратника Теодора Рузвельта – Тейлор был “самый блестящий ум в республиканской организации Виргинии”[1]. Но современный историк Маршалл Смелсер назвал его “несуразным политическим педантом (an irrelevant political precisian)”, чьи книги могут быть “усладой только для любителя политических теорий в вакууме”[2]. С 1950 г. работы Тейлора начали переиздаваться. Писал он ясно, краткими, отточенными периодами, но на редкость монотонно, и круг его читателей никогда, кроме 1790-х годов, не был широк. И всё-таки прав новейший биограф Роберт Шелхоуп: “В последние годы становится всё более и более ясно, что Тейлор сложным образом неразрывно вплетён (inextricably enmeshed) в жизнь и в мысль ранней Республики. Те, кто исследует этот период, вынуждены – кто в большей, кто в меньшей степени – признавать присутствие Тейлора, когда хотят пролить свет на тот предмет, который они сами выбрали для изучения”[3]. Тейлор упоминается практически во всех отечественных работах по ранней истории США. Однако пока никто не пытался дать ему целостную характеристику как политическому мыслителю.

Виргинский джентльмен: обретение респектабельности. Джон Тейлор родился в 1753 г. (наиболее вероятная дата – 19 декабря)[4] в семье небогатого виргинского плантатора, в усадьбе Милл-Фарм в графстве Каролина (Caroline). Его отец Джеймс Тейлор скончался зимой 1758 г., мать (Энн Поллард) немногим позже, и мальчика (как и его единственную сестру Элизабет) воспитывал дядя по матери – Эдмунд Пендлтон (Pendleton). Это был уже достаточно известный виргинский политик и юрист, с 1751 г. – мировой судья графства Каролина, в 1752 г. избранный в нижнюю палату законодательного собрания колонии. Домашняя библиотека у Пендлтона была небольшая, но хорошо подобранная: Монтень, Мильтон, Локк. Освоив азы грамоты дома, Джон продолжил обучение в частной школе Дональда Робертсона, где изучал латинский, древнегреческий, французский, испанский языки и подготовился к поступлению в колледж. В колледже Уильяма и Мэри в Уильямсберге он учился в 1770–1772 гг.[5], затем стажировался в офисе своего дяди и в 1774 г. получил лицензию на юридическую практику. Тейлор практиковал как юрист в 1774–1776 и в 1783–1793 гг.; любознательные виргинские историки подсчитали, что он зарабатывал около 10 тыс. долл. в год, а и тысячи долларов тогда было довольно для комфортного житья[7].

В 1775 г., фактически с началом Войны за независимость, Тейлор служил в виргинской милиции, но вскоре перешёл в Континентальную армию, где был квартирмейстером виргинского полка; участвовал в боевых действиях в районе Норфолка. 24 января 1777 г. Континентальный Конгресс назначил его майором во “2-й Канадский” полк – без жалованья: Тейлор тратил на служебные цели собственные средства[8]. Летом 1777 г. полк участвовал в боевых действиях против англичан в пределах штата Нью-Йорк – на подступах к Саратоге, где американцы одержали (7 октября) одну из важнейших побед. В те дни Тейлор обвинил своего начальника – генерал-майора Джона Салливана – в дурном руководстве. Военный суд, рассмотрев 10 октября эти обвинения, никакого решения не вынес. Тейлор был переведён под начало бригадного генерала Уильяма Смоллвуда в Уилмингтон, штат Делавэр[9]. Весной 1779 г. Тейлор покинул Континентальную армию в звании майора, 8 апреля зарегистрировался в коллегии адвокатов в своём графстве[10], однако продолжал служить в виргинской милиции в чине подполковника и тогда же был избран членом виргинской легислатуры (где заседал в 1779–1781, 1783–1785 и 1796–1800 гг.)[11]. Летом 1781 г., во время рейда Корнуоллиса, Тейлор отличился в оборонительных боях, так что уволился из милиции уже полковником. Итак, с октября 1781 г. он стал именоваться “полковник Джон Тейлор из Каролины (of Caroline)”: чтобы его не путали с полным тёзкой – делегатом от графства Саутгемптон[12].

В 1783 г. Тейлор женился на Люси Пенн – дочери Джона Пенна, одного из тех, кто подписал Декларацию независимости. Приданое жены, как и большую часть доходов от юридической практики, он вложил в земельную собственность и с 1793 г. вплотную занялся хозяйством. У него были две плантации – Милл-Хилл и Хэйфилд; в 1798 г. купил третью – Хейзелвуд (Hazelwood), где и поселился с семьёй. У него были ещё небольшие участки земли в Кентукки и 5 тыс. акров награды за военную службу. Тейлор нанимал управляющих только на периоды длительных отлучек: обычно управлял хозяйством сам: выращивал клевер, кукурузу, пшеницу и рожь, но, в отличие от почти всех соседей, не табак, считая, что он истощает почву. Хозяйство было, за вычетом особо неурожайных лет, доходным. В 1810 г. только два человека в графстве владели имуществом на большую сумму, чем Тейлор[13]. Тейлор был многодетным отцом: две дочери умерли во младенчестве, но из шести сыновей пятеро пережили отца, и он обеспечил каждого плантацией и рабами[14].

Против Конституции 1787 г. и планов Александра Гамильтона. После того как Конституционный Конвент в Филадельфии одобрил Конституцию США и направил её штатам на ратификацию (сентябрь 1787 г.), в Виргинии были назначены выборы в ратификационный конвент, который и должен был решить, ратифицировать Конституцию или нет. Сохранилось не очень надёжное, но выразительное свидетельство о беседе, которая состоялась ранней весной 1788 г. на лужайке у здания суда графства Каролина между Тейлором, Пендлтоном и другим его дядей – Джеймсом. Джеймс высказал своё мнение о Конституции: нужны поправки к ней, но сейчас её надо принять. Пендлтон заметил в ответ: “Мой племянник Джон думает, будто знает больше, чем мы, и не поддержит ничего такого, что не соответствует его представлениям о совершенстве”. Джеймс Тейлор прямо спросил племянника: будет ли он баллотироваться в конвент как антифедералист (противник ратификации Конституции)? Тот ответил отрицательно, считая, что шансов на избрание нет, а действовать против Пендлтона неэтично[15].

Виргиния утвердила Конституцию в июне 1788 г., пассивную оппозицию Тейлора едва ли и заметили.

Однако очень скоро – когда министр финансов Александр Гамильтон представил Конгрессу США свои “великие доклады” и соответствующие законопроекты (1790–1791 гг.) – в оппозиции к новой власти оказалась уже весьма значительная часть виргинской элиты. И когда Ричард Генри Ли (1732–1794) – сенатор от Виргинии, противник планов Гамильтона – ушёл в отставку по болезни, виргинская легислатура 18 октября 1792 г. избрала на оставшуюся часть его сенаторского срока (до 1794 г.) Джона Тейлора[16].

В декабре 1792 г., обосновавшись в Филадельфии, тогдашней столице США, Тейлор примкнул к республиканской оппозиции. В феврале—марте 1793 г., когда Уильям Брэнч Джайлс – конгрессмен из Виргинии – внёс резолюции, обвинявшие Гамильтона в злоупотреблениях, Тейлор напечатал в оппозиционной National Gazette[17] шесть писем, оспаривающих конституционность создания І Банка США и подписанных не слишком скромным псевдонимом Франклин[18].

Памфлетист выражал полную уверенность, что Гамильтон сознательно стремится создать в США систему монархической власти британского образца. Но действовать Гамильтон вынужден “особенно хитро и тонко (with particular shrewdness)”. Его финансовый план “продиктован не бережливостью и не честен; но я признаю, что он – действенное средство (an instrumentality). Он – средство, коим можно добиться влияния… [Это средство] может быть использовано для предоставления преимуществ фаворитам, без какого-либо видимого вмешательства министра финансов”. – “Директора банков и акционеры не просто заседают в легислатуре в числе многих других. Они принимают неправомерные решения об использовании общественных денег и делают прибыль мёртвой для общества, но весьма живой для них самих”[19].

Эти замечания и критические аргументы обыкновенны для публицистики джефферсоновских республиканцев того времени. Однако один ход мысли Тейлора необычен. Трудно переводимое слово an instrumentality означает не только средство, но и посредство. Тейлор обвинял Гамильтона в том, что он делает работу казначейства сложной и непонятной простому человеку. В легислатурах заседают представители простых людей, из которых многие и сами суть люди простые и немудрящие. Они не смогут проверить, соблюдается ли закон! А значит, никто не может помешать департаменту финансов действовать, руководствуясь не актами Конгресса (законодательными), а своими, ведомственными (исполнительными). Так, план Гамильтона выступает непрошеным посредником (an instrumentality) между ветвями власти, нарушает их разделение. А где кончается разделение властей, начинается тирания.

Что же делать защитникам свобод? – Если американцы “желают распутать весь заговор и понять все имевшие место странные случаи, они должны открыть книги регистрации трансфертов по фондам и банковские книги учёта векселей и сопоставить с именами, датами и голосованиями». Верил ли он, что такое будет? Едва ли! Он признавал, что “тонкий яд влияния денег уже влит в жизненно важные органы власти”[20].

В апреле-мае 1793 г. Тейлор пишет новый обширный памфлет “Исследование принципов и тенденций некоторых правительственных мер”[21]. Признавая, что Конституция эффективно гарантирует американцам республиканскую форму правления – независимо от того, кто избран президентом, назначен министром или заседает в Конгрессе – Тейлор предостерегает: эти люди располагают возможностями внести монархические ингредиенты в американский политический строй. Если Конгресс вводит налоги, средства от которых предназначены для общего блага (for common good) – это нормальная республиканская практика. Но правительство проводит, а Конгресс одобряет такую финансовую политику, которая за счёт общества обогащает индивидов – в политику тем самым вносится монархическое начало[22]. Банк США фактически диктует и Конгрессу, и администрации какие принимать законы и осуществлять меры. Если бы Банк оперировал исключительно металлическими деньгами, то у него не было бы никаких возможностей действовать во вред обществу. Но он выпускает бумажные деньги, что делает Банк аналогом государственной церкви в экономике, а его банкноты – аналогом папских индульгенций. Никто не знает, чем обеспечены индульгенции и чем обеспечены банкноты[23]. Продолжение аналогии с церковью самое печальное, в глазах Тейлора состоит в том, что в обеспеченность банкнот народ верит; и в обращении остаются только банкноты, а металлические монеты оседают в банковских хранилищах. Происходит тихое, но грандиозное изъятие у частных лиц ценностей, не вызывающее ни сопротивления, ни даже мало-мальски широкого недовольства.

В апреле 1794 г. в Филадельфии был издан ещё один (16-страничный) памфлет Тейлора “Определение партий, или Рассмотрение политических последствий нашей финансовой системы”[24]. Для Тейлора, как и для федералистов, слово “партия” было ругательным. Однако “сельскохозяйственные, профессиональные и связанные с ремёслами (mechanical) интересы – в какой бы точке нашей страны они ни существовали – столь очевидным образом совпадают, что необходимо разоблачить искусственные ухищрения (the arts), коими они друг другу противопоставляются”[25]. Это – увеличение налогов, наращивание численности армии в мирное время, фаворитизм[26]. Единственная настоящая клика (или партия – Тейлор не проводит чёткого различия) – федералисты[27]. В отличие от многих республиканцев, Тейлор не считал федералистов секционной политической силой, действующей в интересах только Новой Англии. Он признавал, что интерес, представляемый федералистами, существует во всех штатах.

Секционные интересы и Союз штатов. В мае 1795 г. Тейлор приехал в Ричмонд, чтобы выступить в федеральном окружном суде в качестве адвоката некоего Дэвида Хилтона (Hylton), который демонстративно отказался платить налог на кареты, введённый Конгрессом в 1794 г. Это дело Тейлор и Хилтон проиграли, но речь свою Тейлор издал отдельной 34-страничной брошюрой, под названием “Аргументация относительно конституционности налога на кареты”.

Аргументацию Тейлор построил на положении Конституции: “Не допускается обложение подушной податью или иными прямыми налогами иначе, как сообразно с переписью или…исчислением населения” (статья І, раздел 9, пункт 4). Констатируя, что между Югом и Севером США существуют “естественные и неустранимые различия”[28]. Тейлор уверял, что авторы Конституции это обстоятельство прекрасно понимали и что именно оно побудило их ввести в Конституцию данную норму. Все те налоги, относительно которых, понятно, с жителей какой местности они собираются (taxes possessing locality), Конституция велит раскладывать между штатами строго пропорционально численности их населения. Не будь в Конституции такой нормы, северное большинство в Конгрессе могло бы на законных основаниях облагать налогами, главным образом южан, южное большинство – северян. Соблазн такой есть всегда, а возможность представляется всякий раз, когда оказывается, что какая-то разновидность собственности специфична для одной секции[29] и мало распространена в другой. Вот обратили законодатели-северяне внимание, что кареты более распространены на Юге – кареты и стали добычей мытарей. Это не катастрофа, но, во-первых, обидно и досадно, а во-вторых, может оказаться лишь началом настоящей беды. Ведь есть собственность ещё более специфичная для Юга и при этом гораздо более важная: рабы. Южане на Конституционном Конвенте 1787 г. добились конституционных гарантий (constitutional stipulations) сохранения рабства. “Эти гарантии были бы столь же смехотворными, сколь и напрасными, если бы Конституция в другом месте дала Конгрессу право осуществить полное освобождение рабов (a general emancipation), обложив собственность налогом такого размера, что он лишил бы её всякой ценности”[30]. Тогда южные штаты зависели бы от северных в той же мере, в какой все колонии – будущие штаты – до 1776 г. зависели от Великобритании[31].

В решении по делу Хилтона говорилось, что к прямым налогам могут быть отнесены исключительно те, которые технически возможно разложить между штатами пропорционально численности населения; прочие – в том числе и налог на кареты – относятся к косвенным, так что цитированное положение Конституции к ним не приложимо[32]. Такой приговор мог лишь усугубить опасения Тейлора: он устранял те запреты на “межсекционное” обложение, которые Тейлор смог вычитать в Конституции. Его памфлет оказался одним из первых в многолетней политико-правовой полемике: южане регулярно обвиняли федеральное правительство США в намерении разорить Юг налогами, не обременительными для северян. Обвинение это южане высказывали в 1832–1833 гг. в ходе так называемой нуллификационной кампании; прозвучало оно – в числе многих прочих – и в 1860–1861 гг., когда 11 южных штатов отделились от США. И похоже, что южане искренне видели в действиях федерального правительства не применение неудобной для них, но всё же конституционной нормы, а нарушение Конституции. Ведь в конституцию Конфедеративных Штатов Америки 1861 г. цитированное положение было внесено без каких-либо изменений[33]. Зато победителям-северянам оно причинило немало хлопот, конец которым положила лишь XVI поправка к Конституции (1913): “Конгресс имеет право устанавливать и взимать налоги с доходов, из какого бы источника они ни происходили, вне зависимости от их распределения между отдельными штатами и безотносительно к каким-либо переписям или исчислениям населения”.

В борьбе против репрессивных федералистских законов “О враждебных иностранцах” и “О мятеже”, принятых летом 1798 г., республиканцы добились одобрения законодательными собраниями Виргинии и Кентукки четырёх декларативных документов, известных как Виргинско-кентуккийские резолюции[34]. Первая Виргинская резолюция была написана Мэдисоном, но именно Джон Тейлор внёс её в Виргинскую легислатуру, в дебатах энергично добивался и добился её одобрения[35]. Она объявляла Конституцию договором (compact) между штатами, два федеральных закона[36] – противоречащими Конституции, но не аннулировала законы и не приостанавливала их действие на территории Виргинии, а лишь призывала прочие штаты выступить с аналогичным протестом[37].

Затеянная республиканцами атака на конституционные основы центральной власти захлебнулась после того, как президент Джон Адамс объявил Сенату (18 февраля 1799 г.) о назначении американского посланника в Париж. Адамс прекратил конфронтацию с Францией, однако лишился поддержки Гамильтона и возглавляемых им “высоких” федералистов, которым для сохранения влияния необходима была атмосфера военного психоза. Южане оценили этот шаг Адамса как серьёзную уступку. Поэтому более ни один штат не принял резолюций, аналогичных виргинско-кентуккийским. Тейлор неохотно покорился общему настроению. Ему казалось, что не федералисты, а республиканцы расколоты действиями Адамса, что на выборах в ноябре 1800 г. они потерпят поражение. И он писал Джефферсону, что в таком случае окончательно покинет политическое поприще, полностью сосредоточится на делах своих плантаций, которые обеспечат его капустой и картофелем, “кто б ни был королём в стране”[38].

“Старый республиканец” и республиканская администрация. В ноябре 1800 г. республиканцы победили на выборах, а в феврале 1801 г. Томас Джефферсон был избран президентом. В августе Тейлор через Уилсона Кэри Николаса попытался убедить новую администрацию, чтобы она инициировала принятие поправок к Конституции: одна должна была ограничить право федеральной власти размещать займы, другая – обусловить призыв в армию США с территории штата согласием властей соответствующего штата. Николас заверил Тейлора, что лично он сам всецело за такие поправки, но в негативном отношении к ним Джефферсона он, Николас, настолько уверен, что не хочет даже и пытаться подвигнуть его на эти законодательные инициативы[39].

Тем не менее, когда в октябре 1803 г. Тейлор ненадолго поселился в Вашингтоне в качестве сенатора от Виргинии, он считался опорой администрации. На протяжении ноября Тейлор несколько раз энергично выступал в поддержку покупки Луизианы, а также XII поправки к Конституции[40].

Вскоре после возвращения в Виргинию Тейлор поделился с Джефферсоном своим беспокойством. В Вашингтоне он наблюдал “некую новую секту республиканцев”, которая не вписывалась в привычные для него классификации: эти люди, полностью погружённые в бизнес, озабочены состоянием торговли и финансов и вовсе не интересуются ни состоянием, ни нуждами сельского хозяйства[41].

8 ноября 1809 г. Тейлор подвёл итоги правления Джефферсона в письме Джеймсу Монро: “М-р Джефферсон сделал много хорошего, но пренебрёг возможностью сделать нечто лучшее… Его политика – компромисс с политикой м-ра Гамильтона… Это смешение республиканской политики с федералистской не привлекло никого из федералистов, зато разочаровало многих. Федерализм, потерпевший было поражение, обрёл новую опору, вступив с республиканизмом в партнёрство. Это превратило реальные принципы республиканской партии в номинальные и разделило республиканскую партию”[42]. Тейлоровские оценки свидетельствуют о зашоренности его взгляда. Политика администрации Джефферсона на самом деле привлекла многих федералистов (Джон Куинси Адамс, Уильям Пинкни служили ей как дипломаты) и настолько изолировала непримиримую их часть, что осуществление сепаратистских планов “Эссекской хунты” даже не было начато. Политика Джефферсона разочаровала лишь очень немногих республиканцев.

После победы Мэдисона на президентских выборах (ноябрь 1808 г.) Тейлор никогда не критиковал ни его лично, ни его администрацию. В газете же The Spirit of ’76 от 25 декабря 1810 г. появилось его эссе под латинским псевдонимом Arator (Земледелец); на протяжении 1811 г. такие эссе появлялись регулярно. Позже они были собраны в книгу, 1-е издание которой вышло в Джорджтауне (пригороде Вашингтона) в 1813 г.; однако последующие прижизненные печатались с исправлениями и дополнениями, так что окончательный вид книга приобрела в 1818 г., когда в Питерсберге, Виргиния, вышло 4-е издание[43]. Он предрекал, что буржуазная олигархия, сохраняющая пока что избирательное право и вообще легальную оболочку демократических институтов, со временем ликвидирует и её. “Сельское хозяйство должно стать политиком, дабы избежать этой судьбы”[44]. Тейлор ясно понимал, что наиболее сознательной, политически искушённой и влиятельной частью аграриев являются плантаторы, имеющие рабов; что политический реванш аграриев возможен лишь при том условии, что рабовладельческая система сохранит жизнеспособность. Он считал, что и в Виргинии, и вообще на Юге отношения между плантаторами и рабами достаточно патриархальные. Рабы обеспечены необходимым, довольны судьбой; настоящей угрозы бунта нет. Есть, однако, силы и факторы, угрожающие этой почти идиллии. Главной язвой Тейлор считал надсмотрщиков: поскольку их жалованье обычно увязывалось с получаемым от хозяйства доходом, они доводили землю до истощения и отбирали у негров необходимое[45]. Другая язва – свободные негры, которые всегда подстрекали плантационных негров к безделью и бунту[46]. Но самое пристальное внимание он уделял той угрозе, которая исходила с Севера – от белых противников рабства, представителей политической элиты Новой Англии. С ними Тейлор спорил вежливо и спокойно. Он предлагал противникам рабства задуматься над событиями на Гаити. Там просвещённые белые отменили рабство и освободили чёрных рабов. Чёрные рабы захватили власть и вырезали почти всех белых. Не несут ли эти белые аболиционисты моральной ответственности за массовую гибель белых? Было ли это принесение свободных белых в жертву ради того, чтобы сделать негров свободными, доблестью (добродетелью – virtue) – или всё же пороком? Укрепит ли резня по типу гаитянской принципы морали, религии, гражданской свободы?[47] Рабство следует очень осторожно и постепенно смягчать, поощряя в то же время возвращение негров в Африку. Одномоментная же отмена рабства была бы бедой для всех, причём именно северные города оказались бы в первую очередь заполонены негритянским люмпен-пролетариатом. Он не утверждал, будто жизнь рабов на плантациях была лучше, чем жизнь наёмных рабочих в Новой Англии. Однако по сравнению с положением рабочих в старой Англии, рабы на южных плантациях пока что могут считать себя счастливыми. Но если аграрии не смогут переломить ход событий в свою пользу, в промышленных районах США установятся такие же порядки, какие уже существуют в Британии[48]. Так Тейлор сформулировал то, что впоследствии американские марксисты прозвали “убийственным аргументом” в защиту рабовладения.

Главное из “Исследований” Тейлора. Ко времени написания и первых публикаций статей Arator’a, в рабочем столе Тейлора уже лежал его magnum opus. Он получил название: An Inquiry into the Principles and Policy of the Government of the United States.

Читатель данной статьи, владеющий английским языком, мог уже обратить внимание, что Тейлор не любил вычурных или экзотических слов, но нередко употреблял привычные слова в неожиданных значениях. Чего стоит одно instrumentality применительно к мерам Гамильтона! Когда Тейлор писал краткие тексты для широкой публики всех частей Соединённых Штатов, его словарь был общепонятен. Другое дело – толстая книга, рассчитанная на политическую элиту, преимущественно виргинскую. В ней Тейлор прибег к лаконичному, но и очень специфическиму жаргону, какой был в ходу в этом кругу.

Вот несколько примеров.

1) Тейлор постоянно противопоставлял personal slavery и impersonal slavery. Первое существовало на Юге, второе на Севере США, а также в Великобритании, и к первому Тейлор относился гораздо лучше, чем к последнему. Как эти термины перевести? “Личное рабство” и “безличное рабство”? Тейлор имел в виду, что на Юге раб принадлежит всегда вполне определённому лицу, а на Севере раб (работник) принадлежит всему классу работодателей, т.е. эксплуатируется безличной экономической системой. По-русски “личное рабство” неплохо передаёт смысл Тейлорова personal slavery, но выражение “безличное рабство” непонятно.

2) Тейлор очень часто употреблял выражение moral principle. Смысл его кажется простым и прозрачным: “моральный принцип”. Но находим место, где Тейлор эти самые принципы перечисляет. Оказывается, они бывают либо порочные (evil), либо добрые (good). Порочные принципы – это fraud, ambition, avarice, superstition – обман, гордыня, алчность, суеверие. Хорошие – honesty, self-government, justice, knowledge – честность, самоуправление, справедливость, знание[49]. Если мы переведём выражение Тейлора буквально, то в дальнейшем изложении содержанием этого морального принципа вполне может оказаться обман, самоуправление или суеверие. И читатель с этого момента перестанет что-либо понимать… Очевидно, Тейлор говорит не о категориях этики, а о ценностях – этических и иных. Между ценностями этими есть то общее, что все они имеют, помимо прочих измерений, этическое измерение. “Тирания” и “самоуправление” – понятия политические. Но тирания дурна, а самоуправление хорошо. Суеверие дурно, знание хорошо. В развёрнутом виде мысль Тейлора ясна, передать её по-русски нетрудно. Но как перевести сочетание moral principle отдельно?![50]

3) Самой симпатичной и при этом уникальной чертой политического устройства США Тейлор считал разделение американского законодательства на две сферы, которые он называл municipal law и political law. Можно подумать, будто речь идёт о разделении законодательства на местное и общенациональное. Но следующий пассаж Тейлора никак не совместим с таким пониманием: “Всякую систему власти следует создавать, имея в виду сохранить доброе и держать под контролем злое. Все нации в этом согласны, и все издают и приводят в исполнение муниципальные законы (municipal law), чьё назначение – обуздывать пороки частных лиц; но до сих пор никакой из наций не удавалось открыть такой кодекс политических законов (a code of political law), который предназначен, чтобы обуздывать пороки общества”[51]. У Тейлора налицо противопоставление ординарных законов конституционным (всё равно, в отдельном штате или в федерации в целом). Но колониальные конституционные хартии – они, когда это писалось, ещё действовали в Коннектикуте и Род-Айленде – понятию политического закона не соответствуют: ведь их не народ (колоний/штатов Коннектикут и Род-Айленд) выработал и утвердил для себя, а английский монарх дал этим народам. Значит, municipal и political law в текстах Тейлора — это, соответственно, ординарное и конституционное законодательство, но не всякое, а лишь такое, какое вырабатывает суверенный народ, а не дарует монарх.

Существует очень разумный принцип перевода, согласно которому заглавие книги (а также любой её части) переводится в последнюю очередь после того, как переведён собственно текст, — и переводится исходя не столько из буквального смысла заглавия, сколько из содержания текста. Из этого следует, что для правильного перевода заглавия книги надо эту книгу сначала прочитать. Но какой переводчик ради уверенности, что правильно перевёл три строки, будет внимательно читать 560 страниц довольно сложного текста?!

…Исходя из содержания этого текста, заглавие его следует перевести так:

“Исследование принципов государственного устройства и политики властей Соединённых Штатов”[52].

Книга была задумана ещё в 1796 г.[53] В августе 1807 г. текст был готов, но издателя Тейлору тогда не удалось найти, и он время от времени дорабатывал её вплоть до 17 ноября 1811 г., когда сдал рукопись в типографию во Фредериксберге, штат Мэриленд. Начавшаяся вскоре война с Великобританией привела к значительной затяжке издательского цикла, и книга увидела свет лишь в 1814 г.[54]

Открывается она кратким и энергичным обращением “К читателям” (To the Publick). Основной же текст состоит из 9 частей (Sections):

1. Aristocracy. — “Аристократия”. Тейлор самым подробным образом излагает свой взгляд на всемирную историю, проясняя контекст суждений о делах американских.

2. The Principles of the Policy of the United States, and of the English Policy. — “Принципы политики Соединённых Штатов в сравнении с принципами английской политики”.

3. The Evil Moral Principles of the Government of the United States. – “Принципы политического устройства США, порочные в моральном отношении”. Речь идёт о федеральной Конституции и в особенности о тех её чертах, которые Тейлор критиковал давно и остро.

4. Funding. – “Консолидирование долга”. Заголовок указывает на события 1790–1791 гг., но на самом деле Тейлор отслеживает историю финансовых афер в Британии 1710-х и последующих лет. Доказывая, что такими финансовыми схемами живущее поколение грабит своих потомков, Тейлор изобличает их с позиции такого ограбленного потомка.

5. Banking. — “Деятельность банков”.

6. The Good Moral Principles of the Government of the United States. – “Принципы политического устройства США, добрые в моральном отношении”.

7. Authority. — “Власть”. Это попытка показать, что характер политического режима весьма и весьма зависит от моральных качеств как носителей власти, так и народа в целом, но очень мало зависит от того, в каких пропорциях распределены полномочия между ветвями власти.

8. The Mode of Infusing Aristocracy into the Policy of the United States. – “Каким образом аристократическое начало внедряется в государственное устройство Соединённых Штатов”.

9. The Legal Policy of the United States. — “Законодательная практика в США”.

Внутри частей какая бы то ни была рубрикация отсутствует, хотя объём самой большой из них – 6-й – достигает 97 страниц.

На первой же странице Тейлор называет книгу, полемика с которой проходит через весь текст. Это обширное сочинение Джона Адамса “Защита конституций Соединённых Штатов” (A Defence of the Constitutions of Government of the United States of America)[55]. Адамс завершил работу над этой книгой в самом начале 1787 г., когда Конституции США ещё не было даже в проекте: это апология конституций отдельных штатов, а также Статей Конфедерации. Адамс защищал то, что было глубоко симпатично и Тейлору. Но Тейлор отвергал аргументы Адамса как негодные.

Тейлор заявляет, что не следует приписывать слишком большое значение “политическим скелетам, собранным из фрагментов монархии, аристократии и демократии”, и игнорировать значение “вечных”[56] принципов, имеющих моральное измерение, которые одни только и могут связать действия властей с интересами наций”. И Адамс, и авторы “Федералиста”, по его мнению, следуют одному и тому же ущербному методу анализа. Тейлор называет его “нумерическим” (numerical). Адамс описывал политический строй в терминах Платона и Аристотеля, в которых фигурировало количество тех, кто правит: монархия – власть одного, олигархия – немногих, демократия – многих. Ложно приписывая тот же метод авторам “Федералиста”, Тейлор вполне резонно указывает, что указание на количество правящих описывает политический строй лишь с одной стороны, и не с самой важной. Описать политический строй США с самой важной стороны он берётся сам.

Текст 1-й главы открывается таким замысловатым заявлением: “Согласно политическим воззрениям м-ра Адамса, государственное устройство проистекает из естественного предопределения; благоразумие Соединённых Штатов выводит его из моральной свободы”[57]. Тейлор обвиняет Адамса в механистическом детерминизме: в вере, будто политическое устройство, единожды установившись, фатально предопределяет характер деятельности всех властей. Сам же Тейлор считал, что за всеми гражданами – и власть имущими, и прочими – сохраняется свобода действия и, следовательно, ответственность за то, как они этой свободой распорядятся.

У Тейлора не было характерной для пуритан полумилленаристской веры в американскую исключительность, “Новый Сион” или “Новый Ханаан”[58]. Он считал американскую историю частью всемирной истории. Во всемирной истории он наблюдал прогресс – изменение к лучшему человеческой природы, а следовательно, и человеческой жизни. “Узнают ли американцы себя в группе готов, вандалов, италийцев, турок или китайцев? Если нет, то, значит, человек не всегда один и тот же в моральном отношении”[59].

Но параллельного прогресса политических систем Тейлор в известном ему прошлом не видел. Хорошим государственным устройством он считал такое, какое своими действиями преследует “общий интерес”; плохим – то, которое отражает особый или частный интерес – фракции, класса, профессии, сословия и т.п.[60]

Всех носителей частного интереса – их, и никого другого – Тейлор называл “аристократией”. Историю человечества он делил на 3 эпохи. В 1-ю эпоху над народами господствовала аристократия, чья власть держалась на суеверии (античность и ранний феодализм.) Во 2-ю эпоху – аристократия, чья власть держалась на земельном богатстве. Однако книгопечатание, рост торговли, отчуждение земель разрушили старые монополии на знание и богатство, они распределились по всему обществу[61]. В силу стечения исторических обстоятельств США оказались затронуты этим процессом более чем любая другая страна. Американский народ получил шанс создать государство, через которое он управлял бы собою в собственных интересах, а не в интересах аристократии. Шанс на это есть. “Знание лишило Юпитера его трона. Торговля и отчуждения имущества распределили захваты Марса между многими. Остаётся только распознать плутовство Меркурия”[62].

Но шанс может быть упущен. В США формируется третья, новая разновидность аристократии. “Дух наживы”, власть денег движут этим процессом. И в американской политической системе очень много таких каналов, через которые он может добиться своего в самом скором времени. Это – аномально сильная президентская власть[63]. Это – судебная власть, которую Тейлор изображал полностью зависимой от президента. Это – постоянная армия, которая одним своим существованием позволяет властям оказывать давление на народ[64].

Что же и как следует изменить в устройстве федеральной власти? Рецепт Тейлора сложен и труднопереводим. Следует вернуться к тому, что Тейлор выдавал за изначальный замысел отцов-основателей США: отказаться от разделения властей (separation) и заменить его распределением (division) властей – с тем чтобы за каждым органом была закреплена строго определённая толика либо законодательной, либо исполнительной, либо судебной власти, но ни в коем случае не смеси двух или всех трёх[65]. Заниматься таким распределением должен Конституционный Конвент, который Тейлор предлагал превратить в регулярную властную инстанцию[66].

Таким образом, Тейлор – сознательный приверженец представительной демократии[67], причём такой, при которой власть делится как по горизонтали (на три ветви), так и по вертикали (уровни графства – штата – федерации), да ещё делится на ординарную и конституционную. Он желал усилить изоляцию каждой из ветвей власти от двух других. Из вертикальных уровней он желал усилить власть штата. А деление власти на ординарную и конституционную он хотел принципиально модифицировать. Отцы-основатели США не считали необходимым регулярный пересмотр конституционного устройства: они заботились только о том, чтобы на случай необходимости такая возможность была законодательно предусмотрена. Тейлор же хотел, чтобы и президент США, и сенатор, и конгрессмен, и судья, и каждый федеральный чиновник чувствовал над собой руку и за собой надзор полномочного народного представительного органа, который вправе вмешаться в любое действие любой власти (“агентства”, по терминологии Тейлора) в любой момент. Нечто подобное было только в Пенсильвании 1776–1790 гг., где таким верховным надзирателем был Совет цензоров (заседавший, правда, не постоянно).

“Глас вопиющего в пустыне”? Это выражение пророка Исайи применил к Тейлору Томас Джефферсон[68].

Тейлор не покидал стези публициста до конца дней. Правда, категорически осуждая вступление США в войну с Великобританией (июнь 1812), он высказывался только в узком кругу[69]. Но в 1820 г. Тейлор отреагировал на решение Верховного Суда США по делу Мак-Куллох против штата Мэриленд (1819) объёмистым (344 страницы!) памфлетом, где, в противовес этому решению, настаивал на праве властей штатов облагать налогами федеральное банковское учреждение[70]. Когда в январе 1821 г. комитет палаты представителей Конгресса США по мануфактурам подготовил предложения о введении покровительственного таможенного тарифа, Тейлор обвинил представителей народа в “патронаже по отношению к капиталистам” в памфлете “Тирания без маски” (1822)[71]. В 1823 г. Тейлор издал последний свой объёмистый памфлет “Новый взгляд на Конституцию США”[72], где пытался обосновать доктрину суверенитета штатов, ссылаясь на тексты “Федералиста” и демонстрируя, что при очень сильном желании истолковать их в таком духе – они такому толкованию поддаются. Основные же положения Тейлора могли показаться новыми только тем, кто не читал его первых памфлетов[73].

Последнюю речь (против тарифа как важнейшего компонента “Американской системы” Генри Клея, предложенной 30–31 марта 1824 г.) Тейлор произнёс в сенате 4 мая 1824 г., будучи уже тяжело больным. Он скончался от лёгочной недостаточности 21 августа 1824 г.

Большой объём и малая систематичность текстов Тейлора побуждали тех, кто ими занимался, к попыткам сформулировать его базовые идеи своими словами в виде тезисов[74]. Попытаюсь и я.

1. Тейлор – мыслитель физиократической школы. Тезис, что земля – первичный источник всякого богатства, был для него бесспорным и исходным по отношению ко всем другим выводам.

2. Как и почти все физиократы, Тейлор не был в принципе враждебен ни промышленности, ни торговле, ни финансам. Он видел в них сферы экономики, необходимые для обслуживания сельского хозяйства – но не более того.

3. В отличие от европейских физиократов, Тейлор делал из постулатов этой школы политические выводы. Он считал, что и политика нужна лишь постольку, поскольку обслуживает нужды сельского хозяйства.

4. Тейлор – виргинский джентльмен до мозга костей – мыслил категориями патриархального общества, в котором порядок, безопасность и социальная стабильность поддерживаются не столько государственным аппаратом, сколько неформальным авторитетом и обычаем.

5. Тейлор не понимал, что как развитие сельского хозяйства, так и промышленности требует политико-правового обеспечения, а значит вмешательства государства в экономику. Он требовал аннулирования всех без исключения хартий, которые выдавались Конгрессом и легислатурами штатов промышленным и торговым компаниям.

6. Джефферсон и Мэдисон исходили из представления, что существует какой-то оптимум государственного вмешательства в экономику, и методом наблюдения, проб и ошибок искали эту оптимальную меру и наименее болезненные формы вмешательства. Тейлор нигилистически относился к этим поискам.

7. Разделение труда в процессе развития производства неизбежно приводит к усложнению функций работников, к появлению всё удлиняющихся цепей посредников между производителем и потребителем. Тейлор не понимал неизбежности этого. Он упрямо мечтал о политиках с великими характерами, пусть и без специальных знаний[75].

8. Тейлор очень болезненно воспринимал замену металлических денег на бумажные. Но фактически эта замена оказалась лишь первым звеном в процессе усложнения банковской техники (за нею последовали безналичные расчёты, вытеснение банкнот электронными деньгами и т.п.). Этот неизбежный и во многом благотворный процесс сопряжён с новыми рисками. Всякое нарушение коммуникаций (будь то результатом стихийного бедствия, хакерской атаки и т.п.), способно не только остановить деловую жизнь, но и поставить под угрозу системы жизнеобеспечения. Поэтому позитивный моральный настрой участников такого процесса становится необходимым условием функционирования экономики.

9. Тейлор, наблюдавший лишь самое начало этого процесса, не смог оценить его позитивных сторон, зато с удивительной проницательностью распознал угрозы, связанные с этим процессом. Его “старомодное морализаторство”, над которым охотно насмешничали американцы в XIX в., в наше время вновь выглядит уместно. Вероятно, эта прозорливость и обеспечивает Тейлору почётное место в истории американской политической мысли, стимулируя интерес к его наследию.