Президент В. Вильсон, русские небольшевистские силы и конференция на Принцевых островах*

С.В. Листиков

“Принкипо”, “Принцевы острова” – так кратко, одним названием островов в Мраморном море, нередко именуют исследователи инициативу президента США В. Вильсона и британского премьер-министра Д. Ллойд Джорджа собрать в феврале 1919 г. на конференцию представителей существовавших на территории России правительств для поисков путей прекращения Гражданской войны. Для западных исследователей, и среди них Дж.М. Томпсона, Д. Мак-Фэддена, Л. Гарднера, Д. Дэвиса и Ю. Трани, тема несостоявшейся конференции в Принкипо стала предметом всестороннего изучения и анализа многих ее аспектов: истоков появления идеи, причин ее выдвижения и неудачи, содержания и далеко идущих последствий, дипломатической борьбы Великих держав и политики молодого советского правительства, динамики общественного мнения в европейских странах и США. Столь пристальное внимание выглядело обоснованным постольку, поскольку в ряду событий, знаменовавших поиски западными державами путей диалога с большевиками и отказа от прямой вооруженной конфронтации (интервенция) события вокруг “Принкипо” стали важнейшей вехой. Концентрируя внимание на двух сторонах процесса, американские и английские ученые меньше внимания уделили позиции по отношению к конференции антибольшевистских русских сил, более сводя ее к констатации фактов [1].

В отечественной историографии “проблема Принкипо” наиболее полно представлена в отмеченной мастерским владением материала работе Б.Е.Штейна, а также в ряде других трудов. Однако, господствовавшая в советской историографии концепция Гражданской войны и интервенции, в которой Белым правительствам отводилась роль враждебной воле народа, целиком зависимой от западных держав силы, позволила ученым лишь крупными мазками, чаще – искаженно представить позицию антибольшевистских сил в Париже [2]. Нынешний устойчивый интерес к истории белого движения и его дипломатии; возвращение темы “Принкипо” на страницы обобщающих трудов по истории русско-американских отношений дают надежду на более обстоятельное рассмотрение проблем международной политики в годы Гражданской войны в России, включая и различные аспекты Парижской мирной конференции. Фонды белого движения в ГАРФ позволяют восполнить один из пробелов, рассмотреть позицию русских небольшевистских сил по отношению к “идее Принкипо” [3].

После Февральских событий 1917 г. Россия стала активно погружаться в революционный хаос. Ее западные партнеры все явственнее ощущали, что теряли восточного союзника, ранее столь надежного, неоднократно спасавшего антигерманскую коалицию от поражения. Приход в ноябре 1917 г. к власти большевиков в доведенной до отчаяния напряжением войны, обескровленной стране лишь ожесточил западных союзников. И это неприятие лишь усиливалось по мере того, как взятый Лениным и его сподвижниками курс на вывод России из войны логично завершился в марте 1918 г. Брестским миром, как начался чуждый западным демократиям “коммунистический эксперимент” по переустройству России, а долгожданное русским народом Учредительное собрание в январе 1918 г. было разогнано. Действия большевиков раскололи страну и общество, ввергли их в Гражданскую войну. Да еще новые хозяева Петрограда пропагандой идей “мировой революции” подбивали ожесточенные лишениями народы к бунту против собственных правительств.

Поэтому вмешательство западных стран весной-летом 1918 г. в Гражданскую войну на стороне антибольшевистских сил, принимавшее самые различные формы (от “гуманитарных” поставок продовольствия, медикаментов и работы Красного Креста до прямых — направления воинских контингентов, советников, оружия) выглядело логичным и очевидным. Впрочем, обосновывая свои действия, союзники и США темнили. Вашингтон пытался убедить себя и других, что ни коем образом не желает влиять на исторический выбор русского народа, что в отношении внутренней борьбы в России он едва ли не нейтрален; что посланные туда ограниченные военные силы стран Запада решают конкретные задачи – предотвращения враждебных действий германских военнопленных, охраны складов держав Согласия, обеспечения безопасности солдат чешского корпуса [4]. Победоносное завершение антигерманской коалицией войны дало ее лидерам веские основания переосмыслить многое из опыта своей русской политики. Приходилось признать, что свалить большевиков силой не удалось, что такая перспектива после года пребывания их у власти казалась все более отдаленной и туманной.

Отношение хозяина Белого дома к Ленину и его сподвижникам оставалось негативным, и в то же время весьма противоречивым. Отвергая их леворадикальные идеи и практику, Вильсон, однако, признавал, что демократии США и Франция тоже рождались в революционных муках, выбор их народов был тернист и сопряжен с кровавыми испытаниями. Так что и торжество большевиков могло рассматриваться как временное, как один из зигзагов, который русскому народу пришлось преодолевать на пути к свободе. И стараться препятствовать этому поиску и дальше, вмешиваясь в русскую междоусобицу, значило “пытаться обратить время вспять”, – развивал мысли президент на заседании Совета десяти Парижской мирной конференции 16 января 1919 г.

Вильсон признавал, что питательная почва “большевизма” – широкое недовольство разбуженных ужасами мировой войны народов тем “старым” капитализмом, при котором привилегированное меньшинство общества контролировало все сферы его жизни. Лидер США четко улавливал альтернативу: либо восторжествует большевизм и “общество разрушится”, либо на требования социального обновления власть предержащие будут реагировать адекватно, предложив широкую программу реформ [5].

В сфере внешнеполитической вильсоновские и ленинские принципы организации послевоенного мира, со времен Декрета о мире и президентских “14 пунктов”, не только пересекались и дополняли друг друга. Лидеры Советской России и США конкурировали на рынке новаторских подходов к проблемам международных отношений, в борьбе за поддержку демократических сил, либеральных и левых партий, грезивших о миропорядке, способном гарантировать человечество от повторения кошмара войны [6]. В целом вильсоновское “нет” большевизму не было категоричным настолько, чтобы исключить поиск взаимоприемлемых решений по принципиальным вопросам международной политики.

Ленин и его сподвижники оказались достойными противниками, умело укреплявшими режим, Красную Армию, успешно отбивавшими атаки многочисленных внешних и внутренних врагов – сколь не бесчеловечным казался красный террор странам Запада. На фоне существовавшего там партийно-политического раздрая советское руководство, при всех разногласиях в нем, выглядело железной когортой единомышленников. Причем возраставшая народная поддержка их казалась несомненной – иначе трудно было объяснить сам факт пребывания большевиков у власти. За ними в России, “безусловно”, стояли огромные “скрытые силы”, – звучал голос Вильсона на упоминавшемся заседании Совета десяти 16 января. Фактически он поддержал мнение Ллойд Джорджа, высказанное четырьмя днями ранее: советское правительство – одно из наиболее влиятельных, кто реально контролирует ситуацию в стране [7]. Изменившееся восприятие большевиков лидерами западных демократий не укрылось от проницательного взора представлявших небольшевистские силы в Париже российских дипломатов. Посол во Франции В.А. Маклаков признал: “Необходимость внешней помощи многие склонны учитывать как доказательство, что у этих (т.е. белых. – С.Л.) Правительств нет достаточной почвы в населении…” [8].

Открыто признавая, что положение советской республики в конце 1918 – начале 1919 г. во враждебном окружении оставалось крайне сложным, Ленин в отношении держав Антанты и США проводил ту дипломатическую линию, которую оправданно уподоблял своей политике в период борьбы за достижение Брестского мирного договора (так называемый второй Брест). В многочисленных заявлениях и декларациях советской стороны, которых американский ученый Дж. Томпсон насчитал семь только в октябре 1918 г. – январе 1919 г., звучала та мысль, что Москва ищет с западными странами взаимовыгодный компромисс, что в обмен на прекращение интервенции и поддержки белых сил оно готово предложить широкое экономическое сотрудничество и пойти на серьезные уступки (концессии, выплата долгов прежних правительств России) [9].

Как это виделось из Вашингтона, Парижа, Лондона в конце 1918 г. – начале 1919 г. совсем иную картину – мозаичную, противоречивую, лишенную внутренней целостности – являл собой антибольшевистский лагерь. Деникин на Юге, Временное правительство Северной области, Колчак на Востоке, сражавшиеся под знаменем единства и суверенитета России, не смогли добиться сплочения собственных сил. Омск, Екатеринодар, Архангельск воспринимались политиками Великих держав как наиболее значительные региональные центры борьбы с большевиками. (При этом претензии Омского правительства на верховенство белыми силами, признание его со стороны союзников и США всероссийским, на право официально представлять Россию на мирной конференции были для лидеров Великих держав, включая и В. Вильсона, очевидными) [10]. Белые, чередуя успехи с неудачами, вели с большевиками жестокую, лишенную должной координации войну. По оценкам британского военного министра У. Черчилля, их армии “не лучшего качества” на середину февраля 1919 г. насчитывали до полумиллиона человек [11]. Сильны были в антибольшевистском лагере тенденции сепаратизма и автономизма, разброс идейно-политических ориентиров: от умеренно-социалистических до крайних монархических. Реставрационные настроения, распространенные среди командного состава и офицеров белых армий, особенно на юге России; совершенный 18 ноября 1919 г. в Омске переворот и установление диктатуры адмирала Колчака не вызывали энтузиазма у либеральных политиков вроде В. Вильсона. У них возникали сомнения в целесообразности поддержки сил, которые в будущем могли попытаться возродить Россию дореволюционную, авторитарную, со считавшейся опасной для Запада агрессивной внешней политикой. “Главная оппозиция против интервенции разыгрывается на стремлении выставить Правительства Дона и Сибири реакционными. Это — тема левых партий, влияние которых очень велико”, — констатировал В.А. Маклаков в секретной телеграмме в Омское министерство иностранных дел 9 марта 1919 г. [12]

Гарантию от “русской экспансии” в будущем европейские и американские политики могли искать в поддержке образовавшихся на окраинных территориях бывшей Российской империи и претендовавших на полную независимость республик. De facto правительства Финляндии, Украины, Латвии, Литвы, Эстонии, Грузии и ряда иных рассчитывали на поддержку Великих держав, обосновывая свои амбиции широкой поддержкой ими принципа “права наций на самоопределение”. Ряд доверенных советников президента и Э. Хауза просчитывали такую возможность в отношении России. Вышедший в октябре 1918 г. из-под пера секретаря “Инквайри” У. Липпмана и журналиста Ф. Кобба комментарий к “14 пунктам” проводил ту мысль, что единой, сильной России более не существует, что следует признать факт ее распада, ее восстановление в дореволюционном формате не отвечает интересам западных стран [13].

В. Вильсон и госсекретарь Р. Лансинг, однако, в силу ряда серьезных причин оставались верны идее территориальной целостности России, хотели видеть ее единой, по словам видного американского исследователя Л. Гарднера, “либеральной, но нерасчлененной” [14]. Однако, учитывая разброс мнений, президент терзался сомнениями. Тем более, что вопрос о будущем территориальном “обустройстве” России был в тугой узел увязан с другим: развивать ли, наперекор всему, линию на силовое решение “русской проблемы”, участие в интервенции – или более активно искать контакты (пускай на неформальном уровне, наряду с другими русскими правительствами) с большевиками? Об этих метаниях свидетельствовал вопрос, поставленный в письме госсекретарю Р. Лансингу 20 ноября 1918 г.: “Осуществимо ли, с точки зрения нынешнего, по крайней мере, временного расчленения России на пять частей – Финляндия, Балтийские провинции, Европейскую Россию, Сибирь и Украину – дать России представительство за столом мирных переговоров, или допустить (на конференцию. – С.Л.) часть ее, признав Омское правительство и приняв его представителей?” [15] Ответ госсекретаря свидетельствовал, что он вполне разделял сомнения патрона, но считал, что выбор не допускал дальнейшего отлагательства. Ситуация в России, писал глава внешнеполитического ведомства, требует от Вашингтона “заявления о нашей позиции и подтверждения наших намерений определенным действием”, причем они станут “определенным поворотным пунктом в наших отношениях с большевиками” [16].

Так в головах ведущих американских политиков формировалась “идея Принкипо”, поисков мирной альтернативы архисложного “русского вопроса”, компромисса с большевиками. Этот вариант мог казаться предпочтительным и Вильсону, британскому премьеру Ллойд Джорджу в силу осознания того факта, что интервенция в России выдыхалась, превращалась во все более бесперспективное, опасное для Запада предприятие. Не случайно Вильсона более всего тревожил процесс разложения американских войск в России, проникновение в сознание не желавших более сражаться солдат той мысли, что “их используют для восстановления старого строя” [17]. Западным союзникам белые силы казались все более зависимыми от иноземной помощи; все явственнее выступали их трения с американскими и английскими войсками. Важным доводом тех, кто в Париже защищал идею диалога с Москвой, “является убеждение, что против большевистские российские группы бессильны собственными средствами положить конец господству большевиков”, – свидетельствовал В.А. Маклаков [18].

После ноября 1918 г. пребыванию солдат западных держав на территории России трудно было найти разумное объяснение [19]. Массовое движение за вывод войск из России, стимулировавшееся влиятельными левыми и либеральными политическими силами в странах Европы и США, где набирали силу изоляционистские настроения и Республиканская партия, весьма усложнили задачу политиков, выступавших за продолжение интервенции. Их было немало особенно во Франции и Великобритании, на Парижской мирной конференции ее прямо отстаивал, в частности, У. Черчилль. В полемике с В. Вильсоном 14 февраля он утверждал, что набранная в разных странах армия добровольцев вместе с белыми силами, щедро снабженные “советниками, оружием, боевым снаряжением, танками, аэропланами” и всем тем, что им еще можно предоставить, способны решительно переломить развитие событий и разгромить большевиков [20].

Учитывая разброс мнений ведущих англо-саксонских политиков о том, как следует подходить к “русской проблеме”, объективному наблюдателю не трудно было предположить, что на мирной конференции она станет одной из наиболее болезненных. И важных, поскольку без прекращения Гражданской войны, полыхавшей на огромной территории бывшей Российской империи, констатировать наступление мира на земле было бы безумием. Завязкой дискуссии по “русской теме” стало обсуждение в десятых числах января на Совете десяти вопроса о том, кем и в каком качестве Россия должна быть представлена на мирной конференции. Претендентов было немало; выделялся, однако, главный. На выражение чаяний сил “белого дела”, отстаивавших единство, целостность, суверенитет России претендовало образованное в конце 1918 г. съехавшимися в Париж дипломатами, политиками, военными, предпринимателями, представителями общественности разных общественно-политических взглядов Русское политическое совещание (РПС). В январе 1919 г. для полноправного представительства страны на мирной конференции оно образовало Русскую политическую делегацию в составе: председатель РПС, кн. Г.Е. Львов (глава делегации), министр иностранных дел Омского и Екатеринодарского правительств С.Д. Сазонов, посол России во Франции В.А. Маклаков, Председатель Временного правительства Северной области Н.В. Чайковский [21].

Претензии делегации официально представлять Россию, однако, были отвергнуты и французами, и англосаксами. С горечью, вызванной отсутствием этой страны в “концерте” победителей, Маклаков 2 февраля признал: “В отношении России намечается стремление не считаться с нашим мнением и принимать решение без нашего участия” [22]. Ж. Клемансо был подчеркнуто груб, обосновывая отказ предательством дела союзников в критический момент войны. А речах Вильсона и Ллойд Джорджа на заседаниях Совета десяти 12, 13, 16 января звучала другая, вполне здравая мысль: на конференции должны быть представлены наиболее значимые силы и правительства, утвердившиеся на территории бывшей Российской империи [23].

Вильсон и британский премьер жестко возражали министру иностранных дел Франции С. Пишону, высказывавшемуся против любых контактов с большевиками и предлагавшего ограничиться выяснением в частном порядке мнений находившихся в Париже русских политиков – Сазонова, Львова и других, включая социалистов. Вильсон, весьма озабоченный движением Красной Армии на запад и перспективой распространения там идей “мировой революции”, на заседании Совета десяти 16 января поддержал ранее высказанное Ллойд Джорджем предложение пригласить в Париж представителей всех сражавшихся в России правительств, включая советское. Было выдвинуто главное условие: большевики должны отказаться от экспорта революции в западные страны, в том числе от идеи нести ее на штыках, воздержаться от вторжения в Литву, Польшу, Финляндию. И тогда “мы постараемся примирить их, как между собой, так и с остальным миром”, – ставил задачу президент [24].

Идя навстречу возражениям французов, опасавшимся допустить большевиков в сердце Европы, не остывшей от войны, “возмущенной” революциями и радикальными доктринами, хозяин Белого дома предложение подкорректировал. Заседания конференции решено было перенести, используя едкое выражение присутствовавшего в Париже американского корреспондента С. Бонсала, на “чудесный летний курорт на Босфоре”, на Принцевы острова в Мраморном море. Там все участвовавшие в Гражданской войне русские “стороны”, по мысли инициаторов проекта, при посредничестве представителей Великих держав (при весьма неясных их полномочиях) могли спокойно и обстоятельно искать пути умиротворения России [25].

Выдвижение тандемом Вильсон–Ллойд Джордж “идеи Принкипо” стало для антибольшевистских сил полной неожиданностью самого пренеприятного свойства. После обнародования 22 января составленного Вильсоном прожекта Маклаков на следующий день информировал Омск: “Все части и отдельные группировки России, в том числе и большевистская, располагающие на местах политической или военной властью, приглашаются прислать к 15 февраля по три представителя на Принцевы острова, куда съедутся представители Великих держав. Целью съезда является выяснение политических пожеланий этих частей и достижение общего между ними соглашения. В то же время объявляется общее перемирие, прекращающее всякие неприязненные действия” [26].

Поскольку реакцию русского национального движения можно было предвидеть, опытные русские дипломаты из Парижа пытались смягчить ее, объяснить мотивы действий западных политиков. Маклаков оправданно полагал, что вильсоновская инициатива стала плодом сложных закулисных комбинаций, учета внутриполитической конъюнктуры в собственных странах. “Сама Америка выставила его, чтобы нейтрализовать предложение Англии пригласить большевиков на Конференцию. Это последнее предложение объясняется уступчивостью Ллойд Джорджа перед требованиями рабочей партии, к которой он ведет политику уступок не решаясь на политику силы”, – сообщал он в Омск 9 февраля. И так развивал идею: “Мне сообщают, что в этом ходе Вильсона не следует усматривать его сочувствие большевикам, но стремление оградить от нареканий в сочувствии к какой-либо одной из осуществляющих власть российских групп” [27].

Отклик белого движения на англо-американский проект был эмоционален, в нем смешалось непонимание, боль, негодование. В правительственном сообщении, подготовленном в Омске за подписью товарища министра иностранных дел И.И. Сукина, говорилось: “Во избежание возможности преждевременных толкований и неправильного понимания сущности предложений Держав, Правительство считает долгом заявить, что начатые в связи с этим переговоры с союзниками ни в какой мере не могут отразиться на борьбе, ведущейся сейчас на фронте против предателей Родины, и что ответственная государственная работа воссоздания России, творимая сейчас в Сибири и на Востоке России, будет продолжаться Правительством с прежним напряжением” [28].

Противники большевиков, считавшие Англию, Францию, США, Италию союзниками в борьбе с ними и полагавшие, что русские имеют право на оплату ощутимого долга благодарности теми странами, которые они в годы войны неоднократно спасали от поражения, не допускали возможности политических маневров и политесов. Раздражение Председателя Совета министров Омского правительства П.В. Вологодского в послании Маклакову 24 января, жестко формулировавшего свои вопросы Державам, прорвалось наружу: англо-американская инициатива «создала глубокое недоумение и требует безотлагательных разъяснений. Прежде всего непонятно отсутствие упоминания о большевиках. Неужели и они подразумеваются в числе “организованных групп”, приглашаемых прийти к соглашению. Затем определенного толкования требует заявление о решимости союзников не помогать “ни одной из организованных групп, оспаривающих друг у друга управление Россией”. Предусматривается ли в этом случае наша борьба с большевиками? Наконец, приглашение к обсуждению “организованных групп, осуществляющих или пытающихся осуществлять военную власть” — дает основания к распространению этого понятия на бесчисленных возможных претендентов» [29].

В Омске, Екатеринодаре, Архангельске вильсоновское предложение отвергли сразу и с равным единодушием. В отсутствие пребывавшего в Париже Н.В. Чайковского генерал-губернатор Северной области Е.К. Миллер суммировал аргументы противников: “Соображения нравственные не позволяют последовать Германии в Брест-Литовске и разговаривать, как с равными, с изменниками, убийцами и грабителями, с которыми все иностранные Державы не сочли возможным иметь сношения и отозвали своих представителей. Заключение перемирия выгодно для большевиков, лишило бы Сибирь, Дон и Деникина возможности использовать их армии, причем соблюдение перемирия с разбросанными красноармейцами неосуществимо. Результатом прекращения союзной военной помощи была бы деморализация населения и усиление большевизма в России… В Северной области создание армии и добровольческих отрядов остановилось с опасностью для края. С большевиками соглашение невозможно, ибо нельзя верить их слову” [30].

Для солдат и офицеров, сражавшихся в рядах белой армии, той части населения, которая их поддерживала, “идея Принкипо” действительно стала “вторым Брестом”, актом вероломного предательства России – на этот раз союзниками. “Предложение союзников послать представителей на Принцевы острова вызвало здесь в публике общее негодование”, – сообщал 7 февраля Верховный уполномоченный Всероссийского правительства на Дальнем Востоке генерал Д.Л. Хорват. В ответ на англо-американское предложение звучала мысль: эти англосаксы, окунувшись в эйфорию победы и ауру вернувшегося мира, совсем здравый смысл потеряли, решив начать диалог с большевиками? Неужели страшный опыт России не научил их тому, что с Советами нельзя иметь дело? В Сибири “в каждом городе в январе 1918 г. верили словам большевиков и на основании их вступали с ними в компромиссы, быстро затем большевиками отменявшиеся…”, – вспоминал посол в Пекине Н.А. Кудашев 10 февраля. А потому на лидерах “белого дела” лежит обязанность “предостеречь союзников от подобной тактики Ленина”. “Считаю, что никакие перемирия с большевиками невозможны. Большевики не партия, а разбойничьи банды, которые, получив перемирие, займутся резней”, – высказывал мнение генерал Хорват [31].

В оценках большевиков не стеснялись. Окружение Верховного правителя России А.В.Колчака характеризовало их как “преступных разрушителей русского народного существа”; в документе за подписью Вологодского их именовали врагами цивилизации, стоящими препятствием “к установлению внутреннего и международного правопорядка” [32]. Прозвучавший из Парижа в момент наивысшего напряжения сил в борьбе с большевиками призыв к компромиссу мог иметь самое “деморализующее и обезнадеживающее действие” на состояние фронта и тыла белых. В посланиях П.В. Вологодского Маклакову и Сазонову от 24 и 28 января звучали фразы: “Необходимо удержать войска и общественное мнение от разложения и паники, которые могли бы погубить наше дело еще ранее, чем было бы достигнуто какое-либо взаимное понимание с державами”… “В этом отношении одинаково губительными могут быть как распространение сведений о возможности перемирия, так и слухов о размолвке с союзниками и прекращении их помощи”, “Нельзя забывать, что здесь, с целью разложения войск, уже ведется большевистская пропаганда о возможности перемирия”. А потому был “отдан приказ войскам, опровергающий, в самой категорической форме всякие толки о соглашении с большевиками”. Генерал Д.Л. Хорват 7 февраля признал: “Большевики ободрились и зашевелились. Пришлось послать отряды в некоторые угрожаемые местности” [33].

Русские эмигрантские круги в странах Европы, ближе находившиеся к эпицентру мировой политики, Парижу, были к англосаксонским дипломатическим новациям не менее непримиримы. В телеграмме посла в Лондоне К.Д. Набокова в Омск 30 января 1919 г. сообщалось: “Русский кружок в Лондоне, объединяющий все, кроме самых крайних, русские общественные и политические течения, просит передать Верховному Правителю: “Выражаем твердую уверенность, что ни один из представителей истинной России не поедет на Совещание с большевиками”. На документе – собственноручная резолюция адмирала: “Я совершенно в этом уверен. А. Колчак” [34].

В направленной в Омск из поезда Верховного Правителя, предназначенной для “внутреннего использования” телеграмме от 21 февраля 1919 г., идея на Принкипо определялась как “грубое оскорбление самого сокровенного народного самосознания”, которое “не могло не вызвать справедливого негодования всей либеральной государственно мыслящей части населения”. Важны были, однако, не эмоции, а те принципиальные выводы, которые делались колчаковским правительством из начавшегося флирта с большевиками. Первый – лидеры Англии и США дискредитировали саму идею западной демократии в глазах сражавшегося с большевизмом русского народа. Ибо если союзники “дадут укорениться убеждению, что они готовы сравнять подлинную русскую демократию с самым отъявленным ее врагом, большевизмом”, то будут “сознательно толкать пробуждающуюся русскую государственность на путь реакции”. Другое знаковое предложение союзникам – загладить то “удручающее впечатление, которое произвел на благомыслящую часть России их промах с приглашением на Принцевы Острова”. Реальными шагами в этом направлении могли стать признание демократического Всероссийского Правительства “или по крайней мере официальное допущение его уполномоченных на мирную конференцию” [35]. По существу, западу предлагали четко определиться: или он с противниками большевиков, или…

Омские дипломаты подобный язык общения с западными дипломатами посчитали излишне резким. Напоминая в ответном послании, что для белого движения испортить отношения с ними – смерти подобно, И.И. Сукин полагал целесообразным вернуться к «более спокойному и строго деловому тону нашей обычной переписки с Парижем, который нас понимает с полуслова. Равным образом считал бы невыгодным указывать на будто бы нанесенное нам “грубое оскорбление”, – продолжал он. – Также и заявление, что мы представляем из себя “подлинную русскую демократию” кажется мне ненужным заискиванием перед общественным мнением Европы. Затем мы последовательно воздерживаемся от каких-либо просьб о признании Правительства, считая таковые не соответствующими нашему достоинству» [36].

Наличие подобных разногласий говорило о том, что, при общей принципиально отрицательной оценке “идее Принкипо”, предложения встретиться с большевиками, мнения о форме ответа белых правительств Державам могут серьезно разойтись. Посол в Токио В.Р. Крупенский выразил настроения той многочисленной части “белого дела”, которая требовала “немедленного и категорического” отказа на предложение англо-американского дуэта. В его послании от 30 января утверждалось: “Всякое колебание и промедление с Вашей стороны может… вселить в союзниках сомнение в безусловной правоте Вашего дела и усилить ошибочное представление о большевизме, как о явлении, способном принять жизненные и нормальные формы, мысль о компромиссе с коим Вами допускается… К тому же предложение Держав не носит ультимативного характера и отказ принять его не равносилен размолвке с ними… Наконец необходимо иметь в виду, что непосредственное сношение между державами и большевиками все же представляется в высшей степени мало вероятным…”, – полагал он [37].

Для непримиримых единственным условием, которое сделало бы возможной встречу с большевиками, было бы безоговорочное признание ими собственного поражения. Посол в Пекине Кудашев прогнозировал: “Если бы Вы дали согласие на мирные переговоры, то они, мне кажется, должны быть обусловлены фактическим доказательством капитуляции большевиков. Гарантия могла бы заключаться, между прочим, в следующем. Первое: виновники и участники в заключении Брестского мира должны быть наказаны одновременно с вражескими участниками войны… Второе: большевистские войска, как боровшиеся совместно с нашими врагами против союзников, должны быть разоружены под контролем союзников…” [38].

А вот П.В. Вологодский предлагал ответить лидерам англосаксонских держав, проявив максимум осторожности и обдуманности. В послании Маклакову 29 января он размышлял: “Если есть малейшая возможность полного отказа без всяких оговорок, то таковым, конечно, должен быть наш ответ”. Альтернатива принципиально, в силу самых серьезных причин, исключена: “Распространение же известий, что Правительство идет на переговоры, может послужить толчком к разложению наших войск. Равным образом, неустойчивость русского общественного мнения, склонность нашего тыла к пессимизму и панике могут привести к непоправимым последствиям… Перемирие на фронте в наших условиях войны повлечет за собой угрозу возвращения к большевизму всей той территории, где чудесным образом удалось сосредоточить национальные силы… Большевизм всюду поднимает голову и скажет себя не только в форме отдельных восстаний, но и в общем распространении губительной заразы этого общественного явления”.

И вместе с тем Вологодский признавал необходимость тонкого дипломатического маневрирования, кропотливого убеждения западных партнеров, что их “благими намерениями дорога в большевистский ад вымощена”. А потому “испрашивайте у союзников дополнительных объяснений, затягивайте ответ, формулируйте доводы и убеждения, наконец, вводите условия, явно неприемлемые для большевиков, указывайте на необходимость гарантий”, — заклинал парижских коллег Вологодский [39].

Предложенный им проект ответа Державам четко определял: “Правительство не только не может идти на какие-либо переговоры с большевиками, но принуждено сосредоточить все силы, чтобы ни на минуту не ослаблять своей бдительности и военного напряжения, направленных к сохранению от смертельного влияния и разрушительного действия большевизма остатков русской культуры и творческих сил русского народа…”. И в то же время документ содержал глубокий реверанс в сторону Вильсона, указывая, что национальные силы поддерживают его идеи либерального послевоенного мирного переустройства и считают себя частью этого проекта. “Если же Державы имеют в виду не переговоры между нами и большевиками, а лишь желание озарить ярким светом международного суждения нашу борьбу с насильниками, если такое их намерение надлежит понимать как первое проявление суда наций, стоящих на страже мировой справедливости и благоденствия, то Правительство желает горячо откликнуться на этот зов… Однако этот суд может быть осуществим только при ясном осознании необходимости одновременно обеспечить от возможного ущерба уже достигнутые успехи в деле спасения русской цивилизации”. Такой суд, говорилось в документе, стал бы свидетельством, “что новые начала международной жизни уже вступают в действие и лига народов получает реальное осуществление…” [40].

Последние размышления были, несомненно, навеяны вильсоновскими инициативами и общением с западными дипломатами и военными. В январе 1919 г., отрабатывая “идею Принкипо”, ее инициаторы пытались объяснить цели лидерам русских антибольшевистских сил, убедив их принять план. 16 января (за неделю до выдвижения его) состоялась встреча британского премьера, в присутствии Э. Бонар-Лоу, с кн. Г.Е. Львовым. Цель задуманной конференции на Принцевых островах была изложена достаточно полно: «Эти представители вызываются исключительно для того, чтобы дать возможность великим державам опросить вызванных лиц и составить себе ясные представления о соотношении этих групп, основаниях их политики и методах действий. Опрос будет происходить в неформальном собрании представителей великих держав, человека по два от каждой. Это будет как бы состязание сторон, нечто вроде суда, процесса (“trial”)… Мы рассчитываем, что на это приглашение большевики не пойдут и тем сразу докажут свою неправоту… Мы спросим – представителей отдельных русских правительств, на что опирается их власть, стремятся ли они bona fide выразить народную волю?.. Раз правительственные группы выразят твердые и искренние намерения осуществить начала народной воли, великие державы, со своей стороны, создадут практические гарантии для осуществления этих начал…» [41]. Так что большевики при любом раскладе должны были остаться в проигрыше: в случае их приезда, “товарищам” предстояло предстать перед “судом народов” за совершенное с ноября 1917 г.; в случае отказа – политики вроде Вильсона и Ллойд Джорджа получали возможность убедить оппозицию в западных странах, что диалог сорван по вине Москвы. А это открывало новые возможности поддержки белых сил.

Вопрос о возможности встречи их представителей был поставлен ребром, “Ллойд-Джордж заявил категорически: Я бы хотел слышать ваше личное мнение”. Однако пробный шар не прошел, реакция кн. Львова была негативной: “Тут было не только полное и обидное недоверие к заявлениям представителей антибольшевистских правительств. Тут была высокомерная претензия разгадать истинные желания русского народа, допрашивая рядом правых и виноватых, заведомых фальсификаторов Третьего интернационала и борцов против его засилия… Но князь Львов понимал, что тут было еще и нечто худшее. На высотах идеалистических мечтаний Вильсона международный суд над Россией не являл ничего ужасного. Но в практической обстановке тогдашнего состояния России и международных отношений, какие авантюры могли бы разыграть на этом предприятии политики в духе Ллойд-Джорджа и других великолепных сынов “коварного Альбиона”? Всего этого, конечно, нельзя было сказать в лицо почтенным английским джентльменам, и князь Львов представил возражения, подобные тем, с какими выступали впоследствии отдельные русские правительства” [42].

И впоследствии Лондон и Вашингтон не оставляли попыток убедить русских партнеров, что “Принкипский проект” – тонкая дипломатическая уловка в большой антибольшевистской игре, что стоит вести себя гибко, научиться адекватно толковать “ребусы” заокеанской политики. Свидетельство тому – донесение Управляющего Дипломатической канцелярией при Верховном Уполномоченном на Дальнем Востоке Клемма на имя товарища министра иностранных дел от 6 февраля 1919 г., написанное сразу после встречи с американским послом в Японии Роландом С. Моррисом. “Лично он убежден, что Вильсон отнюдь не намерен оказать какую-либо поддержку большевикам, которые не внушают ему ничего кроме отвращения, но считает соглашение с социалистическими и демократическими группами необходимым. Большевизм свил себе гнездо не только в России, но и во многих других странах среди низших слоев населения, ныне представляющих всюду грозную силу. С этим союзным Правительством приходится очень считаться. Серьезно едва ли было возможно исключить наших большевиков из Конференции. Но Моррис не сомневается, что все усилия держав будут в их же собственных интересах направлены к тому, чтобы парализовать большевизм и прекратить его господство в России. Он считает все благомыслящие элементы в России могут смело довериться союзникам, которые сумеют добиться такого результата. Вполне отдавая себе отчет в затруднениях, которые Конференция создает для нас, Моррис тем не менее горячо рекомендует особенную осмотрительность в вопросе о нашем участии в ней. По его мнению отказ мог бы иметь весьма тяжелые последствия для нас и поставил бы союзников в чрезвычайно затруднительное положение”, – сообщал Клемм [43].

Яснее не скажешь. Прозвучал призыв не встречать вильсоновскую инициативу “в штыки”, облегчив президенту тяжелое бремя поиска новых форм борьбы с большевизмом и теми, кто в США объективно выступал его партнерами. Далее, поднять вес и престиж умеренно социалистических групп в стане антибольшевистских сил, что добавило бы им привлекательности в глазах общественного мнения в западных странах. Отметим, что заявление Морриса было вполне созвучно тем, которые делал сам президент в Париже. На заседании Совета десяти 21 января он высказал на первый взгляд парадоксальную мысль: воюя с большевизмом старыми силовыми методами, союзники на деле способствуют его укреплению, наносят вред себе. Ведь действия западных демократий лишь подтверждают те обвинения большевиков в свой адрес, США и стран Антанты не желают вступать с Москвой в переговоры, стремятся к эксплуатации страны и возвращению земли помещикам и, таким образом, поддерживают реакцию. Наоборот, если союзники, преодолев “естественное отвращение” к большевикам, соберут вместе представителей всех русских правительств для переговоров о мире, эти аргументы будут биты. Следствием и в России, и за ее пределами может стать “значительная реакция против большевиков” [44].

Правдивость слов Морриса подтверждалась и практическими делами по оказанию помощи белым силам союзниками и США: “Военное сотрудничество с ними происходит без перемен. Никто из иностранных представителей не получил до сих пор никаких уведомлений от своих Правительств, что вызывает недоумение… Мы сохраняем спокойствие”, – готовился сообщить Вологодский в Париж 2 февраля [45].

Однако, несмотря на все уверения и ухищрения партнеров, белые силы остались непреклонны в своем неприятии Принкипо. Маклаков в послании в Омск уже 23 января объявил: “Намереваюсь заявить, что ни Омское, ни Екатеринодарское правительство не примут участия в таких совещаниях, на которые будут приглашены большевики” [46]. Затем последовали выдержанные в том же ключе интервью С.Д. Сазонова и Г.Е. Львова влиятельным западным средствам массовой информации (и среди них – “Дейли телеграф”, “Ле матэн”). Их мнение поддержали видные русские политики, представители общественности. В частности, П.Н. Милюков в интервью “Рэйтер” заявил, что решение “русской проблемы” следует искать только на путях военного свержения большевиков.

Архангельское правительство решительно заявило о невозможности встречи с ними (о чем Вашингтон информировал из Архангельска консул Де Витт К. Пуль 30 января). Причем консул, видевший происходившее на Севере своими глазами, подал в отставку, мотивировав решение тем “катастрофическим влиянием”, которое оказывала популяризация вильсоновской инициативы на настроения сражавшихся с большевиками русских и американских солдат. Как показалось Генеральному консулу США в Иркутске Эрнсту Харрису (его донесение в госдеп было датировано 6 февраля), Омское правительство поддавалось на американские увещевания и заняло ту позицию, что пойдет на участие в конференции на Принкипо, “если от него этого потребуют”. Однако, поступившее 12 февраля на имя Генерального секретариата мирной конференции заявление объединенных правительств Сибири, Севера и Юга России за подписью С.Д. Сазонова и Н.В. Чайковского сняло все сомнения. “В нынешних условиях не может быть и речи об обмене мнениями с большевиками”, – говорилось в документе, утверждавшем, что контакты с ними и национальным силам в России, и союзникам “могут нанести непоправимый моральный урон” [47].

В этих размышлениях была своя доля истины. Вступая на путь контактов с большевиками, западные демократии делали известный шаг к признанию большевистского режима как полноправного представителя русского народа. И это понимали и признавали сами западные дипломаты. После встречи с министром иностранных дел поверенный в делах в Голландии Г.Г. Бах сообщал в Омск: правительство этой страны “В приглашении на совещание видит известное скрытое признание советского правительства Великими державами. Оно сильно озабочено этим…”. И это несмотря на то что Вильсон пытался избежать любых действий, могущих вызвать именно такую интерпретацию. Первого февраля он задал коллегам по Совету десяти острый вопрос: правильно ли мы сделали, не отправив официальное приглашение в Москву? Такой шаг, понимал он, “будет равносилен признанию большевистского правительства” [48].

Трудно сказать, как повернулась бы вильсоновская мысль, сколь жизнеспособной оказалась бы “идея Принкипо”, если бы она завоевала большее число сторонников и среди сражавшихся в России, и среди участников мирной конференции. Но у большинства из них вильсоновская инициатива энтузиазма или даже понимания не встретила – к вящей радости русских дипломатов и политиков в Париже. Делегация Грузии 8 февраля, заявляя о ее праве на независимость, провозгласила, что приглашение на Принкипо к ней не относится; премьер-министр Румынии И. Брэтиану дал тот же ответ за Бессарабию, поскольку она якобы “добровольно” решила войти в состав его государства. Согласие ряда республик было более похоже на отказ, поскольку их участие в конференции обусловливалось нереальными и неприемлемыми для Великих держав условиями. Латвия (И. Чаксте, 10 февраля), Эстония (Я. Поска, 11 февраля) заявили, что готовы отправить представителей на Принкипо для заключения, пользуясь покровительством Великих держав, соглашения с большевиками и потребовали признания своей независимости. Делегация Украинской республики (Т. Сидоренко, 10 февраля) настаивала на выводе советских войск с территории Украины, утверждая, что в противном случае ее делегация в конференции на Принцевых островах принять участия не сможет. Так что С.Д. Сазонов имел все основания с потаенной радостью заявить: “За посылку своих представителей на Принцевы острова высказались только большевики, а также эстонцы” [49].

А вот “товарищи” выбрали наименьшее из зол и согласились приехать. Специальная нота от 4 февраля правительства РСФСР правительствам Великобритании, Франции, Италии, США и Японии предлагала немедленно начать переговоры с державами Согласия (со всеми или отдельными) “или же с какими-либо российскими политическими группировками, согласно желанию держав Согласия”. Говоря о желании Российского советского правительства добиться прекращения кровавой Гражданской войны и интервенции, документ обосновывал утверждение о все более благоприятном положении Советской России “и в военном отношении, и в отношении ее внутреннего состояния”; подтверждал готовность большевиков пойти западным демократиям на существенные экономические уступки и взять на себя обязательство не вмешиваться в их внутренние дела.

Большевики не преминули уколоть западных “партнеров”, указав на странное совпадение призыва к прекращению боевых действий на фронтах как условия проведения конференции – с периодом военных успехов Красной Армии, на отсутствие официального приглашения представителям Советской республики. Особенно болезненным для белых правительств было утверждение, что их зависимость от западных держав простиралась столь далеко, что даже контролируемые ими территории рассматривались как аннексированные этими странами: “Русское Советское Правительство прибавляет, что, по его мнению, под аннексиями следует подразумевать сохранение на той или другой части территории бывшей Российской империи, за вычетом Польши и Финляндии, военных сил Согласия или же таких, которые содержатся правительствами Согласия или пользуются их финансовой, технической, военной или иной поддержкой” [50]. Так что большевики умело воспользовались вильсоновской инициативой, подчеркнув стремление к мирному диалогу с Западом. “Готовность большевиков послать представителей на Принцевы острова, как следовало ожидать, использована левой печатью в благоприятном для них смысле”, – сообщал Сазонов 10 февраля [51].

Учитывая вызовы, которые несла “идея Принкипо”, небольшевистские силы старались возможно быстро ее похоронить. Они умело использовали благоприятствовавшую тому расстановку сил в клубе Великих держав. Изначально она представлялась Маклакову неблагоприятной, поскольку только две державы из пяти, Франция и Италия, “обнаруживают дружественное к нам отношение. В силу полного единогласия и сплоченности представителей Англии и Америки и подчинения им Японии, роль Франции и Италии представляется второстепенной. Это начинает выясняться для общественного мнения Франции и уязвляет самолюбие страны”, – продолжал посол, объясняя, почему русские дипломаты сконцентрировали внимание на работе с членами Французской делегации. “Приглашение нас на Совещание с большевиками на Принцевы острова оценено газетами по достоинству, и престиж Клемансо, как он ни высок, до известной степени пострадает от слабости, обнаруженной в этом деле Правительством.

Я имею основания думать, что сам Клемансо, не говоря уже о Пишоне, сознает слабость и непопулярность своей политики, но в силу предварительных соглашений с Англо-Саксонцами, обеспечивающих Францию в других вопросах, не идут наперекор их желаниям”. При встрече с Пишоном русские дипломаты говорили не только об оскорбительности для их достоинства плана переговоров с большевиками. Но и об опасности этого пути, поскольку последние “не преминут использовать эту попытку Держав, как признание себя законной властью” [52].

Неформальные контакты с французскими политиками и дипломатами, более жесткими и прямолинейными, нежели их англосаксонские коллеги, и весьма неодобрительно относившимся к их либеральным умствованиям, становились для русских и источником свежей информации, и стимулом занять самую жесткую позицию в отношении “идеи Принкипо”. Ее противников среди влиятельных фигур британской политики, тайных и явных, тоже хватало с избытком – назвать хотя бы имена У. Черчилля, Б. Лоу, Дж. Керзона. В унисон их заявлениям звучал мощный хор голосов популярных и респектабельных консервативных газет и журналов; Маклаков отметил “осуждение его (т.е. плана Вильсона. – С.Л.) значительной частью французской и английской печати”. Причем ее голос “не остается без внимания на Правительственные круги” [53].

Подталкивая белые силы занять резко отрицательную позицию в отношении “идеи Принкипо”, многие политики в Англии и Франции преследовали свой интерес – убить ее руками непримиримых русских и снять с себя ответственность за провал. Действительно, после негативной реакции большинства “русских” правительств на призыв президента США, ожидания, связывавшиеся с конференцией ее сторонниками на западе, быстро улетучивались. Если изначально целью сбора представителей правительств на территории России объявлялось, напомним, “выяснение политических пожеланий этих частей и достижение общего между ними соглашения”, то 14 февраля Маклаков констатировал: резко отрицательное отношение к вильсоновскому проекту небольшевистских русских кругов и многих влиятельных западных газет “побудило некоторых участников мирной конференции придать этому предложению толкование в том смысле, что Державы желали только осведомить этим путем о положении вещей в России” [54].

Динамику умирания “идеи Принкипо” хорошо иллюстрировали донесения этого русского дипломата. Второго февраля он телеграфировал в Омск: “Окончательный ответ большевиков еще не получен, здесь полагают, что попытка Ллойд Джорджа обречена на неуспех и нанесет ущерб престижу союзников”. Пятого февраля 1919 г. он констатирует более уверенно: “Узнаю, что положение о съезде на Принцевых островах начинает рассматриваться, как обреченное на неуспех”. Накануне прощания Вильсона с Парижем, Маклаков 14 февраля не без энтузиазма информировал Омск о том, “что некоторые Державы склонны провалить предложение после отъезда Вильсона в Америку” [55].

В Америку Вильсона призывали необходимость заручиться поддержкой граждан в проведении нацеленного на активное участие США в мировых делах внешнеполитического курса, на создание и участие в Лиге наций. Но президент посчитал невозможным покинуть Париж, не изложив коллегам по Совету десяти своего видения “русской темы”. На заседании Совета 14 февраля в противоречивой, полном сомнений речи президента прозвучало признание того крайне сложного положения, в которое загнали себя союзники, вмешавшись в междоусобицу в России. Причем достойного выхода Вильсон предложить не мог.

Президент констатировал: ситуация в далекой стране крайне противоречива и запутанна. Политика интервенции зашла в тупик, поддержка небольшевистских центров власти оказалась несостоятельной. Одни из них (как это случилось в казачьих областях) и не претендовали на роль общероссийской власти. Другие не смогли ею стать, терпя поражения. В ряде регионов войска союзников и США, по трагическому стечению обстоятельств, на деле “поддерживают реакционеров”, “не делают ничего хорошего” (в привычно расплывчатых для Вильсона формулировках явно слышался намек на Колчака и Деникина).

Так что иностранные войска из России следовало немедленно убирать. Но, полемизировал с собой Вильсон, делать этот шаг нельзя: иначе на сражавшихся бок о бок с союзниками тысячи русских — военных и гражданских – обрушится красный террор. Мы должны сделать “страшный выбор”, — признался президент. Сейчас наши солдаты гибнут в России. Но если мы их выведем, то жизни могут лишиться многие русские. Видимо, отдавая дань сделанному ранее собственному выбору “интервенционистской” политики в “русском вопросе”, не желая ожесточать тех западных лидеров, которые продолжали считать его единственно возможным, Вильсон заявил присутствующим: он чувствует свою вину за то, что военные силы США в России столь незначительны. Не отвергая интервенцию в принципе, президент пытался убедить партнеров, что обстоятельства делают невозможным ее продолжение. Войск в России мало, их моральное состояние не таково, чтобы они смогли “остановить большевиков”. Заменить их некем: отправить в Россию призывников – невозможно, навербовать в Европе и США достаточное число добровольцев – утопия. А потому, нравится это или нет, войска из России придется выводить.

“Идея Принкипо”, убеждал заокеанский политик коллег, стала результатом поисков альтернативного подхода к решению “русской проблемы”, попыткой определить, “куда намерен идти русский народ”. “Сегодня мы ищем не сближения с большевиками, а ясной информации. Поступающие сообщения… столь противоречивы, что невозможно представить себе стройную картину положения в стране”. При этом президент, несомненно, чувствовал общий скептический настрой в отношении “идеи Принкипо”, готовил плацдарм для отступления на случай неудачи. Это проявилось в его эмоциональной реакции на упоминавшийся ответ большевиков от 4 февраля, в котором они, вполне в соответствии со своим пониманием сути империалистической политики, в виде “отступного” за отзыв всех иностранных войск с территории России, посулили западным демократиям концессии в России, выплату займов прежних правительств и процентов по ним, территориальные уступки. Вильсон, считавший себя приверженцем самых высоких моральных принципов в мировой политике и не упускавший случая наставлять других, вскипел благородным негодованием, заявив, что этот документ “можно считать оскорбительным”. “Советы” якобы проигнорировали нравственную суть проекта, целью которого было единственно прекращение кровавой междоусобицы в России. Трудно сказать, сколь искренним был гнев лидера “передовой демократии”. Тем более, что он не отвергал идею контактов с большевиками, а скорее упрощал ее, предлагая осуществить на двусторонней основе. “Если другие русские правительства не пойдут на Принкипо для встречи с союзниками, почему бы самим союзникам не повторить действия Магомета и не пойти к ним?” – задавал Вильсон коллегам отнюдь не риторический вопрос [56]. Отсутствие президента в Париже фактически поставило на “идее Принкипо” крест. Тем более, что в России антибольшевистские силы вновь “ожили”, Колчак в начале марта начал успешное наступление, пробуждая в столицах западных держав надежду на благоприятный для антибольшевистских сил исход борьбы [57].

Конечно, задуманная Вильсоном и Ллойд Джорджем конференция не ставила целью прекращения в ближайшей перспективе кровавой междоусобицы в России. Нереальность решения этой проблемы посредством организации конференции с участием ненавидевших друг друга, стремившихся к искоренению в открытой войне противников, сохранения на территории России соседствующих белых и красного правительств была опытным западным политикам, думается, очевидна; наивные люди среди них отсутствовали. Но попытка посадить представителей всех русских правительств за стол переговоров, выяснить их намерения, попытаться начать серьезное обсуждение “русской проблемы” конфликтующими сторонами при посредничестве (в кавычках или без них) мировых держав была предпринята.

Так что задачей “идеи Принкипо” для ее инициаторов были политическая разведка и громкий пропагандистский эффект. Этого в немалой степени удалось добиться. Выявилось отношение наиболее заметных фигур западной политики к “русскому вопросу”, коалиция победителей показала себя в отношении к нему расколотой. Общественному мнению европейских стран и США собравшиеся в Париже политики внушали мысль, что Великие державы готовы к диалогу со всеми в России, включая большевиков; что военное вмешательство рассматривается лишь как крайняя мера, что от нее готовы отказаться, если будет найден иной приемлемый, “работающий” вариант политики.

Линия “Принкипо” на развитие контактов с большевиками получила развитие, В. Вильсон и Д. Ллойд Джордж оценили проявленную ими сговорчивость, готовность к поискам компромисса. Процесс пошел в том направлении, о котором Вильсон открыто говорил на упоминавшемся заседании Совета десяти 14 февраля 1919 г.: он был бы “весьма доволен, если бы неофициальные американские представители встретились с представителями большевиков” [58]. 7–9 марта 1919 г. эмиссар Вильсона, член американской делегации на Парижской мирной конференции У. Буллит с секретной миссией посетил Москву, вел переговоры с руководителями советского государства, включая и принявшего в них активное участие В.И. Ленина. Результатом стал проект мирных предложений Антанты, во многом напоминавший тот, который лег в основу идеи Принкипской конференции [59]. Провал миссии (в апреле она была дезавуирована и Вильсоном, и Ллойд Джорджем) был обусловлен изменением ситуации в России. Мартовское наступление войск Колчака поставило на повестку дня вопрос о признании Омского правительства. Однако уже в январе-феврале 1919 г., во время дискуссий вокруг Принкипо, Запад дал белым правительствам понять, что их поддержка не будет безоговорочной, и им придется подтвердить свою приверженность идее организации будущей России на демократических началах; что белым силам следует менее надеяться на внешнюю помощь, надлежит доказать свою самостоятельность, наличие широкой народной поддержки военными успехами в борьбе с большевиками. Не случайно А.И. Деникин оценил “Принкипо” как “первый, серьезный удар по национальному движению со стороны союзников” [60]. Запущенный Ллойд Джорджем и Вильсоном “пробный шар” лишний раз подтвердил, что ряд образовавшихся на территории бывшей Российской империи de facto правительств будут добиваться независимости. В целом события вокруг предложения о конференции в Принкипо дали западным политикам повод самым серьезным образом задуматься о необходимости в ближайшем будущем весьма радикально переосмыслить политику в “русском вопросе”.