Герман Мелвилл и “Молодая Америка”, 1840-е годы

М.М. Сиротинская

Хотя, за исключением короткого периода, в годы своей жизни Герман Мелвилл не пользовался славой – его “открытие” состоялось в 20–30-е годы прошлого столетия[1], – в наше время имя писателя широко известно. Создано Общество Мелвилла, проводятся научные конференции, посвященные писателю. С 1999 г. выпускается журнал “Левиафан”[2]. О Мелвилле — его творческом пути, взглядах, отношениях с Натаниелем Готорном и другими современниками – написано не просто много, а очень-очень много. Его труды — предмет обсуждения и в Интернете. Шедевр писателя – роман “Моби Дик” (1851) – часто цитируют (многим в Америке и за ее пределами хорошо знакомы первые слова книги – “Зовите меня Измаил…”, и то, как она заканчивается: “Птицы с криком закружились над зияющим жерлом водоворота… потом воронка сгладилась; и вот уже бесконечный саван моря снова колыхался кругом, как и пять тысяч лет тому назад”[3]); организуются коллективные прочтения этого произведения; его экранизируют в кино и на телевидении, по нему ставятся спектакли. В главном герое романа — капитане корабля “Пекод” Ахаве, фанатике, одержимом идеей преследования (Белый кит, в свою очередь, предстает средоточием мирового Зла), погубившей в конечном итоге команду и его самого, каждое поколение видит свой прототип. Ряд современников усматривал в нем идеолога Юга Дж. Кэлхуна, другие, напротив, – одного из лидеров аболиционистского движения У.Л. Гаррисона. В годы холодной войны противостояние капитана и кита нередко истолковывалось в духе борьбы двух политических систем. Сейчас некоторые ссылаются на Джорджа Буша-старшего как на современного Ахава (в роли Кита выступают то “террорист № 1”, то Саддам Хусейн), но немало и тех, кто находит черты Ахава в Усаме бен Ладене, для которого Соединенные Штаты – основной враг. Поп-культура также успешно эксплуатирует образ Белого кита. В его честь названы многие рыбные рестораны в США и других странах. А в окрестностях средневекового бельгийского города Гента даже существует публичный дом под названием “Развлекательный паб Моби Дик”[4].

В данной статье предпринята попытка рассмотреть связь Г. Мелвилла с “Молодой Америкой” – литературно-политическим объединением, оказавшим в 1840-е годы значительное влияние на общественную жизнь (большую роль в нем играли нью-йоркские интеллектуалы).

“Молодая Америка” берет свое начало от “Тетрактис-клуба” (назван так по первоначальному числу членов), образованного весной 1836 г. четырьмя молодыми нью-йоркцами – Эвертом Дайкинком, Уильямом Джонсом, Джерри Олдом и Расселом Треветтом. Его участники за бокалом пунша и сигарами любили поболтать о литературе и политике. Э. Дайкинк был видным литературным критиком, консультативным редактором серии “Библиотека избранного чтения” и “Библиотека американских книг” для издательства Чарльза Уайли и Джорджа Путнема, составителем антологий, человеком крайне эрудированным (в 1856 г. выйдет в свет его с братом “Энциклопедия американской литературы”); У. Джонс также приобрел известность как эссеист, литературный критик. На собраниях часто присутствовал 13-летний брат Э. Дайкинка Джордж, а также его одноклассник поэт Уильям Аллен Батлер, сын Бенджамина Батлера, генерального атторнея при президенте Э. Джексоне, сыгравшего немаловажную роль в основании в 1837 г. в Вашингтоне (с 1841 г. выходил в Нью-Йорке) журнала “United States Magazine and Democratic Review” (или просто — “Democratic Review”). Вскоре к ним присоединился драматург, писатель, ныне уже позабытый, Корнелиус Мэтьюз. В июне 1845 г. Мэтьюз, выступая перед Эвклидовым обществом Нью-Йоркского университета, сделал акцент на различиях поколений, на идее молодости. Он заявил о “партии Молодая Америка” (впрочем, словосочетание “Молодая Америка” носилось в воздухе): “Нам известны, – подчеркивал он, – достижения прошлого поколения государственных деятелей, юристов и писателей”, однако “наш долг и наша судьба отличаются”, “мы являемся еще Молодой Америкой…”[5].

Отечественные исследователи, думается, уделяли недостаточное внимание журналу “Democratic Review” (его материалы сейчас доступны в Интернете[6]), который в середине 1840-х годов выражал устремления “Молодой Америки” – его главным редактором до мая 1846 г. являлся Джон Л. О’Салливен, а литературным редактором (с весны 1845 г.) – Э. Дайкинк. “Democratic Review” имел репутацию серьезного общественно-политического издания. В нем публиковались произведения писателей и поэтов Н. Готорна, У. Уитмена, Э. По, У.Г. Симмса, Дж.Г. Уиттьера, Дж.Р. Лоуэлла и других. Младоамериканцы печатались также на страницах журналов “Literary World” (в 1847–1853 гг. его редакторами были братья Дайкинки), “Arcturus” (издавался с декабря 1840 по май 1842 г. под редакцией К. Мэтьюза и Э. Дайкинка), “Yankee Doodle” (аналог британского журнала “Punch”, в 1847 г. его редактировал Мэтьюз), “Holden’s Dollar Magazine”.

Отечественными литературоведами и рядом американских исследователей “Молодая Америка” рассматривалась преимущественно в контексте полемики, развернувшейся между младоамериканцами – джексоновскими демократами, так называемыми “локофоко”[7], считавшими себя последователями Т. Джефферсона, У. Леггетта, и вигами, группировавшимися вокруг журнала “Knickerbocker”, издававшегося Льюисом Г. Кларком, о национальной литературе, задачах американских писателей, характере литературной критики. Младоамериканцы представлялись выразителями интересов простых тружеников, фермеров, рабочих (эти ученые находились под определенным воздействием прогрессистских историков, в частности А. Шлезингера-младшего[8]) в противовес вигам — “консерваторам”[9]. По мнению некоторых литературоведов, сблизившийся с “Молодой Америкой” Г. Мелвилл шел дальше более “элитарных” ее лидеров; подобно Уолту Уитмену, он обладал ощущением “слитности с народом”. Подчеркивается демократизм и даже радикализм писателя, его “бунтарский” пафос[10]. Крупный американский специалист, видный исследователь творчества У. Уитмена Дэвид Рейнолдз также отмечает “демократическую открытость” Мелвилла “необузданным” устремлениям радикальной демократии, которая отличала его от “более снобистских коллег по литературе”, в частности Дайкинка и Мэтьюза[11]. Напротив, Ларри Рейнолдз склонен вести речь об унаследованном консерватизме Мелвилла, его скептическом отношении к выступлениям масс и к радикальным реформам после 1848 г.[12] А один из современных американских исследователей говорит даже о все большем сближении Мелвилла в конце 1840-х годов с вигской элитой Нью-Йорка[13].

Герман Мелвилл познакомился с Эвертом Дайкинком (последнему также еще не исполнилось 30-ти лет) в 1846 г.[14], когда будущему всемирно известному писателю было 27 лет. В это время последний уже приобрел популярность как автор изданной Уайли и Путнемом в том же году в серии “Библиотека американских книг”[15] первой повести “Тайпи” — об одном из каннибальских племен Полинезии[16] (в центре романтической утопии – контраст между порочностью цивилизации и идеальностью дикости, проблема осуществимости руссоистского идеала “естественного человека”[17]), написанной в значительной степени на основе собственных впечатлений. В 1832 г., после банкротства и ранней смерти отца (Аллан Мелвилл торговал, как бы мы сейчас сказали, модными аксессуарами, обладал вкусом и изящными манерами, мог свободно изъясняться с клиентами на французском – в молодости он посещал Старый Свет), семья осталась в крупных долгах. После непродолжительной работы в качестве клерка в Олбани Герман в 1837 г. на пакетботе “Сент Лоренс” отправился в свое первое плавание в Ливерпуль. Затем он короткое время учительствовал в штатах Нью-Йорк и Массачусетс. В январе 1841 г. он отплыл рядовым матросом на китобойном судне “Акушнет” из Нью-Бедфорда (Массачусетс) к Маркизским островам, затем дезертировал, оказавшись с товарищем в плену у туземцев, а позднее нанялся на австралийское китобойное судно. В Америку он возвратился на борту фрегата “Соединенные Штаты” в октябре 1844 г.

Повесть “Тайпи” первоначально была опубликована в 1846 г. в Лондоне английским издателем Дж. Марреем (к старшему брату Германа Гансевоорту[18] случайно зашел в гости его друг, журналист Томас Лоу Николсон, в дальнейшем, вместе со своей будущей женой Мэри Гоув, приобретший известность как один из лидеров движения “свободной любви”: случайно прочитав рукопись, он посоветовал приятелю, назначенному в июле 1845 г. секретарем дипломатической миссии США в Великобритании, обратиться к английскому издателю). В краткой рецензии в “Democratic Review” книга характеризовалась как, возможно, самая интересная в серии “Библиотека американских книг”[19]. В 1847 г. вышла в свет повесть Мелвилла “Ому” – продолжение “Тайпи”. Она была отмечена антиколониалистским пафосом и критикой миссионеров[20].

Молодой Мелвилл по субботам стал посетителем дома Дайкинков в Нью-Йорке на Клинтон-Плейс, 20, участником дискуссий (в начале 1847 г. он был торжественно посвящен в тетракты). Он пользовался знаменитой библиотекой братьев, существенно расширив свой круг чтения (отец братьев был известным издателем, продавцом книг и оставил значительное состояние). Мелвилл принялся регулярно писать литературно-критические статьи и рецензии для “Literary World” и сатиры для “Yankee Doodle”.

Мелвилл столь же решительно, как и его новые друзья[21], развивал идею национальной, самобытной американской литературы. В июле 1850 г. он покинул Нью-Йорк и поселился в округе Беркшир (Массачусетс) в доме покойного дяди, со стороны отца, Томаса Мелвилла (затем на деньги, занятые у тестя, он купил неподалеку, в двух милях от Питсфилда, ферму, названную им “Эрроухед”, и осенью того же года перебрался туда с семейством).

В начале августа американские литераторы и издатели встретились в Массачусетсе, приехав к проживавшему в Стокбридже юристу, стороннику “Молодой Америки” Дэвиду Дадли Филду (Эверт Дайкинк и Мэтьюз в это время гостили у Мелвилла). 5 августа состоялся знаменитый пикник и восхождение на гору-монумент неподалеку от Стокбриджа (она получила свое название от памятника, сооруженного в память об индейской девушке, которая из-за несчастной любви покончила здесь жизнь самоубийством, бросившись вниз со скалы). В прогулке приняли участие, в числе прочих, семья Филдов, Мелвилл, Н. Готорн, обосновавшийся в Леноксе, в пяти милях от фермы Мелвилла (в этот исторический день произошло знакомство двух великих американских писателей), издатель Джеймс Филдз (бостонский денди в ботинках из лакированной кожи) со своей молодой женой Элизой, одетой в голубое шелковое платье, Э. Дайкинк, К. Мэтьюз, врач, поэт Оливер Уэнделл Холмс, Генри Сэджвик. Когда внезапно разразилась гроза и компания укрылась под скалой, Мэтьюз стал декламировать поэму Уильяма К. Брайанта “Гора-монумент”[22]. Затем за трехчасовым обедом у Филдов (начинали, сообщал Э. Дайкинк жене в письме от 6 августа, с индюшки и заканчивали мороженым) к компании присоединился историк Джоел Тайлер Хэдли, завязалась беседа на литературные темы, в ходе которой Холмс развивал мысль о превосходстве английской культуры. Мелвилл принял живое участие в дискуссии: именно он отразил атаку, отстаивая будущее американской литературы[23].

Опубликованная немного позднее (17 и 24 августа 1850 г.) в “Literary World” статья писателя «Готорн и его “Мхи старой усадьбы”», подписанная “жителем Виргинии, проживающим июль в Вермонте”[24], многими исследователями рассматривается как манифест “Молодой Америки”. Мелвилл был в восторге от произведений Готорна. “…Люди, не слишком уж уступающие Шекспиру, вот в этот самый день рождаются по берегам Огайо”, — приходил к выводу автор. Он даже утверждал, что различие между талантом Готорна и “Вильяма с Эвона” “ни в коем случае нельзя считать неизмеримым”[25].

С этого времени писатели часто встречались – в гостях друг у друга[26], на пикниках, экскурсиях, вечеринках (к ним присоединялись друзья)[27] — Мелвиллу было интересно с Готорном, который был на 15 лет старше его. Именно Готорну Мелвилл посвятит свой шедевр (в середине ноября 1851 г. он был опубликован братьями Харперами в Нью-Йорке). Затем пути двух писателей разойдутся (Готорн покинул Ленокс в ноябре 1851 г.). Позднее, в годы президентства Ф. Пирса, Готорн пытался – безуспешно – добиться устройства автора “Моби Дика” на дипломатическую службу. Последняя встреча писателей состоялась в ноябре 1856 г. в Англии, когда Готорн был консулом США в Ливерпуле, а Мелвилл направлялся в путешествие в страны Средиземноморья[28].

Существует точка зрения, что со стороны Мелвилла это не была просто дружба. Человек пылкого воображения, у которого, по словам известного исследователя его творчества Ньютона Арвина, “мужское и женское… были столь опасным образом соединены… что брак не мог не представлять большую проблему для него и его жены” (В.Л. Паррингтон возлагает вину и на “возвышенно верную” Э. Шоу, и на мать писателя), Мелвилл был якобы влюблен в автора “Легенд старой усадьбы”[29]. При этом нередко ссылаются на весьма откровенное письмо Мелвилла Готорну от середины ноября 1851 г. Когда, писал Мелвилл, он читает произведения Готорна, то ощущает себя приверженцем пантеизма – “Ваше сердце бьется у меня в ребрах, а мое – в Ваших, и оба принадлежат Богу”, и далее: “Откуда Вы, Готорн? По какому праву Вы пьете из моего сосуда жизни? И когда я прислоняю его к своим губам, они Ваши, а не мои. Я чувствую… что мы принадлежим друг другу. Отсюда это безграничное родство душ…”[30] (правда, надо иметь в виду, что это, прощальное, послание Готорну было написано после того, как Мелвилл получил письмо от автора “Легенд старой усадьбы” с высокой оценкой “Моби Дика”).

Трудно, ввиду ограниченного числа документов (сохранилось лишь около трехсот писем писателя), высказывать и какие-либо суждения о семейной жизни Мелвилла. До нас дошло одно из писем “Лиззи” — так ее звали в домашнем кругу — мачехе (декабрь 1847 г.), в котором она подробно описывает, как проходил обычный день молодоженов в Нью-Йорке. Оно говорит само за себя: “Мы завтракаем в 8 час., затем Герман отправляется на прогулку, а я бегу наверх, дабы привести его комнату в порядок, так, чтобы он мог сесть за работу сразу по возвращении. Потом я прощаюсь с ним, с напутствиями быть прилежным мальчиком и не обмануть чернильницу… Мы обедаем в четыре, а после обеда Герман и я поднимаемся в нашу комнату, чтобы мило поболтать часок-другой, либо он зачитывает некоторые главы, написанные им в течение дня. Потом он спускается на прогулку… и возвращается около 7.30 или в 8 час., и так как он в основном бережет глаза и избегает ими пользоваться при свечах, я либо читаю ему, либо беру его руку за запястье, чтобы доставить ему удовольствие, либо он прислушивается к нашему чтению или беседе… в 10 час. мы все расходимся”[31].

Имеются свидетельства того, что Мелвилл, как и многие младоамериканцы, в особенности Мэтьюз и Э. Дайкинк[32], выступал за принятие международного соглашения об авторском праве, которое защитило бы права собственно американских авторов, несших убытки от дешевых переизданий книг, написанных англичанами. Он подписал (июнь 1849 г.?) соответствующую петицию в Конгресс США[33].

Подлинно “национальное” “Молодая Америка” искала и в языке, обращая внимание на американизмы, играя на различном значении слов. В “Democratic Review” прослеживалось изменение их смысла, к примеру, самого понятия “сплетни” (с октября 1846 г. журнал стал включать рубрику “Сплетни месяца”). Североамериканскому материку предлагалось дать наименование “Колумбия”, сохранив прежнее название “Америка” собственно для Соединенных Штатов. Порицалась практика заимствования европейских примеров в наименовании новых поселений и городов (например, Бостон в Англии и в США)[34].

Подобно младоамериканцам, Мелвилл экспериментировал с языком. С точки зрения одного современного американского литературоведа, близость Мелвилла к “Молодой Америке” усиливает интерес писателя к “каламбурам” (puns) — словам, которые могут иметь разные значения (они являются чистыми американизмами, противовесом английскому варианту английского). Исследователь насчитывает в “Тайпи” два подобных слова, в “Ому” — три, в повести “Редберн” — шесть, в романе “Белый бушлат” (опубликован в 1850 г.: в январе в Лондоне, а в марте — в Нью-Йорке) — 16, в романе “Марди, и путешествие туда” — 29. А “Моби Дик” содержит больше каламбуров, чем все более ранние произведения писателя, вместе взятые[35]. Район Нижнего Манхэттена, о котором, в начале повествования, говорит Измаил в “Моби Дике”, хорошо знаком “рабочим классам” Нью-Йорка. Последним, считает Дэвид Фафлик, была понятна игра слов, использовавшаяся автором. Например, слово “пояс” (“belted round by wharves”[36]) в 1840-е годы стало и синонимом слова “хулиган”. Оно стало употребляться и как глагол и приобрело слэнговое значение “выпить”, “пропустить рюмку”. Существительное “dive” – “нырок, ныряние” (“bound for a dive”[37]) к середине XIX в. также могло вызвать у нью-йоркских тружеников ассоциацию как с расположенным внизу питейным заведением, так и с воришкой-карманником. Термин “даунтаун” (“extreme down-town”[38]), в противовес “аптаун” (“uptown”), появился в 1820-е годы как нью-йоркский слэнг для обозначения рабочих районов города. Дэвид Фафлик высказывает мнение, что каламбуры Мелвилла были более демократичными, близкими народу, нежели puns лидеров “Молодой Америки” (Мэтьюза, Дайкинка)[39]. Мелвилл придумывает новые слова: “moodiness” – “беспросветная угрюмость” (Ахава), “sultanism” – “некоторый султанизм его ума”, “footmanism” – “подобострастие”, “leviathanic” – “левиафановы”, “Spanishly poetic” – “по-испански поэтические”, “sultanically” – “попробуй сядь султаном…”, словосочетания: “message-carrying air” — “…полный зовами воздух”, “teeth-tiered sharks” — “острозубые акулы”, “Turkish rugged waters” – “турецкий ковер океана”, и т.д.[40]

Сам бушлат – морская куртка, которую герой собственноручно смастерил и подшил изнутри к рубахе, приобретает символическое значение, сливается с героем (читатель даже не знает имени последнего); и вот уже появляется даже такой термин — “белобушлатники”. Герой сохраняет себе жизнь ценой уничтожения этого одеяния: бушлат опоясывает хозяина при порыве ветра и чуть не увлекает его ко дну, когда тот срывается с верхней реи главной мачты и падает в море[41].

Делая упор на проводившейся младоамериканцами концепции национальной литературы, многие литературоведы не уделяли внимания их поискам “национального” в области культуры. Как показывают материалы “Democratic Review” (и в этом смысле представляются справедливыми заключения американских исследователей Т. Бендера и Э. Уидмера[42]), придавалось большое значение расширению культурного пространства, приобщению масс к достояниям культуры – новому в театральной, музыкальной жизни, в сфере изобразительного искусства. В 1840-е годы, с бурным ростом городов, все более заметным становился голос средних классов. Городская культура врывалась в их жизнь, становилась неотделимой от политики. “Молодая Америка” проявляла интерес к молодым художникам, скульпторам, актерам, в особенности тем из них, кто декларировал свою приверженность джексоновским демократам. Э. Дайкинк, к примеру, принимал участие в создании и деятельности “Американского Союза поощрения изобразительного искусства” (American Art Union), главной целью которого была пропаганда американской школы живописи. “Democratic Review” внимательно следил за выставками этого Союза; Мелвилл также любил их посещать, ему были интересны и новые театральные постановки[43].

Хотя многие мужчины в семье Мелвиллей-Гансевоортов были сторонниками демократов и принимали активное участие в политической деятельности — помимо Гансевоорта Мелвилла, дядя писателя по матери, и Питер Гансевоорт входил в так называемое “олбанское регентство”, в 1848 г. он поддержал кандидатуру Л. Касса на пост президента от Демократической партии, выступив против М. Ван Бюрена; в Нью-Йорке занимавшийся адвокатской практикой младший брат Германа Аллан в это время также перешел на сторону консервативной фракции – “ханкеров”[44], — вряд ли можно вести речь о Мелвилле как о политике, его “партийной” позиции. Но, в целом, в определенной степени на творчество молодого писателя накладывала отпечаток политическая культура демократов. Его риторика созвучна высказываниям публицистов “Democratic Review”, превозносивших принцип равенства, уповавших на энергию народа, делавших акцент на необходимости формирования подлинно народной литературы. В письме к Готорну от 1 (?) июня 1851 г. Мелвилл обращает внимание на свой “безжалостный демократизм”, стремление “утверждать бескомпромиссную демократию”. Он разделяет эгалитарные устремления джексоновцев, боготворит “величие демократии, чей свет равно падает на все ладони”, прославляет “беспристрастный Дух Равенства, простерший единую царственную мантию” над всеми. Проявляется его позитивное отношение к Джексону — именно этот “дух равенства” подобрал на мостовой будущего президента и забросил его “на спину боевого скакуна”[45].

В “Белом бушлате” бичуются злоупотребления в военном флоте, в частности телесные наказания, произвол командного состава, недемократические порядки на корабле. Порка во флоте рассматривается как “деспотичное” наказание, которое “вопиющим образом противоречит духу наших демократических учреждений” (общественный резонанс[46], вызванный, в числе прочего, и этой книгой, способствовал принятию в сентябре 1850 г. закона, запретившего телесные наказания в военном флоте). Автор гневно выступает против войны: простые матросы, в отличие от офицеров, “не рвутся в бой. А с чего, собственно… Стали бы им больше платить? Ни гроша…Чего же …[им] ожидать от войны? Лишь более тяжелой работы и более крутого обращения, чем в мирное время…”. Хотя война иногда неизбежна, она пробуждает в человеке не лучшие стороны, ибо он в бою – “сатана”. Американский исследователь Дж. Бернстейн видит в “Белом бушлате” мощное выражение социального протеста и пацифизма автора[47].

Принцип равенства распространяется, по Мелвиллу, и на европейских иммигрантов — ему чужда риторика нейтивистов[48]. В повести “Редберн: его первое путешествие” (1849), основанной на воспоминаниях автора о первом плавании в Ливерпуль, герой говорит от лица матросов, сочувствует обездоленным в Англии, ирландским эмигрантам, совершающим путешествие в Америку в ужасающих условиях (он сравнивает обращение с ними на корабле с положением рабов), в чем он обвиняет стремящихся извлечь выгоду судовладельцев и “беспринципных” агентов. Воздается хвала “здравомыслящим” немецким эмигрантам. Подчеркивается многонациональный характер Соединенных Штатов, их, как бы мы сейчас сказали, “мультикультурализм”: “Вы не можете пролить каплю американской крови, не пролив кровь всего мира”, — приходит к выводу автор. Пределы вселенной Мелвилла необозримы: он прославляет “всеобщее братство”, в котором “теряются наши предки”. В “Белом бушлате” “товарищи по кораблю” рассматриваются как “братья по человечеству”[49]. Сама команда корабля “Пекод” (который можно трактовать и как отдельное государство, и как целый мир) в “Моби Дике”[50] представлена всеми расами и многими национальностями: здесь и квакеры Новой Англии, и жители Нью-Йорка, и уроженцы Запада, и индейцы, и черные, и полинезиец, и матросы из различных стран Европы, и т.д.

Это виденье человечества, в определенной степени (оно было более расово окрашенным), свойственно и Дж. О’Салливену, который в своей статье “Великая нация будущего” в “Democratic Review” (1839) заявил, что “полем деятельности США будет Западное полушарие, их крышей – небосвод, усыпанный сверкающими звездами, их собранием … союз многих республик, населенных миллионами счастливых людей … управляющихся Божественными естественными и моральными законами равенства”[51]. Собственно, указанные идеи были в дальнейшем развиты редактором “Democratic Review” и легли в основу концепции “предопределения судьбы” (“manifest destiny”) – данное выражение было впервые употреблено им именно на страницах журнала в статье “Аннексия”, посвященной техасскому вопросу (июль-август 1845 г.)[52]. Доктрина “предопределения судьбы”, как известно[53], имела и темную, отнюдь не идеалистичную сторону: “факел свободы” иным народам, с их последующей американизацией, предполагалось нести англосаксонской расе, представлявшей, согласно распространенному в то время убеждению, особую ветвь “высшей” “кавказской расы”, и распространять на всю территорию Северной Америки от Атлантического до Тихого океана, в том числе (как считали позднее многие ее защитники) и вооруженным путем. Ссылками на эту концепцию оправдывались аннексия Техаса, притязания на весь Орегон в конфликте Соединенных Штатов с Англией, на территории, принадлежавшие Мексике.

С одной стороны, война США с Мексикой (1846–1848) с самого начала вызывала у Мелвилла беспокойство. В послании Гансевоорту от 29 мая 1846 г. (писатель не знал, что его брат уже скоропостижно скончался в Лондоне) он с насмешкой писал о всеобщем военном ажиотаже и “демократическом сброде”: “Неужели впереди нас ждут большие сражения, какие-нибудь Ватерлоо для янки? … Боже, недалек тот день, когда и мы заговорим о наших убитых и раненых, подобно некоторым восточным завоевателям, которые насчитывали их тысячами…”[54].

Сатирические “Анекдоты старины Захария” для “Yankee Doodle” (опубликованы в июле-сентябре 1847 г.) высмеивали эксцентричные манеры генерала Захария Тейлора, ставшего в результате Мексиканской войны национальным героем. По существу подвергалась сомнению его кандидатура на президентский пост от Вигской партии. Вот, например, один из анекдотов: молодой барабанщик подкладывает генералу в седло, в его отсутствие, острый гвоздик. Тейлор, обнаружив последний, воспринимает это как провокацию со стороны мексиканского шпиона; порванные брюки генерала выставляются в качестве экспоната в музее. Или вот еще: Тейлор пригласил солдат на обед, в результате нападения противника горячий куриный пирог оказался у него на голове. Его черный слуга Самбо смеется: “Вы соорудили на голове шапку-пирог”. Генерал, который “ненавидит игру слов еще более, чем мексиканцы, грозит Самбо отослать его обратно в Луизиану, если тот осмелится еще шутить подобным образом”[55]. Во всяком случае, быстро написанные “Анекдоты” явно не были, мягко выражаясь, лучшим творением писателя. Они, однако, бросали стрелу и в военного министра У. Марси, который немногим ранее выдвинул иск к штату Нью-Йорк о возмещении ущерба, в размере 50 центов, за починку своих брюк (Мелвилл испытывал обиду из-за того, что Марси не оказал ему содействие в получении назначения на дипломатическую службу)[56].

Автор “Марди” обвиняет главу исполнительной власти в развязывании войны с Мексикой, критикует экспансионистскую политику США. Жители Вивенцы, которые расширяют свои территории, “держа в одной руке копье, а в другой – соглашение”, вызывают неприязнь. Речь в “великом храме свободы” (Конгрессе) “лунатика” Аланно – сенатора У. Аллена от штата Огайо, последователя “Молодой Америки” и ярого сторонника завоевания всего Орегона, даже путем войны с Англией (король Белло “должен съесть грязь! Око за око, мы будем держать его окровавленную… бороду на острие наших копий”, – хвастается он)[57], – откровенная сатира над демократами-экспансионистами. Писатель дистанцируется от подобных высказываний и объясняет радикализм западного племени “хио-хио” (жителей Огайо), его антибританский пыл молодостью[58]. Осуждение американского “империализма” считает ряд ученых, характерно и для автора “Моби Дика”.

С другой стороны, Мелвилл, для которого (как и для многих его современников), по мнению одной американской исследовательницы, концепты “империи” и “свободы” были взаимосвязаны и увязывались с доктриной “предопределения судьбы”[59], не чужд мессианизма. Америка представляется автору “Белого бушлата” Богоизбранной страной, распространяющей свободу другим народам, “отстающим” в своем развитии от Соединенных Штатов. “Мы, американцы, – утверждает он, – особые, избранные люди, мы — Израиль нашего времени; мы несем ковчег свобод миру… Бог предопределил, а человечество ожидает, что мы совершим нечто великое; и это великое мы ощущаем в своих душах. Остальные нации должны вскоре оказаться позади нас… Мы достаточно долго скептически относились к себе и сомневались, действительно ли пришел политический мессия. Но он пришел в нас”[60].

Мелвиллу в этот период, за некоторыми исключениями, понятен акцент младоамериканцев на молодость, новизну, прогресс (Уильям Джонс в “Democratic Review” подчеркивал: интеллект гения достигает расцвета в возрасте 25–30 лет, выдающиеся политики, писатели, журналисты, священники в Соединенных Штатах – преимущественно люди, не достигшие тридцати[61]). В центре его первой работы — “Листков с письменного стола”, опубликованной в газете Лэнсингборо (городок недалеко от Олбани) “Democratic Press and Lansingburgh Advertiser” (4, 18 мая 1839 г.), – юноша, находящийся в поисках идеала женской красоты[62]. Том и Тоби в “Тайпи” и “Ому”, Редберн, Белый Бушлат, Измаил — молодые люди. В “Белом бушлате”, в духе “Молодой Америки”, отвергается прошлое, “учебник тиранов”, которое “во многих отношениях является врагом человечества”, и прославляется будущее, “библия свободных”[63].

Идея молодости имела и иной смысл. Молодая Америка противопоставлялась “коррупционной” старушке-Европе, в особенности Англии, ее политическим институтам, ее нравам (Герман Мелвилл оказался вовлеченным в “идеологическую” битву с британскими критиками: литературовед журнала тори “Blackwood’s Edinburgh Magazine”, отмечая достоинства романа “Ому”, подвергал сомнению действительность некоторых фактов биографии молодого автора, в частности его путешествие в Южные моря и причастность к семейству Гансевоортов, – “Democratic Review” “отражал атаку”, поучая “аристократов”-англичан: американские юноши из обеспеченных семей, получив образование, поступают простыми матросами на борт военных и торговых судов для обретения зрелости, расширения своего кругозора, это не их невежественные, несчастные собратья в Англии[64]), всячески преувеличивалось влияние американского примера на народы Старого Света. Само название объединения – “Молодая Америка” – предполагало идеологическое родство с европейскими революционными организациями, в частности с “Молодой Италией”, “Молодой Европой”. “Democratic Review” публиковал сочувственные статьи об итальянских секретных революционных обществах, об ирландском национально-освободительном движении и социальных проблемах Великобритании, о польском восстании 1830 г., о шведских либералах[65]. Приветствовались “беженцы” из Старого Света, которые должны были найти приют в Америке под “свободным флагом” — символом “демократической свободы”, “всеобщего равенства и братства” людей[66].

Мелвилл проявил интерес к революционным событиям 1848 г. во Франции и в Европе – они постоянно обсуждались в доме Дайкинков (Джордж Дайкинк находился в это время в Париже, выражая гордость тем, что он – американец, ибо, подчеркивал он, “наша страна оказывает влияние на весь мир”), в прессе – писатель часто посещал библиотеку Нью-йоркского исторического общества, знакомясь со свежими новостями. Учреждение Французской республики вызвало живой отклик в США: 3 апреля 1848 г. в городском парке состоялся массовый митинг в ее поддержку[67], но Мелвилла не было в Нью-Йорке. Эверт Дайкинк, сообщая брату о восторженном отношении нью-йоркцев к известиям из Франции (“Я слышал, – писал он, – как один довольно спокойный мужчина заявил, что он дал бы тысячу долларов, чтобы быть там”), по-хорошему завидовал Джорджу, которому посчастливилось “оказаться на месте событий” и “пожать руку Истории”[68].

О внимании Мелвилла к революциям в Старом Свете свидетельствуют те изменения, которые были внесены в текст романа “Марди, и путешествие туда”, отчасти аллегории, отчасти сатиры, отчасти философского трактата, отчасти символического произведения: Ю.В. Ковалёв выделяет четыре его книги, А.Н. Николюкин — две[69] (роман даже вышел в свет не в мае 1848 г., как планировалось, а в марте 1849 г. – в Лондоне, в апреле – в Нью-Йорке, осенью того же года писатель совершил короткое путешествие в Европу, побывав в Париже, Брюсселе, Кёльне, Лондоне, Рейнской области). Писателем был сделан сдвиг в композиции романа. Главы 143–168 представляют путешествие повествователя (Тайи) в обществе четырех собеседников – философа Бабаланьи (согласно У. Седжвику, образ самого Мелвилла[70]), поэта Йуми, короля Медиа, историка Мохи по островам архипелага Марди, которые, по существу, представляют различные государства, в поисках исчезнувшей полинезийской девушки Йилы. Медиа обещает друзьям теплый прием монархов Порфиро (Европы), которые, по его словам, являются “полубогами”. Но неожиданно приходит известие о взрыве во Франко (Франции), по словам оптимистичного Мохи, “более мощном, нежели в годы моей молодости”. Его пламя оказывает влияние на всю Порфиро: доносятся “неистовые крики”, ликующие возгласы из Верданны (Ирландии), повсюду преследуют королей. Мохи кажется, что королевской власти пришел конец. Медиа сочувствует королю Франко, где народ, окруженный “красными вулканами”, восстает против него. Несколько глав посвящены Доминоре (Англии), ее социальным проблемам, ее отношениям с Вивенцой (Соединенными Штатами), а также чартистскому движению[71].

Однако, с другой стороны, автор “Марди” не скрывает своих сомнений относительно событий в Европе. “Сильный огонь всегда быстро гаснет”, – предупреждает Баббаланья. Мелвилл иронизирует над восторженным отношением многих американцев к европейским революциям, их безудержной радостью по поводу установления новых республик и склонностью выводить события в Старом Свете из американского примера: в Вивенце толпы людей выбегают на берег встречать каноэ из Порфиро. “Ура! Еще одно королевство стерто с лица земли… появилась еще одна республика. Пожмем друг другу руки!.. Скоро услышим мы о том, что Доминора повержена в прах, что несчастная Верданна свободна, как и мы… Кто может противостоять народу? Для тиранов пришли их последние времена! Все жители Марди будут свободными еще в течение жизни нынешнего поколения…”. Философ, как обычно, не упускает случая заметить, что “эти люди радуются гораздо больше, чем те, которым они столь бурно выражают сочувствие”[72].

“Доминора не может гореть в огне, подобном Франко; ее может погубить лишь собственное пламя”, — заявляет Баббаланья. Рассуждая с собеседниками о судьбе “дочери” Доминоры Верданны, он приходит к заключению, что беды последней частично можно объяснить недальновидной политикой “матери”, но в основном — они собственного происхождения: “она убивает себя фанатизмом, предрассудками… внутренними распрями, невежеством…”. Он сравнивает Верданну с “мастиффом, лающим на луну” (как видно, точка зрения Мелвилла на ирландскую проблему не совпадает с взглядами его старшего брата)[73].

Автор уже не уповает на молодость. Напротив, анализируя историю взаимоотношений Доминоры и Вивенцы, он делает вывод о том, что “старость почетна”. Вивенца, даже независимая, должна с уважением относиться к своей матери; содержатся призывы учитывать уроки прошлого[74].

Философский смысл таинственного документа с посланием жителям северной Вивенцы (он прикреплен к пальме), который составлен либо философом, либо исчезнувшим на время королем и представлен как “глас Бога”, истолковывается исследователями по-разному. В этом послании оспаривалась интерпретация О’Салливеном и публицистами “Democratic Review” роли и места Соединенных Штатов в мире: история как бы переписывалась в журнале заново, начинаясь с Американской революции, – конечной целью объявлялось установление демократии, свержение абсолютизма, учреждение всеобщей республики[75]. Писатель протестует против подобной предопределенности мирового развития. Послание содержит немало здравых идей, близких нам, живущим в начале XXI столетия. Сами по себе монархии, гласит оно, не обязательно представляют зло.

Трактовка автором “Марди” понятия “свобода” также отличается от взглядов большинства современников писателя. Свобода “хороша лишь как средство, а не как цель сама по себе”, она “в большей степени социальная, чем политическая”. Однако в понимании роли свободных институтов в истории североамериканских колоний (демократия, по Мелвиллу, будто бы уже существовала там до революции) писатель, как полагают некоторые исследователи, близок Эдмунду Берку – памфлет последнего “Размышления о революции во Франции” (1790) он читал в детстве и, судя по ссылке на него в “Марди”[76], перечитывал, – “консенсусной школе”[77]. Кроме того, концепция свободы неотделима от рабства, ведь “…Федеральный храм свободы… плод труда рабов” (тема отношения Мелвилла к проблеме рабства в США требует специального рассмотрения, поэтому в данной статье не анализируется).

Мелвилл призывает к невмешательству в европейские дела, отвергает мессианизм “manifest destiny”, в части необходимости распространения демократии: “Не расширяйте, сейчас, намного свою территорию… Соседние нации могут быть свободными, не встав под ваши знамена”. Он предупреждает об опасности для Вивенцы “самой стать угнетателем”[78]. Отстаивая право “бедняков-иностранцев” жить в Америке, Мелвилл видит и “обратную сторону медали”: он не отрицает того, что они приносят все беды Старого Света.

Получила огласку и невольная причастность Мелвилла к волнениям около театра Астор-плейс в мае 1849 г., которые некоторые исследователи рассматривают в контексте классового конфликта.

Кумиром нью-йоркских “рабочих классов”, иммигрантов, “парней Бауэри” (одна из банд Нью-Йорка[79]) был американский трагик Эдвин Форрест, игравший роли Гамлета, Отелло, короля Лира в пьесах Шекспира. “Democratic Review” превозносил его “американизм”, энергию, мужественность. Ставилась в заслугу его принадлежность драматическому искусству, ибо драма – это “жизнь народа”. Особенно привлекало то, что он был страстным приверженцем джексоновской демократии. В своем знаменитом выступлении в День независимости США (4 июля 1838 г.) Форрест проводил антитезу между молодостью и процветанием североамериканской республики и “политической дряхлостью” Старого Света[80]. Главное, что вызывало возмущение, – это то, что британская публика во время одного из его выступлений в роли Макбета в период его второго турне по Англии (1845) освистала Форреста. “Democratic Review” объяснял подобную реакцию интригами английского актера Уильяма Макриди (в ответ Форрест, в свою очередь, во время одного из спектаклей в Эдинбурге освистал Макриди), также игравшего Шекспира. Форрест ассоциировался с театром Бауэри. Более обеспеченная публика ходила в оперный театр Астор-плейс, находившийся от театра Бауэри в 12 минутах ходьбы: здесь были высокие цены на билеты, существовали особые правила, в частности требование лайковых перчаток для мужчин. В октябре 1847 г. “Democratic Review” выражал негодование по поводу намерения руководства театра Астор-плейс исключить журналистов из числа получавших бесплатные билеты. Такое решение истолковывалось как нарушение демократического принципа, ведь именно представители прессы, отмечал журнал, своими статьями, репортажами способствуют приобщению народа к культуре[81].

Приехавший в 1849 г. на гастроли в Америку Макриди исполнял роль Макбета в оперном театре Астор-плейс; дирекция театра Бауэри приняла решение, в противовес, предоставить эту же роль Форресту. 7 мая 1849 г., в первый вечер спектакля в театре Астор-плейс, группа “парней Бауэри”, возглавляемая одним из активистов Таммани-холл в Шестом округе, королем гангстеров Пяти точек, председателем клуба “Империя” Исайя Райндерсом, забросала Макриди тухлыми яйцами, старыми ботинками и зловонной жидкостью и согнала актера со сцены. Представление пришлось прекратить.

9 мая в газете “New York Herald” появилась петиция с просьбой к Макриди продолжать выступления. В числе тех, кто подписался под ней (наряду с К. Мэтьюзом и Э. Дайкинком, некоторыми журналистами, к примеру, Генри Раймондом, Мордехаем Ноахом, богатым торговцем недвижимостью и опекуном библиотеки Астора Сэмуелом Рагглзом, судостроителем Мосесом Гриннелом), был Г. Мелвилл, проживавший совсем рядом с местом событий. Петиция сыграла роковую роль в истории Нью-Йорка. Райндерс и его друзья наводнили город листовками антианглийского содержания, с призывами к “рабочему люду” “прийти на защиту своих законных прав”. 10 мая Макриди вышел на сцену театра Астор-плейс. Последствия были ужасающими: собравшаяся толпа (по одним оценкам – 10–15, по другим – 20–25 тысяч) стала бросать кирпичи и булыжники из мостовой в здание театра (Макриди бежал); полиция не смогла овладеть ситуацией, и была вызвана национальная гвардия. Солдаты дали несколько залпов по толпе – были убиты 22 человека, в том числе случайные прохожие, ранены более 30, были смертельно ранены шестеро полицейских и гвардейцев. 11 мая много людей собралось в городском парке с призывами отмщения тем, кто подписал петицию, но благоразумие все же возобладало (театр Астор-плейс в конечном итоге в 1853 г. закрылся)[82]. Репутация же Мелвилла оказалась “запятнанной”: его имя, в среде “трудящихся классов”, стало ассоциироваться с имущими, с теми, кто был против ирландских иммигрантов (“Literary World” приветствовал применение силы 10 мая). Известно, что Райндерс, как и другой рабочий лидер, гроза Таммани-холл, ирландец по происхождению Майкл Уолш[83], вызывали неприязнь Гансевоорта[84]. О “грозном” М. Уолше Герман Мелвилл говорит насмешливо: во время путешествия писателя в Левант матрос на пароходе рассказал ему о своем знакомстве в 1856 г. с Уолшем – “в триестской пивной он произнес речь перед механиками-англичанами”, “он погибал от нищеты и занимал деньги”. По мнению собеседника, Уолш – “знаменитейший человек”[85].

В бумагах писателя нет прямого упоминания о событиях 10 мая у театра Астор-плейс. О Макриди он вспомнит позднее в рассказе “Два храма”[86]. Храм первый – это нью-йоркская церковь, которую посещают люди в нарядных каретах и куда бедного рассказчика из района Бэттери не впустили. Он тайно пробирается через боковую дверь и наблюдает за службой через маленькое окошко – проповедь рассчитана на имущую публику. Герой оказывается запертым в помещении, и негодующий сторож затем предает его в руки правосудия. Храм второй – как контраст, это театр в Лондоне, где очутился рассказчик (врач по профессии, внезапно уволенный), голодный, усталый. Здесь Макриди играет роль кардинала Ришелье. И неожиданно незнакомый мастеровой отдает герою свой билет в театр, в самом помещении ему предлагают бесплатно кружку шипящего эля, публика настроена благожелательно. Имя Макриди упоминается в положительном смысле: это “любезнейший господин, сочетающий лучшие стороны светского и христианского обхождения с наивысшим совершенством в своей профессии…”[87]. Рассказ, звучащий диссонансом: здесь смещены акценты, Мелвилл не порицает, в отличие от “молодых” демократов, все английское, а, напротив, подчеркивает, что именно в Англии герой обретает себя и веру в людей. — Лондон спасает его от одиночества. По мнению некоторых исследователей, храм первый символизирует невоплощенную американскую мечту[88].

Имеются свидетельства того, что в конце 1851 г. Мелвилл, погруженный в работу над романом “Пьер, или двусмысленности”, не разделял восторгов многих американцев на Севере и Среднем Западе США (доходивших иногда в Нью-Йорке до истерии) и по поводу приезда в Новый Свет одного из лидеров национально-освободительного движения Венгрии Лайоша Кошута. Он даже не проявил особого интереса к визиту, обронив (декабрь 1851 г.), в ответ на шутливое замечание соседки Сары Морвуд, неутомимой устроительницы различных вечеринок, пикников и экскурсий, об его “отшельнической” жизни (“Ваши друзья в городе полагают, — рассмеялась она, – что Вы немного не в себе”): “…еще давно я сам пришел к такому же заключению”. Мелвилл добавил, что, если он “выйдет из дома ради Венгрии”, “от голода дело пострадает”[89].

После того как в “Literary World” была опубликована рецензия Дайкинка на “Моби Дика” (15, 22 ноября 1851 г.), нарастает отчуждение Мелвилла от “Молодой Америки”. Дайкинк, конечно, отмечал некоторые, с его точки зрения, достоинства романа, в частности реалистическое описание китобойного промысла. Однако книга не была им понята, и в целом отзыв был негативным. Рецензент по существу упрекал автора в нереалистичности характеров (Ахава, полинезийца Квикега, индейца Тэштиго, негритенка Пипа). Дайкинку не нравилась, выражаясь современным языком, символика романа, упование на фантазию, воображение, апелляция к “нравственным принципам”, морализаторство (отвергалась философия Р.У. Эмерсона); вызывали отторжение религиозные взгляды Измаила, который все подвергает сомнению (сам Дайкинк был сторонником протестантской епископальной церкви) — немного позднее в “Энциклопедии американской литературы” автору второй части “Марди” также ставилось в упрек “путешествие в дебри сомнения и скептицизма”[90].

Документов, которые позволили бы судить об отношении писателя к Дж. Сэндерсу, редактору “Democratic Review” в 1852 г., у нас нет. Но, как ни парадоксально, одна из самых резких рецензий на “Моби Дика” была опубликована в январе 1852 г. в этом журнале. Творчество Мелвилла рассматривалось как регресс: от якобы блистательных, живо написанных “Тайпи” и “Ому” (хотя немного ранее автор статьи “Марди Мелвилла” признавал, что эти книги написаны для масс и в них нет “глубокой философии”[91]) к последнему роману, которым автор “испытывает… наше терпение”, демонстрируя свое непомерное тщеславие[92].

О реакции Мелвилла на рецензии можно только догадываться. Известно лишь, что в феврале 1852 г. он официально обратился к редакторам “Literary World” с просьбой прекратить высылать ему экземпляры журнала[93].

Вышедший в свет в Нью-Йорке в июле 1852 г. роман “Пьер, или двусмысленности”, как бы его ни оценивать[94], – свидетельство открытого разрыва Мелвилла с прежними друзьями – критиками, издателями, редакторами, третьеразрядными авторами, массовой читательской аудиторией. В романе есть все: кровосмесительная любовь, крутые развязки, мелодрама. Пьер Глендиннинг, красивый, добрый и в целом счастливый юноша из обеспеченной американской семьи, чьи отношения с еще привлекательной матерью, скорее, напоминают отношения с подругой, — они называют друг друга “братом” и “сестрой” (к невесте Люси Тартан он испытывает чисто духовное притяжение, но никак не горячие чувства), вдруг обнаруживает, что у него, возможно, есть бедная сестра, темноволосая Изабел, работающая недалеко от их имения в Сэддл Мэдоуз: в молодости его умерший отец, которого он боготворил, имел связь с некоей француженкой[95]. Приходит конец безмятежному периоду в жизни Пьера, весь прежний мир рушится. Чтобы не раскрывать тайны, он решает жениться на Изабел и жить с ней как брат с сестрой (на самом деле его чувства к сводной сестре напоминают страсть) – мать прогоняет его, а бывшая невеста приходит в отчаяние. В конечном итоге главный герой попадает в тюрьму за убийство, в порыве ярости и обиды, двоюродного брата и приятеля Глена (отношения кузенов рассматриваются некоторыми исследователями и в контексте гомосексуальной привязанности[96]); навестившая его Люси случайно узнает, кем приходится ее бывшему жениху Изабел и падает замертво, вскоре кончают жизнь самоубийством Пьер и его предполагаемая сводная сестра.

Параллельно разворачивается и еще одна трагическая история. Когда Пьер жил в Сэддл Мэдоуз, он слыл поэтом, писал статейки в журналы: его неглубокими, юношескими творениями восторгались критики и публика. Теперь же, находясь в городе, он принялся за серьезный труд, но его усилия оказались неоцененными издателем, заявившим, будто Пьер – обманщик, создавший “богохульное” произведение вместо обещанной популярной книги. Герою поставлены в пример его ранние незрелые работы. Данный эпизод явно взят из жизни самого автора: Мелвилл метит прямо в Дайкинка и его круг. Одна из глав так и называется: “Молодая Америка в литературе”. Это – откровенная сатира над “Молодой Америкой”[97]. Решительный отказ Пьера послать свой дагерротип редактору “Captain Kidd Monthly” для помещения в журнале его портрета (“К черту Вас и Ваш дагерротип!”) перекликается с аналогичным поступком самого автора. Когда редактор “Holden’s Dollar Magazine” попросил Мелвилла написать статейку для журнала и представить свой дагерротип, последний в шутливой форме отказался (февраль 1851 г.): «Дело в том, что почти каждый сейчас пытается поместить свою “физиономию”… “физиономия” в журнале выступает свидетельством того, что ты — полное ничтожество… Я решительно против увековечения себя посредством дагерротипа»[98].

Публика “Пьера” не приняла; в финансовом отношении роман потерпел полный провал. Дайкинки подвергли его суровой критике: книга, по их словам, не соответствует “подлинному гению” автора (вообще в “Энциклопедии американской литературы” Мелвиллу было отведено чуть больше места, чем Мэтьюзу, и гораздо меньше, нежели Готорну)[99].

Десятая и последняя книга Мелвилла в качестве профессионального литератора (в дальнейшем он при жизни публиковал лишь поэмы) — “супериронический, жестокий и пессимистический”[100] роман “Искуситель: его маскарад” (“The Confidence-Man: His Masquerade”)[101], который был написан в мае 1855 – октябре 1856 г. и вышел в свет в апреле 1857 г., также вплоть до начала XX в. находил мало благосклонных читателей. Произведение сложное, не поддающееся однозначной интерпретации. Действие происходит на борту парохода, плывущего от Сент-Луиса к Новому Орлеану вниз по Миссисипи 1 апреля 18- г. Один пассажир (или их несколько? или это сам Сатана?), обладающий необыкновенными способностями, появляется (под разными именами) на палубах, в каюте капитана, среди эмигрантов и в других местах корабля: при дневном свете — в семи или шести различных обличьях, ночью — в качестве “космополита”. В центре книги понятие “доверия” – сверхдоверия, с одной стороны, и отсутствия его, с другой. Некоторые критики считают, что в двух главах книги Мелвилл по-своему пытался осмыслить отношения с Дайкинками: Чарли Нобл (Мелвилл?) и Фрэнк Гудман (Дайкинк?) — как будто бы друзья, они ведут беседу, выпивают, курят, и вдруг неожиданно оба кардинально меняются (правда, согласно другому исследователю, Гудман – это Готорн)[102].

Во второй половине 1840-х годов, в особенности в нью-йоркский период своей жизни (1847–1850), Мелвилл проводил немало времени с Дайкинками и его друзьями, разделял многие идеи “Молодой Америки”, в частности взгляд на национальную литературу, задачи американских прозаиков и поэтов, поддерживал эксперименты с языком. Как Мэтьюз и Дайкинки, он призывал к принятию соглашения об авторском праве, проявлял интерес к новому в изобразительном искусстве. В ряде произведений писатель делал акцент на молодости, прогрессе, выступал за демократизацию общественно-политической жизни, в частности за реформы в военном флоте США. Хотя Герман Мелвилл не был политиком, некоторые высказывания героев его ранних книг созвучны политической культуре джексоновских демократов, эгалитарной риторике журнала “Democratic Review”, на страницах которого в середине 1840-х годов публиковались многие младоамериканцы. Отношение же писателя к европейским революциям середины XIX в., проблеме иммиграции, трактовка им роли и места североамериканской республики в мире и миссии Соединенных Штатов более сложные. Волнения у театра Астор-плейс в мае 1849 г. показали, что он — не всегда на стороне “народа” и не всегда защитник собственно американских актеров. В начале 1850-х годов возникает и иной образ Мелвилла: скептика, человека разочарованного, дистанцирующегося от каких-либо литературных и политических групп. Примерно с начала 1852 г. он порывает связь с “Молодой Америкой”: романы “Пьер” и, в определенной степени, “Искуситель” — свидетельство его отмежевания от бывших друзей. Можно согласиться с американским исследователем А. Делбанко: неправомерно оценивать писателя лишь по роману “Моби Дик”, его творчество более неоднозначно[103].

Автор “Моби Дика” не являлся, думается, радикалом-бунтарем, но причислять его к консерваторам, вигской элите Нью-Йорка, пожалуй, было бы преувеличением. Герман Мелвилл был прежде всего Писателем.