Католики и либералы в истории Аргентины 80-х годов XIX века

В.П. Казаков

В Аргентине, в отличие от ряда других латиноамериканских стран, в период становления государства после войны за независимость борьба с церковью не приняла острые формы. Если высший клир, состоявший из испанцев, осудил движение за независимость, то большинство священников-креолов поддержало патриотов. Некоторые из них, усвоив идеи либерализма, покинули лоно церкви. В целом вопрос об отношении государства к церкви не играл существенной роли в борьбе основных политических сил того времени: унитариев и федералистов.

В конституциях 1819 и 1826 гг., носивших ярко выраженный унитарный характер, католическая религия объявлялась государственной[1]. Конституция 1853 г. подвела итог борьбе о формах государственного устройства, провозгласив Аргентину федеративной республикой. Хотя основной закон гарантировал свободу культов, католическая религия по-прежнему оставалась государственной: федеральное правительство обязано было ее поддерживать, президентом и вице-президентом могли быть только католики. Государство осуществляло право патроната: регулировало порядок назначения лиц высшего духовного звания, одобряло или задерживало все декреты церковных соборов, буллы, послания и рескрипты папы римского[2].

В 1858 г. Аргентина установила дипломатические отношения со Святым престолом. Попытки президентов Х. Уркисы и Б. Митре заключить конкордат не увенчались успехом. Ватикан отвергал право гражданских властей назначать епископов, также как не признавал права «экзекватуры». Вместе с тем за церковью оставались важные социальные функции. В принятом в 1869 г. Гражданском кодексе ей вменялась в обязанность регистрация актов гражданского состояния. Кодексом разрешался лишь церковный брак.

Длительному миру между церковью и государством был положен конец в 1880-е годы, когда правительства президентов Х.А. Роки и М. Хуареса Сельмана провели либеральные реформы. В 1884 г. был принят закон о всеобщем образовании. По новому закону все дети должны были получить обязательное начальное бесплатное светское образование. Законом разрешалось религиозное обучение во внеклассное время[3]. В 1888 г. был принят закон о гражданском браке и введена государственная регистрация гражданских актов[4]. Ограничение прав церкви привело ее к конфликту с государственной властью. В стране впервые возникло противостояние католиков и либералов.

В историографии этому конфликту традиционно придается религиозный характер: борьба либеральной власти с клерикалами наподобие той, что велась в западноевропейских странах[5]. Между тем конфликт не был вызван исключительно религиозными причинами. Борьба не ограничивалась отношениями церкви с государством. Оба течения принадлежали к элите, правившей страной после свержения диктатуры Х.М. Росаса в 1852 г. Католики – бывший президент страны Н. Авельянеда, члены Национального конгресса Ачаваль Родригес, П. Гойена, М. Демария, М. Писарро, Х.М. Эстрада и их сторонники – не были реакционерами. Они не выступали против прогресса, ратовали за развитие страны в рамках конституции 1853 г. Обычно указывается, что католики сопротивлялись реформам Роки и Хуареса Сельмана, но замалчивается, что еще раньше они выступили против политической программы обоих президентов, которая являлась нарушением конституции. Напротив, католики выступали за неукоснительное соблюдение основного закона. За борьбой католиков и либералов скрывались вопросы дальнейшего развития страны после 1880 г.

1880 год стал важной вехой в политической истории Аргентины. В этом году Буэнос-Айрес стал постоянной столицей страны. С федерализацией Буэнос-Айреса и запрещением провинциальным властям организовывать вооруженные силы произошла окончательная консолидация аргентинского государства. Прекратились длившиеся десятилетиями междоусобные войны. В стране установилась мирная жизнь. Завершение национально-государственной организации привело к установлению практически неограниченной президентской власти. Президентом Аргентины стал герой завоевания Патагонии генерал Х.А. Рока.

С приходом Роки к власти открылась новая страница аргентинской истории – эпоха олигархического режима. Вместе с Рокой в политику пришли новые люди – «поколение 80 г.» – М. Хуарес Сельман, Э. Вильде, М. Кане и др. “Поколение 80 г.» принимало принципы либеральной экономики, но отвергало политическую демократию. Либералы и прогрессисты, эти деятели не были демократами и не верили в эффективность всеобщего избирательного права. Их взгляды Вильде резюмировал в следующих словах: “Всеобщее избирательное право есть триумф всеобщего невежества”. Ему вторил Хуарес Сельман: «Советоваться с народом — это значит всегда допускать ошибку, так как последний имеет “исключительно смутные воззрения»»[6]. Теоретически легитимность либеральной демократии не подвергалась сомнению, откладывалось лишь ее осуществление на практике до того времени, когда к этому будет готово большинство народа. Режим стремился деполитизировать общественную жизнь, заменить политику административным управлением. Его девизом стало изречение Роки «мир и управление”.

Политическая система основывалась на недопущении волеизъявления граждан. Формально конституционные процедуры обновления властей строго соблюдались: выборы проводились регулярно, точно в срок и на всех уровнях. В Аргентине, в отличие от многих европейских стран того времени, не было избирательных цензов. Однако их отсутствие не делало выборы демократическими. Существовала система тотального правительственного контроля над избирательными процессами, получившая название «правительство — главный избиратель».

Исполнительная власть контролировала как собственные выборы, так и выборы Национального конгресса и провинциальных легислатур. По существу, выборы заменялись назначением властями соответствующего уровня (президент, губернаторы и ниже) своих преемников. Таким образом, внутри самого господствующего класса отсутствовал механизм передачи власти оппозиции. Это вело к установлению монополии на власть со стороны одной из фракций олигархии, ущемлению интересов других ее групп. Если на социально-классовом уровне олигархия представляла собой крупную буржуазию на агроэкспортном этапе развития капитализма, то на политическом — власть немногих из этой буржуазии. Именно в своем втором, политическом значении это понятие стало широко использоваться в Аргентине.

Установившийся в стране политический режим получил название “уникато” и являлся своеобразной формой президентского самодержавия. Президент единолично подбирал угодных ему губернаторов провинций и собственного преемника. Так, президент Рока фактически назначил на президентский пост своего шурина М. Хуареса Сельмана (1886—1890). По этому поводу русский посланник в Аргентине А.С. Ионин писал министру иностранных дел Н.К. Гирсу: «…все централизовано в руках президента. По всему вероятно и сей последний, подобно своему предшественнику, назначит себе преемника и тоже своего родственника, который уже и называется и действует как бы наследник престола… имеет гораздо более шансов попасть во власть, чем, например, принцесса Изабелла в Бразилии, несмотря на ее права законной наследницы»[7].

Ядром системы являлась национально-автономистская партия (ПАН). Название не отражало сути организации, которая оставалась конгломератом провинциальных группировок, не объединенных на национальном уровне. Они носили персоналистский характер, будучи клиентелой губернаторов соответствующих провинций. По существу ПАН была лигой губернаторов, которую возглавлял президент республики. Тактика ПАН основывалась на договоренности между центральным правительством и региональными элитами: президент должен защищать власть губернаторов, а губернаторы – поддерживать президента на его посту.

Избирательная система характеризовалась следующими главными признаками: голосование было добровольным, носило открытый, а не тайный характер; все кандидаты считались избранными, если главный кандидат из списка получал хотя бы на один голос больше (система полного списка). Иммигранты избирательных прав не имели, ими могли пользоваться лишь уроженцы страны, но и для последних они оставались на бумаге. Для голосования необходимо было записаться в избирательный регистр и получить избирательное удостоверение.

Для контроля над выборами власти назначали угодных им членов комиссий по составлению регистров. В избирательные списки не заносились лица, чья лояльность вызывала сомнения. И напротив, сторонники правительства регистрировались одновременно в нескольких местах. В списки для голосования заносились мертвые души, а умершие к моменту выборов из списков не вычеркивались. Отсюда происходит знаменитая фраза той эпохи: «Голосуют даже мертвецы!» Счетные комиссии формировались по жребию из предварительного списка, составленного провинциальными легислатурами, что обеспечивало контроль за их деятельностью. Закон не предусматривал наказания за подкуп, запугивание избирателей и фальсификацию избирательных списков.

Избирательная система дополнялась наличием так называемых “летучих” избирателей, или “ласточек». Они голосовали по нескольку раз в одном или нескольких участках. Со временем традиционные формы подлога заменились торговлей избирательными удостоверениями и прямой покупкой голосов. «Нет более свободного голоса, чем тот, который продается», — еще одна крылатая фраза того времени. Необходимым элементом системы были так называемые электоральные каудильо — посредники между кандидатами и избирателями. Электоральные каудильо действовали во всех избирательных округах как в городе, так и в деревне. В последней они служили для мобилизации пеонов на выборы. Они выкрадывали бюллетени, предлагали зависимые от них голоса тем или иным кандидатам.

В целом по стране лишь немногие потенциальные избиратели принимали участие в выборах. Наибольшая активность наблюдалась в сельской местности, где каудильо могли осуществлять более эффективный контроль над избирателями, чем в крупных городских центрах.

Режим “уникато” занимал радикальную социал-дарвинистскую позицию, которая служила интеллектуальным оправданием господствующих порядков. Аргентинский позитивизм подчинял все ценности экономической выгоде. «Моральный кодекс” аргентинского позитивиста был очень прост: «Хорошо все, что полезно для материального прогресса и экономического развития страны”.

Либеральная и космополитическая элита отвергала все, что представляло собой испанскую традицию — колониальную и католическую, отождествлявшуюся с обскурантизмом. Характерно в этом отношении одно из публичных выступлений президента Роки. В частности, он сказал: «Жестокие конкистадоры… которые ступили на землю этой части Америки, со странными понятиями о свободе и праве, с абсолютной уверенностью в действенности силы и насилия, были очень отличны от тех пуритан, которые высадились в Плимуте, не имея иного оружия, чем Евангелие, ни иного желания, чем создать новое общество на основе любви и равенства. Поэтому латинским республикам потребуется большое упорство, ум и энергия, чтобы смыть свой первородный грех, усвоить достоинства, которые они не наследовали, создать новую систему образования и окончательно конституироваться»[8]. Речь Роки вынудила испанского посланника обратиться в МИД Аргентины за разъяснениями в связи с «горестным впечатлением, которое это выступление произвело во всей испанской среде». Правящий класс смотрел свысока не только на собственный народ, но и на другие латиноамериканские страны, считая Аргентину призванной указать им путь в цивилизацию. “Наша нация, — писал Э. Вильде М. Хуаресу Сельману, — будет для них тем, чем Греция была для древнего мира»[9].

В идейно-политической области позитивизм стал основой формирования либерального консерватизма. Последний соединял элементы либерализма, главным образом, через предоставление конституционных гарантий и защиту олигархического государства путем отказа от демократизации политического строя на том основании, что это могло вызвать возврат к анархии. Представители “поколения 80 г.» считали, что политической реформе должно предшествовать изменение обычаев, привычек – реформа менталитета – “деиспанизация”, “делатинизация” народа.

Политика “уникато» вызвала противодействие католиков. Для них завершение национально-государственной организации представлялось началом нового этапа в развитии страны, когда на практике должны были осуществиться провозглашенные в конституции принципы демократического устройства государства и общества. Первоначально католики активно участвовали в создании ПАН, в числе приоритетных целей которой назывались «строгое соблюдение национальной конституции” и “решение всех национальных проблем исключительно на базе конституционных установлений». Они полагали, что генерал Рока, опираясь на поддержку всех здоровых элементов нации, начнет движение по пути обеспечения гражданских свобод и общественного развития. Поэтому они поддержали сформированное им правительство, в состав которого вошел Писарро, заняв пост министра по делам религии и образования.

Очень скоро католики убедились в ошибочности своих надежд. Рока никогда не был сторонником политики демократизации политической системы страны, пойдя на союз с католиками лишь для прихода к власти. Получив президентский пост, он более не нуждался в их поддержке. Уже в 1881 г. в правящем блоке наметились серьезные разногласия. Первым камнем преткновения стал закон о столичном муниципалитете. Рока считал опасным предоставлять столице автономию. Муниципалитет Буэнос-Айреса, по его мнению, должен был находиться в полном административном подчинении президенту страны[10]. Католики выступали за муниципальную автономию, полагая, что она должна постепенно распространиться на всю страну. Отвечая на утверждение президента, что принятие законопроекта обеспечит спокойствие в столице, Гойена заявил, что спокойствие, в основе которого лежит ограничение общественной жизни, есть наихудшее зло, которое “ведет к деградации народа”[11]. Несмотря на оппозицию католиков, был принят правительственный законопроект.

Отход Роки от первоначальной программы вызвал раскол в правящем блоке. В начале 1882 г. в отставку ушел Писарро, а вскоре вся группа католиков покинула правительственный лагерь. Причины носили политический, а не религиозный характер и касались основополагающих вопросов государственного устройства страны, прежде всего понимания федерализма.

Для католиков федерализм не являлся сугубо юридической нормой, а представлял собой форму политической организации страны, которая учитывала как ее географическое многообразие, так и пройденный Аргентиной исторический путь. Позиция католиков шла вразрез с мнением представителей “поколения 80 г.”, которые придавали очень узкое толкование провозглашенному в конституции началу: в столице действует центральная власть, издающая общегосударственные распоряжения; в отдельных провинциях функционируют местные власти, которые решают находящиеся в их ведении вопросы. Такое понимание федерализма было далеким от взглядов католиков.

Утверждая вслед за конституцией первоначальную власть каждой отдельной провинции, они не признавали исключительного суверенитета за органами союза и рассматривали государственное устройство страны как свободный союз между суверенными и равноправными провинциями, результатом которого и стало принятие в 1853 г. национальной конституции. Исходя из такого понимания федерализма, они не признавали Нацию в качестве самостоятельной организации с исключительными правами, стоящую над провинциями. В их глазах она представала как множество автономных организаций: от муниципалитета до национального правительства. Таким образом, муниципалитет являлся самостоятельным институтом, который предшествовал провинциальному и национальному правительствам и не мог зависеть от них. Следовательно, федеральному правительству не было необходимости управлять столичным муниципалитетом.

Окончательный разрыв между католиками и либералами наступил в 1882 г. во время работы педагогического конгресса. Первоначально казалось, что ничто не предвещало такого развития событий. Еще будучи министром, Писарро подготовил предложения по развитию образования. Он считал, что нельзя ограничиваться организацией колехио, открытием библиотек, музеев, различного рода академий, которые доступны только определенному классу людей, но совершенно не нужны и чужды народу, пребывавшему, как и раньше, в невежестве. Отмечая, что народное образование не отвечает экономическим целям, которые перед ним ставит конституция, Писарро предлагал создать профессионально-технические школы, которые соответствовали бы индустриальным потребностям страны. Предложения Писарро основывались на изучении им нарождавшейся национальной промышленности, в которой работали почти исключительно иммигранты. Такое положение он считал ненормальным и предлагал дать стране собственные кадры рабочих. Его поддержал клуб промышленников. Депутат-католик М. Демария внес в конгресс предложение об открытии в Буэнос-Айресе индустриальной школы[12], которое не было принято. Представители “поколения 80 г.» выступали против индустриализации, связывая будущее Аргентины с развитием агроэкспортной экономики. Поэтому техническое и специальное образование не пользовалось престижем. Считалось, что среди иммигрантов достаточно ремесленников.

С первых же дней работы педагогического конгресса, целью которого являлась выработка мер по развитию образования, внимание участников сосредоточилось на одном вопросе, который первоначально даже не значился в повестке дня. Либералы, помимо принципа бесплатности и обязательности, предложили внести в закон положение о светском характере образования. Католики выступили против, заявив, что религия является основой морального образования; аргентинское общество есть общество католическое, что закреплено в конституции, и аргентинская школа должна давать религиозное образование.

Католики не рассматривали преподавание религии в школе как сугубо религиозный вопрос. По их мнению, он носил социальный характер и был неразрывно связан с формированием общественного сознания. Голосование принесло победу либералам и открыло дорогу к принятию закона о светском образовании. В знак протеста многие католики покинули конгресс. Газеты назвали конфликт борьбой либералов с клерикалами.

Перед лицом наступления либералов началась консолидация рядов католиков. С августа 1882 г. они стали издавать газету “Ла Уньон», в редакцию которой вошли Ачаваль Родригес, Гойена, Эстрада. Газета носила светский характер и призвана была пропагандировать не теологические идеи, а социально-политическую концепцию, вытекающую из католицизма. Католиков беспокоило положение в стране, состояние общества. Причину неблагополучия они усматривали в отсутствии равновесия между «принципом власти, что является условием порядка, и принципом свободы – условием гражданской власти». Свою задачу они видели в исправлении несовершенства республиканского режима и, прежде всего, устранении нарушений, “которые коррумпируют его практику». Они осуждали всякую политическую форму, ведущую к абсолютной власти государства. В то же время они подчеркивали свое уважение закона и власти. «Этой гармонии власти и свободы в праве хочет “Ла Уньон», хотим мы, аргентинцы, хотим все христиане. Мы этого хотим, и мы это получим». Миссия газеты состояла “в служении католическим принципам в связи с гражданским обществом. Мы будем работать во имя восстановления христианских понятий в общественной жизни Нации. За алтарь и очаг: за родину!»[13]

С появлением “Ла Уньон” началась систематическая оппозиция католиков режиму “уникато». Их критика основывалась на четком различении двух политических течений, двух философий, порожденных различным менталитетом: католическим и либерально-позитивистским. Поддержку своей позиции они искали в энцикликах Льва XIII “Инмортале деи» (1885 г.) о христианской конституции и “Либертас» (1888 г.) о человеческой свободе. В понимании католиков сторонники Роки были людьми практического склада, для которых мало что значили принципы. Они ориентировали свою деятельность на конкретные цели, часто пренебрегая общественными интересами и национальными традициями. Для них руководство страной сводилось к администрированию. Управление без принципов привело к разрыву между правительством и народом, между властью и свободой. Это возродило старый вирус каудильизма, который подменил власть закона волей правителя. Отсюда ничего не стоило пожертвовать демократическими принципами и личными правами граждан.

Против этого выступали католики, образовавшие иную, отличную от позитивистской, школу, которую они сами назвали принципиальной из-за ее неизменной приверженности принципам. Причина разрыва католиков с ПАН — нарушение правительством буквы и духа конституции. Программа католиков представляла собой не что иное как строгое выполнение конституции. В окружающей действительности они не принимали космополитизм, экономизм, утилитаризм. Лейтмотивом их деятельности стал призыв Эстрады: «Не позволим себя коррумпировать».

Католики отвергали либеральные реформы от имени конституции, содержащейся в ней политической философии. В противовес либерально-позитивистской интерпретации конституции католики указывали на ее христианский характер, заложенный в преамбуле основного закона, где говорится о “Боге — источнике всего разумного и справедливого». Это значит, подчеркивали Писарро и Эстрада, что государственная власть подчинена этой высшей власти и основой политической организации страны является признание христианской доктрины. Обращение к Богу как источнику всего разумного и справедливого означает, что нельзя устранить религиозный принцип, христианский дух из законов. Конституция не ограничивает прогресс ростом материального богатства. Обращение к Богу означает стремление создать более духовную цивилизацию. Провозглашенная в конституции поддержка католического культа не сводится к материальной поддержке церкви. Она обязывает власти распространить влияние католицизма на общество, внушить народу его доктрину[14].

Для католиков религия представляла важный элемент в формировании общественного сознания, которое только и способно обуздать правительственный произвол, потребовав первейшей политической свободы: свободных выборов. Честное исполнение конституции невозможно без подчинения правительства христианскому закону. Без христианской концепции власти исчезает свобода, «остается пустота, которую заполняет олигархия и ее бесплодные аппетиты». Критика католиков не сводилась к личности президента, а касалась всей политической системы. “Из угнетателя свободы он превращается в угнетателя сознания”. “Тиран в религии всегда будет деспотом в политике”.

В понимании католиков религиозные вопросы были неразрывно связаны с политической проблемой, поскольку правительство нарушало конституционные права граждан и выступало против их религиозных прав. Деятельность католиков определялась их двойственным положением: как граждан и как верующих. На это указывала газета “Ла Вос де ла Иглесия» — орган архиепископства Буэнос-Айреса: религиозная свобода невозможна без изменения политической системы. «Но это невозможно сделать, — писала газета, — не спускаясь в область политической борьбы. Поэтому мы спускаемся в нее. Конечным результатом, к которому мы стремимся, является свобода церкви и процветание нашей святой религии в рамках и вместе с политической свободой и материальным процветанием родины. В качестве средств, ведущих к этому, мы принимаем все законные и справедливые средства, которые нам советует благоразумие»[15]. Так родилась идея созыва католического конгресса.

Речь шла о политическом, а не религиозном конгрессе. Первый в истории Аргентины конгресс католиков состоялся в 1884 г. В Буэнос-Айрес съехались 180 делегатов из всех провинций страны, в том числе священнослужители. Участников конгресса беспокоило положение в стране – как произвол властей, так и апатия народа. По их мнению, страна переживала глубокий моральный кризис. Его корни архиепископ Буэнос-Айреса монсеньор Ф. Анейрос усматривал в особенностях исторического развития южноамериканских стран. Выступая на открытии конгресса, он, в частности, сказал, “что со времени революции все государственные деятели Южной Америки впадали в ошибку: достаточно декретировать республику и свободные институты для того, чтобы существовали свобода и демократическое правительство. Колониальный режим подготовил нас для подчинения не конституционной, а деспотической власти. Мы не прошли школы муниципалитетов. И поэтому я думаю, сеньоры, что государственные деятели наших стран должны меньше беспокоиться об улучшении институтов и больше об исправлении обычаев и привычек». Он призвал к моральному возрождению общества на принципах христианства. “Пока существует разрыв между религией и свободой, мы, если хотите, будем либералами, но не свободными. Религия — это мать, которая перестает плодоносить, когда она нелюбима. Любите ее, и она даст нам свободу».

Писарро объяснял незаинтересованность граждан в общественных делах отсутствием гражданского образования, что стало причиной «появления политических олигархий, которые самоизбираются путем фиктивных выборов, на которых меньшинство получает право управлять». Ачаваль Родригес говорил об обязанности католиков участвовать в выборах: «Христианин-гражданин обязан распределить свое время следующим образом: часть Богу и религии; другую часть семье; третью — для общественных дел, то есть для родины». Делегат Э. Ламарка призвал аргентинцев выйти из своих домов, этих, по его словам, «современных пещер аргентинской политической пустыни»[16].

Конгресс констатировал, что «современное положение республики требует политического союза всех аргентинских католиков и их коллективного вмешательства в общественную жизнь для поддержания господства христианских принципов в общественной жизни и в управлении Нацией». С этой целью по всей территории страны предполагалось создать Ассоциации католиков, которые организовали бы их запись в национальные, провинциальные регистры для проведения выборов без мошенничества, признав исполнение верующими своих гражданских прав не менее важным, чем религиозных[17]. На конгрессе был создан Католический союз и избран его Национальный комитет во главе с Эстрадой и Гойеной. Политическая программа союза сводилась к защите федеральной системы, автономии провинций и муниципалитетов, католической веры.

Помимо политических требований конгресс включил в программу деятельности Католического союза и ряд социальных: организация рабочих обществ взаимопомощи и мастерских для безработных; создание технических школ и жилищное строительство для рабочих. Обосновывая необходимость доступного жилья, Эстрада писал: «Нет прочного общества без упорядоченной семьи, которая невозможна без собственного дома. Скопление семей в общежитиях противоречит жизни, достоинству и морали рабочих”[18]. Таким образом, впервые было признано существование в стране рабочего вопроса и сделана попытка наметить пути его решения.

Выполнение политических требований католики не мыслили без изменения господствующих в обществе правил поведения, привычек и обычаев. Погоне за личным успехом и полному равнодушию к общественным делам, неумению и нежеланию принимать участие в делах управления страной, цинизму и все большему космополитизму правящих кругов, которые они называли упадком и разложением страны, католики противопоставили требование «аргентинского возрождения». В своем заключительном слове на конгрессе Эстрада говорил, что от присутствующих зависит, будет ли это собрание «последней ассамблеей упадка” или “первой ассамблеей аргентинского возрождения»[19]. «Аргентинское возрождение” понималось как моральное возрождение общества на путях христианства, находящегося в плену либерально-позитивистских взглядов «поколения 80 г.». Это положение католиков прямо перекликалось с будущим программным требованием радикализма — «исправлением», являясь реакцией на позитивизм.

Католический союз задумывался его организаторами как основа для создания современной политической партии, когда ее членов связывала преданность не каудильо, а принципам. Такой партии в Аргентине еще не было. Католики поставили задачу ее создать. «Нет другого способа, – писала “Ла Уньон», — отвоевать свободы и конституционные гарантии, автономию провинций как создать партию, которая была бы выразителем воли огромного большинства аргентинского народа, которая была бы готова бороться на почве закона против персоналистской клики… Излишне говорить, что эта партия не может и не должна быть выражением интересов какого-либо политика; речь идет не о каудильо, а о принципах, идеях, которые стали бы не только воплощением наших институтов, но также законных устремлений аргентинского народа»[20].

Ставя своей целью “христианское возрождение общества» и одновременно стремясь к активной политической деятельности с целью участия в управлении страной, Католический союз не стал ни сугубо политической партией, ни тем более религиозной. По существу он представлял собой прообраз широкой коалиции общественно-политических сил, необходимость которой диктовалась специфическими условиями Аргентины того времени. Именно такая его роль и проявилась во время национальных выборов 1886 г., когда католики выступили инициаторами создания блока всех оппозиционных генералу Роке политических сил.

К этому времени практически вся старая политическая элита во главе с бывшим президентом Митре перешла в открытую оппозицию к президенту, недовольная своим отстранением от участия в управлении страной. Необходимость борьбы против намерения Роки навязать стране президентом Хуареса Сельмана заставила как либеральную оппозицию, так и католиков искать взаимопонимания и объединения вокруг общей кандидатуры. Идея коалиции исходила от Эстрады и в развернутом виде была изложена в редакционной статье «Ла Уньон». После долгих переговоров было достигнуто соглашение о создании предвыборной коалиции — фронта объединенных партий. Несмотря на участие в организации фронта ряда демократических деятелей коалиция носила верхушечный характер.

Поражение на выборах 1886 г. привело к распаду фронта, но не исчезновению предпосылок для организации широкого демократического движения, которое возникло с началом в 1890 г. экономического, а вслед за ним и политического кризиса и получило название Гражданский союз.

Гражданский союз объединил не только оппозиционные группы олигархии, но и городские средние слои, прежде всего учащуюся молодежь, и выдвинул следующие требования: свободные выборы, честная администрация, автономия провинций и муниципалитетов[21].

Это была программа католиков. И не случайно, что именно они как наиболее организованные противники «уникато» выступили инициаторами движения. Однако Католический союз не стал основой Гражданского союза. Планировавшийся на 1890 г. второй католический конгресс не удалось провести. Вскоре перестала выходить газета «Ла Уньон». Католики лишились своих лидеров: ушли из жизни Ачаваль Родригес, Гойена, из-за тяжелой болезни отошел от политической деятельности Эстрада.

И все же католики сыграли важную роль в идейно-политической эволюции Аргентины. Они впервые выдвинули и обосновали идею о необходимости морального возрождения аргентинского общества, без чего повисали в воздухе все надежды на демократизацию политической жизни по одной простой причине: их некому было реализовывать. Ведь только через обретение аргентинцами гражданского сознания возможно установление в стране политической демократии. Демократия — не только система представительных институтов, но и существование граждан, проникнутых сознанием необходимости выполнения записанных в конституции норм и процедур поведения. Необходима нравственная санкция конституционного строя, закон сам по себе имеет малое значение, пока в сознании людей отсутствует готовность выполнить его. Он будет эффективен лишь в той мере, в какой является результатом сознания, индивидуальной необходимостью, в силу которой он должен быть выполнен. Иными словами, пока отсутствует личность, считающая своим долгом исполнение конституции, демократии в стране не будет. Отсюда – акцент на моральном возрождении людей как первоочередной задаче демократического движения.

Католики поставили и еще одну проблему, неразрывно связанную с первой: политические партии реально могут претендовать на власть только в рамках единого демократического движения, требованием которого является выполнение конституции. Это отвечало особенностям исторического развития Аргентины, в которой система представительных институтов появилась раньше, чем сложилась соответствующая ей политическая культура и обусловила двойственный характер оппозиции олигархическому режиму. С самого начала перед ней стояли две неразрывно связанные задачи: бороться с правящим режимом на выборах, выдвигая конкретную избирательную платформу, т.е. действовать как политическая партия в собственном смысле этого слова и выступать как широкое общественно-политическое движение, главной задачей которого являлось внесение демократического сознания в народную массу. В последнем случае речь шла о программе союза вокруг вопросов допартийных, предваряющих собственно политическую борьбу в рамках конституционного строя: народный суверенитет, моральная ответственность в исполнении государственных функций, строгое выполнение национальной конституции.

Гражданский союз, затем образовавшийся на его основе в 1891 г. Гражданский радикальный союз (ГРС) – радикальная партия — возглавили демократические деятели из либерального лагеря Л. Алем, И. Иригойен. Однако ГРС существенным образом отличался от западноевропейских радикальных партий. В Западной Европе радикальные партии занимали левый фланг уже утвердившейся там политической демократии. В Аргентине радикальная партия боролась за установление демократии, выражая тем самым общенациональные интересы. Ее радикальность лежала в иной историко-культурной плоскости. Отсюда и различное содержание понятия радикализма. Аргентинский радикализм никогда не носил антиклерикального характера. Выступая за строгое выполнение конституции, радикалы тем самым соглашались с тем местом, которое отводилось в ней католической церкви и религии.

Программа ГРС фактически не отличалась от программы Католического союза. Как и католики, радикалы ратовали за национальное возрождение. В их понимании оно было неразрывно связано с моральной реакцией. Последнюю они определяли как реакцию против “пагубных теорий» и вредных доктрин, которые «постепенно расшатали наше политическое и общественное существование, вызвав настоящий и ужасный распад». Корни зла они видели в “политике коварства, лжи и интриги”. “Политика могла идти и действительно шла в полном отрыве от морали, справедливости и честности”.

Моральное возрождение немыслимо без изменения самого человека, “его морального облика, обуздания им своих пороков и дурных привычек»[22]. Таким образом, понятие радикализма наполнялось глубоким моральным содержанием. Радикализм — это прежде всего этика. Неслучайно и отношение католиков к радикалам: не создав собственной партии, они вступили в ряды ГРС.