“Вашингтон” или “Бонапарт” Южной Америки? Образ Боливара в США*

А.А. Исэров

Исэров Андрей Александрович — кандидат исторических наук, научный сотрудник ЦСАИ ИВИ РАН, старший преподаватель кафедры региональных исследований факультета иностранных языков и регионоведения МГУ им. М.В. Ломоносова.

Борьба Испанской Америки за независимость неотделима от личности Симона Боливара. Не сразу, примерно с 1821–1823 гг. из всех вождей повстанцев именно Боливар становится одухотворенным образом всего движения, иначе говоря, персонифицирует революцию Латинской Америки. Такая персонификация, очевидно, представляет собой мощный психологический механизм, рождающий симпатию к восстанию против Испании. Намного легче следить и сопереживать поступкам одного человека, нежели пытаться разобраться в хитросплетениях освободительной борьбы. Именно это обстоятельство оправдывает данный анализ: перипетии в отношении североамериканцев к Освободителю в более резкой, порой несколько упрощенной, форме повторяют изменения общественного взгляда на всю Латинскую Америку. Боливар глазами североамериканцев — это своеобразный барометр оценки латиноамериканской революции в целом[1].

Параллельно в общественном сознании складывается образ Боливара — “Вашингтона Юга”. В Латинской Америке это сравнение прозвучало 2 января 1814 г., в день провозглашения Боливара диктатором Венесуэлы[2]. Североамериканские газеты впервые использовали метафору осенью 1821 г., а в течение 1823 г. она стала расхожим риторическим приемом. Что означает эта метафора? Ее предпосылки очевидны: Боливар, подобно Вашингтону, ведет восстание колоний Нового Света против власти европейской державы, борется за национальную независимость. Это сходство внешнее.

Но североамериканцы мечтали видеть и более глубокое подобие: Вашингтон олицетворял восходящие к античности идеалы защиты республики от тирании. Отстояв провозглашенную независимость, он перешел от военного труда к гражданскому, а затем, проведя государство через первые испытания и сочтя долг исполненным, вернулся на свою плантацию, ушел в частную жизнь. Таким образом, сравнение с Вашингтоном ведет дальше, к избранному самим Вашингтоном идеалу Цинцинната. Добровольный же отказ от власти является высшей из республиканских добродетелей[3]. Как и Вашингтон, Боливар заявлял о готовности снять с себя властные полномочия, отпускал на волю своих рабов. Очевидно, сторонники латиноамериканских революционеров стремились закрепить за Боливаром лестное сравнение с первым президентом США.

В 1826 г. североамериканцы готовились отметить 50-летие своей независимости. В связи с этим, метафора “Вашингтон – Боливар” приобретала удвоенную мощь: 50-летняя годовщина любого события — всегда последний настоящий юбилей, когда еще живы многие очевидцы, но число их сокращается с каждым днем, и потому значимость их подвига чувствуется с особой остротой. Именно в те годы возникают идеи создания музея в вашингтоновском поместье Маунт-Вернон, а Банкер-Хилл был спасен от застройки[4]. Триумфальное возвращение маркиза де Лафайета и его тур по Соединенным Штатам в 1824–1825 гг. еще больше усилили внимание североамериканцев к наследию Войны за независимость. В той республиканской эйфории имена Вашингтона, Лафайета и Боливара не раз будут звучать вместе.

Только к 1825 г. последний становится символом всей революции испанских колоний, да и саму революцию общественное мнение США наделяет человеческим лицом — лицом Боливара. На 1825 — начало 1826 г. приходится пик славы Освободителя. Затем после провала Панамского конгресса и усиления центробежных сил в Великой Колумбии Боливар стремительно теряет популярность в либеральных кругах Европы и Америки. Его порой жесткие меры вызывали резкое неодобрение североамериканцев. Боливар по-прежнему олицетворял собою латиноамериканскую революцию, но Освободителя считали уже не “Вашингтоном Юга”, а эпигоном Бонапарта. Таким образом, разочарование в Боливаре и пессимизм в отношении всей Латинской Америки питали и взаимно усиливали друг друга. Метафора “Боливар — Вашингтон” складывалась постепенно. Североамериканцы будто бы искали, кто заслуживает такого почетного сравнения. Так, на праздновании 4 июля 1817 г. в Саванне, Джорджия, звучал тост: “За Южную Америку. Пусть ей достанутся Вашингтон — вести армии к победе и независимости, и Джефферсон — дать ей гражданское правление…”[5]. В следующем году в Нью-Йорке провозглашали пожелание, чтобы у “патриотов” был “Вашингтон во главе, или больше Сан-Мартинов”[6]. О Вашингтоне для патриотов мечтали и национальные гвардейцы Цинциннати (штат Огайо). Наконец, когда после победы в Чили Сан-Мартин передал власть О’Хиггинсу, восторженный газетчик писал, что карьерой генерала руководит “свет прославленного героя, которого он избрал образцом для подражания (model), — бессмертного Вашингтона”[7]. Брэкенридж в своем памфлете 1817 г. Вашингтоном Южной Америки также считал не Боливара, а Сан-Мартина[8]. Уже в 1819 г. Уильям Дуэйн писал о вождях южноамериканской революции (во множественном числе, но имен не называя!), благородно стремящихся подражать Вашингтону[9].

Только в 1817 г. англоязычный читатель впервые мог прочесть довольно подробные биографические сведения о Боливаре[10]. Порой Освободитель удостаивался благожелательного комментария, но не более того. В самом начале его нового похода против испанцев, газета “Columbian Centinel” замечала: “Каковы бы ни были заслуги Боливара — настоящего патриота и храброго человека (курсив мой. — А.И.), его экспедиция, вероятно, не увенчается успехом”[11]. Об ожесточенных боях в Испанской Вест-Индии в США поступали противоречивые донесения как патриотов, так и роялистов. Об одной и той же битве на карибском острове Маргарита в одном номере газеты порой публиковались полярно противоположные донесения[12]. Южанин Пойнсетт считал необходимым выяснить, каковы связи венесуэльского главнокомандующего с властями Гаити и сколько негров служит в его армии[13]. Подчеркнем, что Боливар рассматривался в это время лишь как один из наиболее заметных среди других латиноамериканских военачальников, но не как мыслитель или политик[14].

Видимо, первым североамериканцем, лично встретившимся и говорившим с генералом Боливаром, был специальный агент Бэптис Ирвайн, пробывший в Новой Гранаде вторую половину 1818 — начало 1819 г. по делу о возмещении убытков за захват каперами революционеров двух кораблей своей страны. Именно ему довелось стать единственным гостем из США (и одним из всего двух иностранцев) на Ангостурском конгрессе. После первой встречи Ирвайн был очарован Боливаром как человеком “либеральных принципов”, блестящим и красноречивым собеседником[15]. Но первые сомнения в герое появляются уже через месяц, когда агент заметил “испепеляющее тщеславие” генерала.

Ирвайн считал замыслы Боливара дон-кихотскими и утверждал, что любые перемены приведут к лучшему, хотя в любом случае его действия уже нанесли трудно поправимый урон стране: “Правление Диктатора вызвало неурядицы (disorders), для исправления которых потребуются долгие годы и огромные усилия. Он может хвастать, что уничтожил репутацию и доверие к своей стране и обрел врагов вместо друзей. Он может хвастать, что разрушил или никогда не развивал ее ресурсы и превратил плантации в пустыню, особенно в Миссиях; и он действительно может хвалиться, что не раз подавал губительные примеры безнравственности. Его речи и прокламации либо прямо лживы, либо так построены, чтобы нести много недомолвок и обмана”. “Раскол” (Dissimulation) и “дух интриги” Ирвайн называл среди “ведущих черт” “главного шарлатана”. “Без какого-либо военного образования он подражает языку Наполеона, без луча подлинного политического знания или намека на нравственность он обезьянничает стиль и (говорят) претендует на характер Вашингтона”[16]. Плохое впечатление не смог загладить даже Ангостурский конгресс, идея и ход проведения которого вызвали очевидное одобрение Ирвайна[17].

Заметим, что его взгляды не получили никакого распространения в периодической печати и не могли оказать влияние на восприятие Боливара североамериканской публикой. Примечательно, однако, что всего за пару месяцев балтиморский журналист прошел ровно тот же путь, какой предстоит пройти североамериканскому общественному мнению за несколько лет: от восхищения Боливаром — борцом за свободу до ненависти к нему — военному диктатору. Безусловно, неглубокий и неуравновешенный Ирвайн не вдумывался в характер Боливара, а лишь пользовался уже сложившимися готовыми либерально-республиканскими клише.

Во время проведения Ангостурского конгресса, которому предстояло принять Колумбийскую конституцию, Боливар впервые привлек внимание североамериканцев не только как военачальник, но и как государственный муж. Анонимный корреспондент (с подавляющей долей уверенности – Бэптис Ирвайн) в целом поддерживал линию Боливара на конгрессе, высказанное им желание сложить с себя властные полномочия, но не возражал против замысла пожизненного сената и, по собственному утверждению, не мог легко расстаться с былой враждой к Боливару “как человеку неумеренного тщеславия и плохому руководителю”[18].

Другой корреспондент, очевидно, капеллан миссии Перри Хэмблтон утверждал, что вместо закона поставлена воля Боливара – “абсолютного диктатора”[19]. Примечательно, что никто пока не обратил внимание на централистские взгляды Боливара, считавшего федерализм США нежизнеспособным в Южной Америке[20]. В целом оценка Боливара и его военных успехов в Колумбии и Венесуэле отдельными периодическими изданиями зависела от их взглядов на Латинскую Америку в целом. Так, вашингтонская газета “National Intelligencer” была в целом оптимистична[21], а бостонская газета “Columbian Centinel” недоверчива[22]. Критик “идеи Западного полушария” Эдвард Эверетт, подчеркивая различия испанской и англо-саксонской политических культур и писал, что никакие усилия не смогут сделать из Боливара Вашингтона — метафора появилась, но пока в отрицательном смысле[23].

Газеты широко перепечатывали прокламации Боливара, полученные либо прямо через корреспондентов, либо через периодику революционеров, либо через вест-индские издания, такие как британская “Jamaica Courant” или голландская “Curaçao Courant”. Публикуя, например, обращение Боливара от 14 октября 1820 г., редакторы отмечали, что оно — “продукт широкого ума, дышит миром и доброй волей даже к врагам страны, но в тоже время смело утверждает независимость и решимость отстаивать ее наперекор всем препятствиям”[24].

Именно к концу 1821 г. относится примечательное событие. Издатель филадельфийской газеты “Aurora” Уильям Дуэйн, видимо, впервые в североамериканской прессе сравнил Боливара с Вашингтоном. Латиноамериканец заслужил такое сравнение, когда после победы при Карабобо объявил на Кукутском конгрессе об отказе от власти[25]. Совсем скоро, когда до США дойдет весть об отказе Боливара от жалованья, сравнение повторят многие газеты, даже обычно скептическая “Columbian Centinel”. “Часто замечают, — писало бостонское издание, — что патриотический вождь революционеров Испанской Америки всегда считал примером для подражания великого патриотического вождя Северной Америки”. Отказ от жалованья показывает, как верен был Боливар своему идеалу. Известнейший балтиморский журналист и давний сторонник латиноамериканских революционеров Иезекия Найлс замечает, что “Боливар дельно воспроизводит славнейшие (most illustrious) черты характера нашего Вашингтона”. Если Боливар будет “стойким до конца”, то заслужит честь называться “отцом своей страны”[26].

Найлс, правда, не сразу решился ставить Боливара прямо рядом с первым президентом США, отмечая, что его поступки на пути восстановления прав свободного народа превосходят подвиги всех патриотов, кроме разве самого Вашингтона[27]. Но затем тон Найлса становится увереннее, и осенью 1822 г. он уже смело утверждает, что Боливар достоин стоять наравне с Вашингтоном “как копия великого оригинала”. Гражданские таланты этого героя не уступают военным: “Он точно является самым прославленным солдатом и государственным мужем нашего времени”[28].

“Война не на жизнь, а на смерть” (guerra a muerte) на территории Новой Гранады и Венесуэлы укрепила славу Боливара. Наконец, судьбоносное, как выяснится впоследствии, свидание Освободителя с Сан-Мартином в Гуаякиле 26–27 июля 1822 г. окончательно определит, кому уготована честь стать “Вашингтоном Юга”. Отныне пламенный блестящий Боливар окончательно затмил спокойного и основательного Сан-Мартина, который предпочел отойти от дел и уехать во Францию[29].

Тосты и декорация республиканских торжеств, о которых широко писала пресса, способствовали закреплению изобретенной метафоры. Еще в конце 1822 г. представитель США в Великой Колумбии полковник Тодд провозглашал на приеме у генерала Сублетте тост, где, словно цитируя Найлса, подчеркивал боливаровское “точное подражание” Вашингтону[30]. 22 февраля 1823 г. в Боготе Тодд устроил праздник в честь дня рождения Вашингтона, все “душевно (heartily) ели и пили за республиканизм”. Тосты за Вашингтона (“северный свет”) и “прославленного” Боливара пока еще не объединяли воедино[31].

На балу в честь 4 июля звучали разные здравицы — за Колумбию и США, за Джефферсона, Монро, Клея и Сантандера, но главный тост провозгласил сам Тодд в присутствии Сантандера — “Память Освободителя Севера, дальнейшие успехи Освободителя Юга”[32]. Теперь имена Вашингтона и Боливара оказались уже неразделимо связаны.

Наконец, 28 октября 1823 г. в Каракасе торжественно отметили день рождения Боливара, украсив залу портретами венесуэльца и виргинца и провозглашая тост за двух великих героев, “объединенных общей целью”[33]. Как мы видим, в течение 1823 г. метафора “Боливар – Вашингтон” окончательно стала общим риторическим местом, не вызывая больше никакого удивления[34].

Параллельно, в 1821–1823 гг. укреплялась и другая связь — имя Боливара стало стойко связываться с революцией Испанской Америки. Именно в честь Боливара, а не, скажем, Сан-Мартина, бессменный глава Патентного ведомства и архитектор Конгресса Уильям Торнтон назвал задуманный им идеальный город, эскиз плана которого датирован 22 апреля 1822 г., т.е. еще до “Гуаякильского свидания”. Увы, теперь невозможно понять, где именно в Латинской Америке автор хотел реализовать этот классицистический проект[35]. Любимая внучка Томаса Джефферсона Элеанора Кулидж восторженно называла Боливара с его “богоподобным духом” “величайшим героем нашего времени”[36].

Отождествление Боливара со всей революцией Испанской Америки стало, на наш взгляд, следствием метафоры “Боливар — Вашингтон”. Постепенно в нем стали видеть не одного из генералов, а образ самой революции. Да и революция обрела человеческий облик — ее олицетворением стал Боливар. О такой персонификации в общественном мнении можно говорить твердо лишь применительно уже к 1825 г., который действительно стал наиболее удачным в жизни Освободителя[37].

Убедительным доказательством этого положения вновь служит анализ тостов. Они призывают поддержать борьбу Латинской Америки за независимость и звучат в Северной Америке, по крайней мере, с 1816 г., но имя Боливара в них никогда не упоминается. В 1825 г. все изменилось — тосты за “южных братьев” уступают место здравицам в честь их Освободителя. 1 января 1825 г. на ужине в честь Лафайета в Конгрессе и Сенате США звучали как тосты за Латинскую Америку (а также за Грецию и южноамериканские республики), так и тост за “Боливара — Вашингтона Юга”[38]. Национальные гвардейцы столицы, празднуя 4 июля, уже не упомянули Южную Америку в целом, зато посвятили два тоста Боливару — этому “Вашингтону Юга”. На еще одном празднестве в окрестностях Вашингтона вспомнили “Симона Боливара, борца (champion) за Южноамериканскую Свободу”[39]. День Независимости Лафайет встретил в Олбани, где на прием были приглашены колумбийцы — посланник в США Салазар и генерал Кортес. Разумеется, в их тостах имя Освободителя Южной Америки всегда стояло рядом с именем Освободителя северной части полушария. Президент сената легислатуры штата Нью-Йорк противопоставил Вашингтона, Боливара и Лафайета Цезарю, Наполеону и Итурбиде. Зал был украшен бюстами Вашингтона и Лафайета, портретами Боливара и губернатора штата Деуитта Клинтона[40].

На ужине в честь сенатора Джозайи Джонстона в Новом Орлеане также звучал лишь тост за “Лафайета и Боливара — Вождей-Патриотов в деле всеобщей свободы”[41]. Боливар был героем не только сторонников администрации, но и ее противников. Тост за “Вашингтона Южной Америки” был провозглашен на ужине в честь Эндрю Джексона в маленьком кентуккийском Пэрисе (штат Кентукки) наряду с тостами в честь Джефферсона, Лафайета и сенатора Джонсона, будущего оппонента участия США в Панамском конгрессе[42]. Такой настрой сохранялся до лета 1826 г.[43] О Латинской Америке ораторы не вспоминали — за весь континент говорило теперь лишь имя Боливара.

И еще один яркий пример: из шести населенных пунктов, названных именем Освободителя в Соединенных Штатах, четыре были основаны именно в 1825 г.[44]

Как мы видим, пик славы Боливара в США совпал с американским туром маркиза де Лафайета[45]. Такое обстоятельство, обострив внимание североамериканцев к ценностям борьбы за свободу, явно способствовало росту популярности наследника республиканской славы.

Символический образ союза республиканских кумиров — Вашингтона, Лафайета и Боливара — ярче всего отразился в следующем событии. Пасынок Вашингтона Джордж Вашингтон Кастис приготовил в Маунт-Верноне особые подарки Боливару. Первым была золотая медаль, когда-то преподнесенная городом Вильямсбергом жене первого президента Марте в честь подвигов мужа. Вряд ли можно найти предмет, более наполненный республиканской символикой североамериканского мессианизма. Возле изображенных на медали 13 звезд флага США было начертано “In hoc signo vinces” – “Сим победиши”. Другая надпись гласила “Virtute et Labore florent Respublicae” – “Добродетелью и усердием процветают республики”. В трактовке Кастиса “Созвездие Американской Славы явится порабощенным подобно Константинову Кресту в небесах, запрещая отчаяние и внушая надежду и веру…”. А вот после решающей победы (очевидно, под покровительством тринадцати звезд!) и установления республики придет черед “добродетели и усердия”. Ведь всем борющимся, чтобы “свергнуть ярмо угнетения, обрести естественные права человечества”, необходимы “мудрость и отвага (valor)”.

Вторым подарком был медальон с копией знаменитого портрета Вашингтона кисти художника Стюарта. Изображение окружено римским лавровым венком с надписью “Pater Patriae” (“Отец отчизны”) и Латинское посвящение, гласившее: “Auctoris Libertatis Americanae in Septentrione hanc imaginem dat Filius ejus adoptatus. Illi qui gloriam similem in Austro adoptus est” (“Образ творца американской свободы на севере дарит его приемный сын. Тому, кто подобную славу принял на юге”). Прядь волос “патриарха” была помещена в медальон — точно так же, как в перстнь Лафайета. Кастис был убежден, что потомки прославят Боливара как “Избавителя (Deliverer), Вашингтона Юга”[46].

Итак, в 312 г. Христос явил крест Константину, возвещая создание христианской империи, а в 1825 г. американская республика указует Боливару путь империи свободы. Перед нами — законченное воплощение классического республиканизма как сложившейся “гражданской религии” (civil religion) США со своим ясно очерченным пантеоном, в который, казалось, был принят и Боливар. Сегодня нам трудно понять, насколько значимым виделся современникам этот жест приемного сына Вашингтона.

Дары передал колумбийскому посланнику Салазару сам Лафайет[47]. В сопроводительном письме Лафайет желал удачи “торжественной встрече в Панаме” — этому “славному завершению Ваших трудов”. Кастис в письме от 4 июля (!) называл Боливара “Вашингтоном Юга” и сообщал, что подаренная медаль “трепетно хранилась в семье, пока для спасения своей страны не взошел другой Вашингтон, Благодетель Человечества”.

Получив дары с некоторым запозданием, Боливар ответил Кастису и Лафайету, назвав Вашингтона “прославленным деятелем (promoter) общественной реформы”, а Лафайета “гражданином-героем”. Когда последний переслал Кастису письмо Освободителя, тот был горд обладать письмами “величайших из ныне живущих людей”[48].

Ярче всего звучит в этой истории республиканский лейтмотив, но на втором плане постоянно возникает “идея Западного полушария”. Кастис желал бы видеть свои дары в “архивах Южноамериканской Свободы”, чтобы им могли воздать дань уважения (homage) “все американцы”. Боливар в ответе Кастису называл Вашингтона “первым благодетелем колумбова континента”.

Североамериканцам явно нравилось символически объединять трех республиканцев-героев — Вашингтона, Лафайета, Боливара. На ужине в честь Лафайета в Цинциннати, генерал и сенатор Уильям Гаррисон, обращаясь к нему, сравнил славу маркиза со славой “Вашингтона и Боливара”[49]. 22 февраля 1825 г., в день рождения Вашингтона, Уильям Тюдор устроил в Лиме ужин в честь Лафайета. В тот вечер Боливар очаровал североамериканского консула речью в честь французского героя. Он “полностью понял наши чувства (so fully entered into our feelings)”, — писал Тюдор[50]. Узнав о том приеме, поверенный в делах в Рио Конди Рэгет заметил: “Присутствие Боливара, избранный день и повод встречи создают удачную связь идей (a fine association of ideas), которая произведет глубокое впечатление в Соединенных Штатах”[51]. Тюдор включил Боливара в число почетных членов “Bunker Hill Memorial Association”[52].

Веру в Боливара укрепил его очередной отказ от президентства Колумбии[53]. От “подлинно второго Вашингтона” ждали тогда любых подвигов, например, похода в монархическую Бразилию в защиту Буэнос-Айреса[54]. Журналы и газеты публиковали весьма точные описания его внешности, выражающей “энергию” и “щедрость”, “решительность, предприимчивость, деятельность, гордое нетерпение и упорный, непреклонный дух”, отмечали его “здравые и практические взгляды”[55].

Первый посланник США в Колумбии Ричард Андерсон считал, что если Боливар, “самый знаменитый из ныне живущих” (ведь ни Вашингтона, ни Бонапарта нет в живых) откажется от власти и вернется в Колумбию частным человеком, он встанет в ряд самых прославленных деятелей новой истории и будет “справедливо считаться одним из благодетелей рода человеческого”[56].

Восхищался Боливаром и губернатор Нью-Йорка Деуитт Клинтон: “Каждый шаг поднимает его еще выше в Общественном Мнении этой Страны”[57]. И хотя обычно скептически настроенный посланник в Мадриде Александр Эверетт опасался, что Боливар и Сукре могут изменить своей благородной натуре и “разочаровать надежды всего мира, превратиться не в Вашингтонов, а в Кромвелей и Бонапартов”, он все же считал такой ход событий лишь гипотетическим[58]. В своей книге Эверетт остерегался прежде времени сопоставлять Боливара с Вашингтоном, но верил, что Освободитель справится с искушениями, достойно пройдет через испытания и удалится в частную жизнь, приблизившись к Вашингтону, как никто другой из героев мировой истории[59].

Когда ранним летом 1826 г. вышла первая самостоятельная североамериканская работа о революции в испанских колониях, гравюра “неутомимого” “Вашингтона Юга” была помещена на ее шмуцтитуле. Автор книги Джон Милтон Найлс, будущий сенатор от Коннектикута, подчеркивал либеральные взгляды Боливара. Итогом его образования, европейского путешествия, дружбы с просветителями стало понимание, что “свобода — это естественная стихия для человека”. Панамский конгресс он считал благороднейшим начинанием “непобедимого солдата свободы”, которому история заготовила редкую честь — он освободил большую часть земли, чем кто-то когда-либо успел поработить”[60].

Североамериканцы не были одиноки в своих, пожалуй, чересчур цветистых энкомиях Освободителю. В эти годы Боливара боготворили Веллингтон, Байрон, Бентам, Констан, Гумбольдт, Гёте[61].

Все переменилось буквально в течение нескольких месяцев. К осени 1826 г. в Соединенные Штаты одновременно пришли две вести — о провале Панамского конгресса и о проекте конституции Боливии. Если первая, конечно, вызвала разочарование в первую очередь среди сторонников Латинской Америки, то вторая породила уже целый вал изумленного негодования.

Еще в Ангостуре Боливар отделил свободу общественную от безграничной индивидуальной свободы, которую предлагали просветители в своих абстрактных построениях[62]. Либерализм и принцип “laissez-faire” североамериканской модели были ему внутренне чужды. Боливар явно не верил в “равенство возможностей”, но считал, что государство должно действенно вмешиваться в защиту подлинного равенства. Со скепсисом относился Освободитель и к попыткам прямого переноса конституционного опыта США на латиноамериканскую почву. Столкнувшись с трудностями государственного строительства в освобожденных странах, Боливар решил создать новый гибрид демократии и монархии. Итогом его раздумий стал проект боливийской конституции, составленный Освободителем в Лиме в мае 1826 г. Эта весьма громоздкая конструкция предусматривала четыре ветви власти (четвертая, избирательная, состояла из выборщиков, по одному на 10 граждан), трехпалатный парламент (одна из них — палата цензоров — должна была защищать “мораль, науки, искусство, образование и печать”, воздавать почести героям и карать самых опасных преступников) и институт пожизненного президентства (с правом выбора преемника!)[63].

Радикально-руссоистская, а не либеральная трактовка равенства, отсутствие имущественного ценза, народный суверенитет сочетались в проекте с чуть ли не монархической властью президента. В целом структура выглядит крайне сложной и вряд ли жизнеспособной. О ее подлинном содержании до сих пор спорят специалисты, причем размах оценок колеблется от патриархального патернализма до революционного якобинизма[64].

Мнение североамериканцев, впрочем, было почти полностью единодушным: боливийская конституция есть предательство республиканских принципов и скатывание к абсолютизму. Следует оговорить, что ни аболиционизм Боливара, ни его руссоистские устремления не были замечены североамериканцами, по крайней мере, гласно. Критики боливийской конституции обсуждали и осуждали исключительно предложенную в ней модель власти. По мысли Освободителя, полномочия пожизненного президента весьма ограничены, но североамериканское общественное мнение единодушно увидело в таком институте шаг к узурпации, тирании и монархии.

Сообщая о принятии боливийской конституции Гуаякилем, Кито и Панамой, Найлс восклицал, что она “делает Боливара диктатором – абсолютным сувереном!”. Найлс боялся пока делать окончательные выводы, учитывал “особые обстоятельства”, но не скрывал своей тревоги. По его мнению, Боливар, чье имя должно было войти в историю рядом с Вашингтоном, мог оказаться “предателем свободы”[65].

Бостонская газета с удовлетворением сообщала, что чилийцы сформировали федеральное правительство (по образцу североамериканского), “назвали Боливара чудовищем”, а аргентинские авторы “высмеяли боливийский кодекс [т. е. конституцию]”[66].

Возможно, самый видный конституционный теоретик того времени Джеймс Мэдисон писал Лафайету, что конституция Боливара, кажется, “по своему облику не совсем принадлежит к американской семье”. “Я пока не видел деталей; показывает ли она его [Боливара] отступником, либо же народ там, по его мнению, пока еще слишком темен (benighted) для самоуправления – вот, в чем может быть вопрос”[67]. В целом всегда благожелательный к Боливару Калеб Кашинг назвал конституцию “в основных чертах антиреспубликанской, если не абсурдной и неуместной (impolitic)”[68]. Посланник США в Чили Хеман Аллен, высылая экземпляр конституции, был убежден, что Освободитель установит подобный режим также в Перу, Колумбии и Чили и станет “императором” всех этих государств[69].

Филадельфийский купец Бенджамин Чеу был чуть ли не единственным наблюдателем, отнесшимся к боливийской конституции если не одобрительно, то хотя бы терпимо. Он верил, несмотря на все, что Боливар никогда “не будет тираном”. Недостатком боливийской конституции Чеу считал лишь ее чрезмерную сложность, но пока Боливар находится у власти, “нация останется республиканской”. Ну, а после его ухода, народ скорее всего упростит запутанную систему[70].

Характерно, что до 1830 г. в США так и не появилось ни одного обстоятельного разбора этого политического документа. Текст, видимо, показался слишком необычным, даже странным. Вместо этого критике подверглась личность его автора.

Зима 1826–1827 гг. — время неопределенности и разногласий в оценке Боливара. Один стереотип уходил, другой еще предстояло выработать. Газетчики публиковали разноречивые заметки. Так, приводя несколько документов антисепаратистской политики Боливара в Кито и Гуаякиле, газета “Baltimore Gazette” стыдила журналистов, особенно нью-йоркских, за их наветы против Освободителя — те “винили его во всем гнусном и презренном”, но в их примерах нет “ни тени правды”. Боливара, как всегда, отличают “непоколебимое пристрастие к свободе” и неподдельный патриотизм[71].

Весной 1827 г. в поддержку героя Латинской Америки выступил поверенный в делах в Колумбии Бофор Уоттс. В донесении Генри Клею он подчеркивал “внутреннюю моральную силу в этом человеке”, которая “вдохновляет мужество в патриоте”[72]. На следующий день Уоттс направил письмо Боливару, где, одобряя его действия, заявлял, что без Освободителя в Колумбии “все потеряно”[73].

Боливар счел это письмо “новым доказательством интереса” США в делах Колумбии и решил его опубликовать[74]. Новый министр иностранных дел Рестрепо сразу понял, что Уоттсу придется отвечать в Вашингтоне за столь смелое высказывание[75]. А ведь, естественно, из колумбийских газет письмо попало в североамериканские. Уоттс оправдывался, подчеркивая, что не предназначал письмо к публикации[76].

Североамериканец даже заручился благожелательным письмом от бывшего министра Равенги и переслал его Клею. В защиту Уоттса выступил и сам Боливар[77]. Клей признал, что именно заступничество спасло Уоттса от сурового выговора за превышение полномочий[78], но ответ государственного секретаря на послание был весьма обескураживающим. Клей воспользовался возможностью преподать Освободителю урок, так сказать, истинного республиканизма.

Еще недавно главный сторонник “южных братьев” в США, Генри Клей писал в своем единственном письме Боливару, что поддержка Латинской Америки общественным мнением его страны вырастала из “надежды, что вместе с независимостью будут учреждены свободные институты, обеспечивающие благо гражданской вольности”. Но ожидания не оправдываются: сохранение большой регулярной армии и авторитарные тенденции Боливара не внушали государственному секретарю оптимизма[79]. Итак, история несколько непродуманного выражения поддержки Освободителю завершилась весьма унизительно, напоминая учительский выговор ученику.

Джексонианцы изменили отношение к Боливару уже в ходе Панамских дебатов. Свергнув тиранию “родителя”, южноамериканские государства должны теперь противостоять узурпации “их отпрыска”, – говорили на одном из приемов в Филадельфии[80].

Деуитт Клинтон был по-прежнему убежден, что образцом для Боливара служит Вашингтон, а не Бонапарт[81]. В 1827 г. имя Боливара в последний раз звучит на празднованиях 4 июля. Во Фрэмингеме, штат Массачусетс, наряду с тостом за “Вашингтона и Лафайета”, пили за “Боливара, капризную (uncertain) звезду Юга. Пусть он не окажется простым дрожащим огоньком, теряющимся в ровном блеске светила нашего Вашингтона”[82].

С весны 1827 г. разноголосица оценок уступает место новому стереотипу: Боливар – предатель свободы, изменивший ее целям ради личной власти[83]. С одобрением встречалась критика политики Освободителя в прессе молодых государств[84].

Нельзя, впрочем, считать, что в конце 1820-х гг. Боливара видели исключительно в черном свете. Старый образ еще сохранял определенную силу в североамериканском сознании. Так, только в 1827 г. вышла книга лейтенанта Ричарда Бэйча (внука Бенджамина Франклина и пасынка известного журналиста, энтузиаста латиноамериканской революции Уильяма Дуэйна) о путешествии по Колумбии 1822–1823 гг. 14 ноября 1822 г. Бэйч посетил поместье Боливара в Сан-Матео (хозяина в это время, правда, не было) и оставил о нем восторженный отзыв. Боливара-военачальника он сравнивает одновременно и с Фабием Кунктатором, и с Мюратом — когда необходимо, Освободитель выжидает, когда надо — бросается в атаку. Созданный из “алмаза и огня”, он привык выносить любые невзгоды, пусть тяготы эти преждевременно состарили революционера. Слава и почести ничуть не изменили Боливара, он остался тем же бескорыстным республиканцем. Его амбиции служат не ему лично, а общему делу.

“Привычно” сравнивая Боливара с Вашингтоном, Бэйч находит в обоих “ту же незаинтересованность, упорство, преданность и любовь к подлинной славе”. Но если Вашингтон имел дело с народом, привыкшим к самоуправлению, свободе слова и совести, Боливару пришлось “сражаться с древними и глубоко укорененными предрассудками, встретить невежество, раскол, предательство и тщеславие соперничающих вождей, разделенных широкими просторами страны, не знающих и не доверяющих друг другу”, приходилось идти на жестокие меры. Потому мужество первого “пассивно”, а второго — “активно”. Вашингтон должен был покоряться развитому общественному мнению, Боливар — управляет им, бесстрашно беря всю ответственность за поступки на себя. Власть Вашингтона зиждилась на понимании граждан, Боливар опирается на силу страстей, энтузиазм и магию (“prestige”) самого своего имени[85]. Впрочем, Бэйч, возможно, писал свой текст раньше, но запоздал с публикацией.

Сторонником Боливара оставался Бенджамин Чеу, веривший в конечную победу республиканизма в Колумбии[86]. Хвалебную статью о Боливаре в духе тех, что появлялись в 1825 — начале 1826 гг., опубликовал летом 1828 г. “National Intelligencer”. В самых высоких словах автор превозносит не только военный талант Освободителя, но и веротерпимость, любовь к философии и справедливости, бескорыстность, строгое соблюдение закона. Его любят и армия, и народ.

Боливар презирает предложенную ему корону, ведь, приняв ее, он станет напоминать Наполеона, а его единственное желание — “звание доброго гражданина”[87]. Он не был удовлетворен независимостью лишь собственной страны, что сделал Вашингтон, — и потому освободил также Перу и Боливию.

Эта статья неизвестного автора очевидно представляет собой ответ на критику Освободителя. Вот, к примеру, в каких возвышенных словах объясняется жестокость Боливара в ходе войны: “Чувства человека уступают чувствам патриота, и он жертвует филантропию на алтарь необходимости, приняв войну насмерть”. “Постоянство — его вера, свобода — его надежда”, — увенчивает автор образ республиканского героя[88].

Североамериканское общественное мнение одобрило подавление Боливаром сепаратизма Паэса в Венесуэле. В поддержку Освободителя в его действиях против Паэса высказался и Калеб Кашинг в статье для журнала “North American Review”[89]. Одним из последних рецензент сравнивает Боливара с Вашингтоном — первый “выступил, чтобы править возмущенными стихиями на Юге” так же, как второй правил ими на севере. Кашинг сознательно решил не обсуждать другие поступки Боливара, которые вызывали столь бурную реакцию соотечественников[90].

Во время сочинения статьи автор явно не был уверен, как трактовать эти поступки, и спрашивал совета редактора журнала, ведь “существуют серьезные причины, если не решающие доказательства” подозревать, что Освободитель стремится к созданию единого государства Колумбии, Перу и Боливии с ним во главе как пожизненным президентом. “Замышлял ли Боливар, из соображений бесчестной амбиции, создать такое положение вещей, при котором диктатура необходима, или же он действовал исключительно под властью событий вне его контроля, и он остается подлинным патриотом”, — пытался найти ответ Кашинг[91].

Через день после получения письма Джаред Спаркс ответил из Маунт-Вернона: “Я не хочу отступать, на шатких основаниях, от человека, который поступал как патриот во многих сложных и тяжелых ситуациях (many tempting and trying scenes) и, действительно, принес много добра (has really been an instrument of great good) делу свободы в Южной Америке, но в нынешнем положении вещей мое уважение к его характеру сильно ослабло, и я боюсь за итоги”. В письме Александру Эверетту Спаркс назвал недавнего кумира “падающей колонной”[92].

Если стремление Боливара сохранить единство Великой Колумбии и не допустить отделения Венесуэлы целиком поддержали в США, то его действия против консервативной оппозиции в Перу вызвали столь же единогласное осуждение. В качестве диктатора Перу Освободитель пытался навязать стране свою конституцию в духе боливийской и провести радикальные социально-экономические реформы, направленные в первую очередь на улучшение положение индейцев. И то и другое было не по душе консервативной креольской верхушке.

У США не было прямых интересов в колумбийско-перуанских отношениях, а сведения о непростом для понимания конфликте поступали из довольно ограниченных источников. Становление перуанской независимости крайне запутано, в нем и сегодня нелегко разобраться даже профессиональному историку. Неудивительно, что для современников в США неприятие Перу планов Боливара и последовавшая война служила поводом для риторических упражнений на тему борьбы гордых граждан против иностранной могущественной деспотии. На короткое время Перу стала для североамериканцев своего рода Польшей Южной Америки — маленьким государством, отстаивающем свободу против большого соседа-тирана. Важную роль в создании такого образа сыграл генеральный консул США в Лиме Уильям Тюдор.

Сперва, впрочем, североамериканская пресса видела в возвращении Боливара в Перу в 1823 г. надежду на “скорое окончание анархии”[93]. Анонимный корреспондент из Лимы боялся, что если роялистский генерал Кантерак победит истощенные войска Боливара, независимость Перу окажется под серьезной угрозой[94].

Найлс восхищался уважением Боливара к индейскому населению: “Великий и добрый Боливар отменил миту в Перу”. Если раньше к индейцам и полукровкам, составляющим четыре пятых населения страны, относились “чуть лучше чем к рабам”, то теперь они “граждане”[95]. Самое лучшее впечатление осталось после встречи с Боливаром у североамериканского морского офицера Хайрема Полдинга[96].

Примерно так же вначале оценивал события и Тюдор: присутствие Освободителя “необходимо для спокойствия Перу, [так как] слишком многое указывает, что в его отсутствие фракции разорвут страну”[97]. Его настрой меняется лишь весной 1826 г. Сперва это лишь недовольство — Боливар рассматривает “нестройные действия гражданского правительства” как “нарушение военной субординации”[98]. Но уже в мае все резко меняется — он пишет о “глубоком лицемерии” Боливара, столь долго обманывавшем мир. Освободитель войдет в историю как “один из самых низких (groveling) военных узурпаторов”. Тюдор сообщает о любви Боливара к “подлому чрезмерному поклонению” и его мстительности, ибо “при малейшей оппозиции он дает волю неограниченному насилию”[99]. Он считал, что Боливар стремится создать государство в границах империи Инков[100], а то и всей Испанской Америки[101], подчеркивал его “неумеренное сумасшедшее тщеславие” и суетность[102]. Видимо, именно Тюдор впервые использовал в связи с Боливаром новое сравнение: “Теперь образец генерала Боливара – Наполеон, и его тщеславие столь же безгранично: он стремится быть не только главой Колумбии и двух Перу, но и включить в свои владения Чили и Буэнос-Айрес”[103].

Особое отвращение Тюдора вызывало стремление Боливара навязать перуанцам боливийскую конституцию “под штыками генерала Сукре”[104]. Когда Лима приняла ее и избрала Боливара пожизненным президентом, Тюдор считал это итогом манипуляций его сторонников и контроля военных: “кажется, этот фарс был проделан повсюду, в той же форме и с одинаковым равнодушием”[105].

Первые сведения о недовольстве перуанцев Боливаром пришли в США осенью 1826 г.[106] Зимой 1826 г. газеты публиковали письмо из Лимы, автор которого был настроен в высшей степени критически. Он утверждал, что перуанский народ понял истинные — монархические — замыслы Боливара, недоволен присутствием колумбийских войск в стране. “Думаю, нынешнее мнение о Боливаре в Соединенных Штатах и Европе изменится, еще до конца этого года он запятнает великую славу, которую заслужил как бескорыстный патриот, и его перестанут ставить рядом с Вашингтоном как спасителя своей страны”, — заключает анонимный автор письма[107]. Но звучали и другие голоса. Газета “National Intelligencer” говорила о “глубоком сожалении” перуанцев всех сословий об отъезде Боливара, тревожном ожидании опасностей, которые неизбежно грядут в его отсутствие[108].

Переворот в Лиме 26 января 1827 г., когда в отсутствие Освободителя к власти пришли антиболиваристы во главе с генералом Ламаром, вызвал поддержку североамериканской прессы и дипломатов. Еще в самом конце 1826 г. Тюдор отмечал недовольство многих размещенных в Перу колумбийских офицеров[109].

Тюдор явно ждал антиболиваровского переворота и радовался ему. Высылая Спарксу составленную Боливаром новую конституцию Перу, он боялся перлюстрации и писал эзоповым языком: “Маска, впрочем, спадет с главного жонглера…” Уже после случившегося Тюдор сообщал своему шурину коммодору Стюарту, используя понравившееся сравнение, что “рад, что остался [в Перу] достаточно долго, чтобы увидеть, как были разгромлены планы беспринципного узурпатора, и надеяться, что его замыслы разбиты навсегда, а характер его предстанет перед миром без маски (will be fully unmasked to the world)”[110]. Спарксу тоже понравился придуманный Тюдором образ. Ссылаясь на полученное письмо, журналист считал перуанскую конституцию “абсурдной” и делал вывод: “С главного мага сорвана маска”[111].

В апреле 1827 г. Тюдор предсказывал “вероятный конец через несколько месяцев конституции Боливара и его самого — и то и другое держалось на диктате штыка”. Был бы Освободитель “честным человеком”, считал Тюдор, он бы вернулся в Колумбию после победы при Аякучо, обретя истинную славу. В итоге же генерал погубил обе страны[112].

Возможно, именно Уильям Тюдор был автором опубликованных в “National Intelligencer” писем, где утверждалось, что перуанцы свергли “иго Боливара” “без малейшего беспорядка или кровопролития”[113]. Цитируя газеты Лимы, пресса США называла боливарийскую конституцию Перу “ненавистной (odious) народу”[114].

Переломить новый антиболиваровский настрой было уже невозможно. Секретарь посольства Соединенных Штатов в Мексике Эдвард Тэйло сообщал своему брату о перуанской “счастливой и бескровной революции”, уничтожившей “злые планы” и “порочные семена” военного деспотизма. На смену образу Вашингтона Юга пришло определение “эпигон Наполеона”. Тэйло сравнивал централизм Колумбии с бонапартистской Францией — это лишь “иное имя для военного деспотизма”. Первый, впрочем, воспринимался как “еще более централистский и деспотический”. А мир еще называл Боливара Вашингтоном! — возмущался дипломат[115]. Новый “Бонапарт не нужен (is not a desideratum) в нашем полушарии”, — писал он, узнав о начале войны Колумбии с Перу[116]. Освободитель представал теперь в длинном ряду военных деспотов, “баловней судьбы, кто поднялся к славе на руинах свободы”, — Цезарь, Кромвель, Бонапарт, Итурбиде, Боливар. Нельзя вознаграждать военные победы гражданской властью: удачливый генерал поставит себя выше закона, неудачливый – образует мятежную партию[117]. Кстати, подобный антиармейский настрой шел на руку администрации США, боровшейся с притязаниями генерала Эндрю Джексона. Ну, а сами джексонианцы не любили Боливара еще со времен Панамских дебатов.

Можно представить, насколько тяжело Освободителю было узнавать о подобных обвинениях. Ведь зрелище коронации Наполеона стало одним из потрясений его юности. И в свои последние годы Боливар настойчиво повторял, что “времена монархий уже прошли”. Он также заявлял: “Я не Наполеон и быть им не хочу, не желаю подражать и Цезарю, а менее всего — Итурбиде… Титул Освободителя выше всех титулов, которые когда-либо были пожалованы за доблесть человеческую”[118].

Окончательным ударом по репутации Боливара в США стали его разногласия со сторонником федерализма и либерализма в североамериканском духе вице-президентом Колумбии Франсиско де Паула Сантандером. Поводом к ним послужил разгон Конституционного конвента в Оканье в июне 1828 г. и принятие Боливаром чрезвычайных полномочий.

На смену составленной под влиянием основного закона США Кукутской конституции Боливар предложил свой проект, который, по мнению североамериканских журналистов, “очень слабо напоминал республиканскую систему”. В их глазах Боливар окончательно стал деспотом, и единственная надежда состоит в том, что его власть уподобилась, так сказать, “просвещенному” деспотизму, как было в Риме во времена Траяна или Антонинов[119]. Обсуждавший проект Конвент в Оканье затянул дебаты и в итоге был распущен. Недовольная сантандеристская оппозиция готовила заговор, который был раскрыт и жестко подавлен в сентябре 1828 г.

Североамериканцы единодушно поддержали заговорщиков, представляя действия Освободителя против Сантандера как “не имеющий оправдания один из наиболее недостойных поступков в жизни Боливара”[120]. Кстати, в заговоре, возможно, были замешаны сестра полковника Лоулесса (Lawless) из Сент-Луиса, а также два ее сына — офицера на колумбийской службе. Она перенесла недолгое заключение, а дети были изгнаны из страны[121].

Дальнейшие неурядицы в Колумбии уже мало тревожили североамериканское общество. Боливар воспринимался лишь как один из удачливых генералов, способных лишь на правительственные перевороты — пронунсиамьенто[122].

В войне Боливара с Перу симпатии североамериканского общественного мнения были на стороне перуанских властей. В развитие этих чувств свой вклад внес яркий уроженец Лимы, живший в США в 1822–1824 гг., недавний глава перуанской миссии и президент Панамского конгресса, председатель Верховного суда Перу Мануэль Видаурре. Еще в начале 1826 г. он восхищался Боливаром, но затем перешел в непримиримую оппозицию и предпочел покинуть страну. Одна из его первых антиболиваровских статей была перепечатана в США[123].

Вторую половину 1828 г., до начала декабря[124], Видаурре провел в Бостоне. В августе 1828 г. на обеде в знаменитом Фаней Холле (Faneuil Hall) перуанец пожелал, чтобы дух Вашингтона вдохновлял “американцев Юга” и назвал Соединенные Штаты “старшей сестрой”. Газета считала Видаурре “почетным гостем”, ищущим убежища от “преследования Деспота, который под ширмой (guise) Свободы и блага дорогого Народа, по-имперски властвует (is now bearing imperial Sway) в Южной Америке”[125]. Видаурре был горд оказанным ему вниманием[126].

В своем письме в “Massachusetts Journal” перуанец называет Боливара тираном, чья цель — учреждение “абсолютизма в мире Колумба”. Очевидно, что когда-то он заслужил “алтарь в храме бессмертия”, но потом “гений зла привел его к падению”. Примечательно, что если речь Видаурре на открытии Панамского конгресса вызвала в свое время ироническую реакцию газетчиков, то теперь к его пышному стилю претензий не было[127].

В те дни августа — сентября 1828 г. ведущая бостонская газета “Columbian Centinel” публикует целый ряд антиболиваровских публикаций. В первой из них автор назвал Колумбию “бывшей республикой”, “Рабы” (“когда-то Граждане”) которой подчинились Боливару, действующему “с помощью штыков наемного войска и интриг армии наемников в поисках постов”. А первой целью узурпатора становится соседнее независимое Перу — страна, “имевшая разум распознать его пороки и мужество сопротивляться его тирании”[128]. Рядом — рассуждение, что целью Боливара является создание из “южноамериканской нации” “республиканской империи”, включающей в том числе и Перу. Когда Боливар говорит “республика”, он делает это лишь для того, чтобы усыпить внимание, ведь его подлинная цель — империя. Вывод таков: необходима поддержка сантандеристской оппозиции[129].

Разочарованию североамериканского общественного мнения в Боливаре могли в какой-то, пусть весьма ограниченной степени, способствовать и резко критические свидетельства вернувшихся домой британских офицеров-добровольцев[130]. Большее воздействие, очевидно, оказало возвращение в июне 1827 г. в Северную Америку недавнего руководителя реформой образования Великой Колумбии, прославленного английского педагога Джозефа Ланкастера, который так и не получил от Боливара вознаграждение за свой труд. “Боливар — тактика без мужества”, — говорил он в одной из своих публичных лекций. Другое выступление он начал чтением адресованного ему хвалебного письма ему Освободителя, а закончил фразой: “Боливар Не Второй Вашингтон”[131].

Печальным итогом дипломатических отношений США с правительством Боливара стала колумбийская миссия будущего президента генерала Гаррисона, того самого Гаррисона, который в 1825 г. ставил Боливара в один ряд с Вашингтоном и Лафайетом. Прибывший в Боготу 5 февраля 1829 г., незадолго до конца перуано-колумбийской войны, прямолинейный офицер сразу установил связи со сторонниками сантандеристской партии. Он полагал, что Боливар хочет оставить своим наследником английского принца и был осведомлен о действиях антиболиваровского заговора Кордобы[132].

Главным поступком Гаррисона в Колумбии было открытое письмо Освободителю, написанное в августе 1829 г., но отправленное лишь 27 сентября, сразу после отставки с дипломатического поста. Веря, что только Боливару по силам спасти страну от ужасов анархии, Гаррисон обвинял правителя в неоправданных “деспотических мерах”, утверждая даже, что и анархия лучше деспотизма: “Из анархии может возникнуть лучшее правительство; но чтобы разбить раз сковавшие нацию цепи военного деспотизма, порою требуются поколения (ages)”.

Гаррисон критиковал Боливара за возвращение полномочий монастырям (11 июля 1828 г.) и раздувание численности армии, призывал отменить чрезмерные налоги, алькабалу, монополии. Главное же, что должен был сделать Освободитель, это — сократить число монахов и священников, солдат и офицеров. Тогда Колумбия воскреснет, оживет торговля.

Нужно заметить, что антиболиваровский пыл Гаррисона не имел расистского оттенка. В отличие от многих англо-саксонских современников, Гаррисон считал, что “народ Колумбии обладает многими чертами характера, подходящими для республиканского правления”. А это значит, что в их невзгодах виноват исключительно Боливар, с его ключевыми ошибками[133].

Соответственно устранить беды может только он. Гаррисон сохранял последнюю надежду, что Боливар осознает ошибки и направит усилия на борьбу с главными врагами Колумбийской республики — раздутой армией и церковью[134].

Во взглядах Тюдора и Гаррисона — двух дипломатов, противников Боливара — существует серьезное различие: первый считал, что революционер всегда был военным деспотом, просто притворявшимся героем-освободителем (отсюда любимый им и перенятый Спарксом образ сорванной со злодея маски); второй думал, что Боливар, так сказать, “начал за здравие, а кончил за упокой”, т. е. его политика сперва действительно была благотворной для Испанской Америки.

Латиноамериканцы-корреспонденты Спаркса стремились защитить Боливара. Так, даже сторонник североамериканской политики аргентинский федералист Морено вновь сравнивал Освободителя с “вашим бессмертным Вашингтоном”. Он был убежден, что Боливар является “лучшей опорой свободы в Южной Америке” и что “приписываемые ему монархические взгляды — дело рук его врагов”[135].

Подчеркнем, что отношение самого Боливара к США было столь же противоречивым, что и у североамериканцев к его собственной личности[136]. Хотя Освободитель никогда не верил в заимствование политической системы Соединенных Штатов, в 1826 г., вспоминая о своем посещении Северной Америки в 1807 г., он сказал поверенному в делах Бофорту Уоттсу, что именно тогда впервые увидел образец “разумной свободы” (rational freedom)[137]. Очевидно, Боливар понимал, как изменилось отношение к нему в Соединенных Штатах. В 1829 г. он даже хотел назначить посланником в Вашингтон одного из самых преданных ему людей — полковника Даниэля О’Лири, ведь именно в США, где “мои враги, безусловно, попытаются разорвать меня на части”, “мне больше всего нужен кто-то, способный защитить меня”[138]. В своем известном письме английскому поверенному в делах Патрику Кэмпбеллу он писал, что Соединенные Штаты, “похоже, само Провидение предназначило для того, чтобы обрушить на Америку напасти, прикрываясь именем свободы”[139].

Не следует, видимо, чересчур строго судить североамериканцев за их непонимание трагедии Боливара, отчаянно искавшего пути примирения традиционных иберо-американских институтов с потребностями общественного развития. Ведь европейские либералы, такие как, скажем, Бенжамен Констан, также не понимали Освободителя. И сегодня североамериканцам, с их верой в либеральную республику и недоверием к централизованной власти, сложно понять, что их рецепты подходят не всем государствам.

К концу 1820-х гг., когда былая слава Боливара в США уже померкла, с большой статьей о нем выступил молодой амбициозный новоанглийский политик Калеб Кашинг (1800—1879)[140]. Именно Кашингу, чья литературная деятельность ныне почти забыта[141], принадлежит честь называться первым североамериканским “боливароведом”. Если в своей статье о Паэсе 1827 г. Кашинг сознательно воздержался от обсуждения действий Освободителя[142], то к 1829–1830 гг. его мнение сложилось уже окончательно, и он решился его опубликовать.

Кашинг различал Боливара — храброго бескорыстного героя и великого полководца (автор в деталях описывает его вклад в освобождение Великой Колумбии и Перу), и Боливара — государственного деятеля. По его мнению, Освободитель – плохой политик, не верящий в республиканизм. Впервые эти черты проявились еще в Ангостуре, где в своей речи Боливар, по мнению Кашинга, не скрывал пристрастия к монархии, “антиреспубликанских убеждений”.

По сути, Кашинг развивает популярную в ранней республике теорию неизбежного заговора власти против свободы[143]. Уже Панамский конгресс, казавшийся современникам “великолепным замыслом”, на деле был созван Боливаром, чтобы создать южноамериканскую империю. По словам Видаурре, Освободитель якобы хотел, чтобы Западное полушарие было разделено на четыре части — США, Мексику и Центральную Америку, Бразильскую империю и, наконец, империю самого Боливара. Этот замысел был вовремя разгадан Видаурре, а также Аргентиной и Чили, что и объясняет спасительный для Южной Америки саботаж конгресса.

Следующий шаг — это “абсурдная” Боливийская конституция, с наследственным президентом и постоянной армией. Затем следует восстание Паэса, которое, подозревал Кашинг, неспроста совпало по времени с роспуском Перуанского конгресса. Одним словом, создается впечатление, что не обстоятельства вели Боливара к принятию чрезвычайных полномочий, а он сам создавал такие обстоятельства, сделавшие возможным его путь к неограниченной власти.

Боливар лишь притворялся, что идеалом считает Вашингтона, на самом деле свой дворец в Магдалене он украсил изображениями Наполеона. Своими махинациями, заключал Кашинг, он намеренно свел Южную Америку к печальному выбору между анархией и деспотизмом. К 1830 г. Боливар из Освободителя превратился в “безответственного военного диктатора”.

Сдержаннее Кашинг выразился в своей обширной, точной, насыщенной подробностями статье о Боливаре для первого издания “Encyclopaedia Americana”[144]. Восхищаясь талантами Освободителя, но признавая и обоснованность критики, он писал: “Если Боливару суждено стать Цезарем Южной Америки, даже его враги признают, что его намерения, как и у Цезаря, верны. Он стремится к правильному исполнению правосудия, поощряет искусства, науки и все великие интересы нации и, если достигнет абсолютной власти, то наверняка использует ее мудро и благородно. Однако пока не станет ясно, что свободы его страны защищены от его тщеславия, звать его Вашингтоном Юга преждевременно”. На основании своих статей Кашинг явно хотел написать книгу о Боливаре, свидетельством чему служат собранные им в особую папку подготовительные материалы[145]. Этому замыслу не довелось осуществиться, но сохранились наброски к предисловию, составленные, видимо, около 1829—1830 гг. Здесь становится ясно, что Кашинг так и не решил, как войдет Боливар в историю, будет ли его имя соперничать со славой Вашингтона или окажется в памяти рядом “с падшим завоевателям и свергнутым узурпатором [Наполеоном]”.

В конце 1820-х гг., в свет вышли и первые серьезные англоязычные мемуары об Освободителе, принадлежавшие военным Уильяму Миллеру и Дюкудре-Гольштейну. Генерала Уильяма Миллера (1795–1861), англичанина по происхождению, сделавшего блестящую карьеру в войне за независимость Испанской Америки, невозможно обвинить в антипатии к Освободителю[146]. Так, краткий очерк жизни Боливара, доведенный до его знаменитого “Гуаякильского свидания” с Сан-Мартином в 1821 г., был составлен для этой книги самим генералом Сукре — любимцем Освободителя[147].

Миллер, хорошо знавший Боливара, был далек от панегирического тона. В детальном очерке он отмечал разные стороны характера и манер Освободителя — беспрерывно работающий, напряженный ум и постоянную занятость, яркий, пусть и чересчур пышный, слог, переменчивость мнений о людях, подчас капризность темперамента, испорченного лестью и поклонением. Боливар весьма склонен к личным оскорблениям, но приносит извинения и не злопамятен. Он любит прекрасный пол, но ревнив, ценит вальсы и очень быстро, пусть и не совсем изящно, танцует. Он любит развлекать гостей изысканной едой, разговорчив в компании и любит произносить тосты, но сам равнодушен к гастрономии и вину и даже не курит. Он равнодушен к деньгам, но жаждет славы.

Такой образ романтического героя скорее всего пришелся больше по душе европейской публике, нежели трезвомыслящим североамериканцам. Причем, безусловно, им не могли понравиться слова автора о восхищении Боливара английской традицией, политическими институтами, наконец, английскими офицерами[148].

Мемуарист спокойно повествует о неудачах Боливара с Панамским конгрессом, Боливийской конституцией в Перу и Колумбии, стараясь понять причины ошибок, например, веру в сильную руку (strong government) или иллюзии единства американских государств, которые на деле ничем не отличаются от европейских. Человек Старого Света, Миллер лишен республиканских иллюзий и предрассудков североамериканцев, потому, не лелея преувеличенные надежды, не испытал и разочарования[149]. Но что англичанину Миллеру представлялось естественным ходом вещей, для североамериканского читателя наверняка выглядело горьким пробуждением после замечательного сна.

В своей рецензии на книгу Миллера Кашинг колебался в оценке Освободителя. Боливар – “один из величайших вождей (captains) эпохи”, поднимавшийся с новой силой после падений. Но, увы, в последние годы каждый кризис многострадальной Великой Колумбии в конечном итоге вел Боливара, как когда-то Наполеона, к неограниченной высшей власти. Казнен Падилья, в опале Сантандер — стойкие друзья республиканских институтов. Почести, оказываемые Боливару в Колумбии, прямо указывают, что следующим естественным шагом станет провозглашение монархии.

Боливар уже, по сути, стал диктатором, пусть форма правления, как при Августе, остается республиканской. Все же, как одновременно с ним Гаррисон, осенью 1829 г. Кашинг не терял надежды, что, быть может, увидев последствия своих действий и рост оппозиции, Боливар одумается, не сделает последнего шага к узурпации короны, спасет Колумбию от деспотизма и “восстановит уважение и доверие Америки”[150].

Если генерал Миллер старался написать взвешенный портрет Освободителя, то другой иностранный офицер на колумбийской службе, Анри-Луи-Вийом Дюкудре-Гольштейн (1763–1839) в своих воспоминаниях, выдержавших два американских, английское, немецкое и французское издания, дал волю своим чувствам[151]. Аристократ, республиканец, наполеоновский офицер, знакомый Лафайета, самозваный генерал и авантюрист, организатор попытки освободить Пуэрто-Рико от власти испанцев, Дюкудре-Гольштейн тихо доживал свой век профессором новых языков только что основанного колледжа городка Женевы, штат Нью-Йорк. Первый том воспоминаний о Боливаре и латиноамериканской революции открывается парадным портретом Освободителя, но текст создает иное впечатление. Книга выдержана в восходящем еще к Прокопию Кесарийскому и крайне популярном в XVIII в. жанре “тайной истории” – разоблачения незаслуженно прославленного правителя.

Подобно многим иностранным участникам войны за независимость Латинской Америки, Дюкудре-Гольштейн не приобрел в тропиках ни славы, ни денег. Теперь он не жалел эпитетов в отношении былого кумира либералов. Как располагает мемуарист своего героя или, вернее, антигероя в уже сложившейся сетке сравнений Вашингтон — Наполеон — Кромвель?[152]

Если Вашингтон отказывался от власти, то Боливар, по мнению автора, с 1812 г. делал все, чтобы добиться абсолютных полномочий. Вашингтон доверял французским союзникам, а Боливар — не верил иностранцам. Рядом с Вашингтоном Боливар – “лилипут”[153].

В манерах и поведении, быстроте движений и любви к роскоши при простоте одежды Освободитель стремится подражать Наполеону, он столь же амбициозен и властолюбив, но, как считал бывший бонапартист, не обладает военными и административными талантами французского императора. В доказательство правоты он цитирует английского полковника Густавэса Хипписли (Hippisley), также считавшего, что неуравновешенный Боливар обезьянничает (ape) поступки Наполеона, не обладая талантами последнего[154].

Вечно в неустанном движении, худой, невысокий нервный, усталый Боливар выглядит на 65 лет. Как и Миллер, Дюкудре отмечает любовь Боливара к тостам, вальсам, говорит о его любви к верховой езде и легкой французской литературе, помимо которой он якобы ничего не читает. Воспитание дает ему возможность скрывать недостатки. В целом Боливар понимает абстрактное человечество лучше, чем своих соотечественников.

Порой Дюкудре-Гольштейн опускается до некрасивых сплетен: он пытается опровергнуть сложившееся представление о европейском путешествии молодого Боливара, считая, что в Париже молодой аристократ был увлечен не самообразованием, а вредными для здоровья светскими увеселениями[155].

Повторяя уже ставшие к тому времени общим местом слова про нехватку точных данных о Латинской Америке и ошибках газетчиков, автор утверждает, что либеральное общественное мнение просто не хотело верить правде о Боливаре, принимая ее за пропаганду Священного союза и врагов свободы: “Без точного и положительного знания фактов каждый человек создавал собственный образ (idea) Боливара в соответствии с собственными желаниями и запутанными, неверными понятиями о событиях на том материке”[156].

“Он, безусловно, редкий пример огромной амбиции без таланта или добродетели”, — но таковы ведь, увы, сами колумбийцы. В этом печальном совпадении и заключается, по мнению Дюкудре-Гольштейна, “великий секрет его власти”. Победы Боливара объясняются не военным даром, а ошибками испанцев, их жестокостью в годы войны, вызвавшей ненависть местного населения[157]. Сантандер, к примеру, намного способнее Боливара и в военном, и в гражданском отношении[158].

После сказанного очевидно, что Освободитель — несчастье нуждающейся в либеральных реформах Южной Америки. Он ничем не лучше других военных вождей: “У Боливара нет ни добродетели, ни твердости, ни таланта, достаточного, чтобы поднять себя выше собственного горизонта посредственности, страсти, амбиции и тщеславия”, — заключает автор[159].

В приложении Дюкудре-Гольштейн поместил тексты перуанских противников Боливара — мемуар маркиза Торре Тагле, где тот предпочитает “сердечный и откровенный союз с испанцами” боливаровскому “разорению и смерти” (16 марта 1824 г.) и уже упоминавшееся нами письмо Мануэля Видаурре в “Massachusetts Journal”[160].

Трудно создать образ более непривлекательный, чем создал в своих воспоминаниях Дюкудре-Гольштейн. Его Боливар — не гений, не дьявол, не падший ангел, в нем отсутствует даже демоническое обаяние, он всего-навсего посредственность, тщеславный и жалкий эпигон великих людей. Мемуары Дюкудре-Гольштейна выделяются даже в общем антиболиваровском хоре. На популярность книги указывают хорошее полиграфическое оформление и переиздания. Ее материалы послужили основой для статей о Боливаре в нескольких русских справочниках, начиная с известного “Энциклопедического лексикона” А.А. Плюшара (1836)[161].

Когда Карл Маркс готовил статью о Боливаре для “Новой американской энциклопедии”, он опирался всего на три источника — только что рассмотренные мемуары Миллера, Дюкудре-Гольштейна (во французском переводе), а также свидетельство упоминавшегося нами английского офицера-добровольца Хипписли, который покинул венесуэльскую армию, не прослужив и полугода. Именно такая источниковая база и вновь актуальный антибонапартизм заставили Маркса повторить в своей статье старое сравнение, выставить Боливара подражателем Наполеону[162].

В 1827 и 1830 г. Калеб Кашинг и Александр Эверетт писали, что Боливар находится “в середине своей карьеры”[163]. Увы, на самом деле и карьера, и земной путь Освободителя подходили к концу. Боливар умер в своем поместье в Санта-Марте 17 декабря 1830 г. в час пополудни за несколько дней до отбытия в европейское изгнание. “Едем, народ не хочет, чтобы мы оставались на этой земле”, — таковы были последние слова разочарованного героя.

Болезнь Освободителя не была тайной. Уже его прощальная прокламация от 10 декабря 1830 г. навела “National Intelligencer” на мысль о близости смерти Боливара[164]. 16 декабря из Бока Чики отплыло судно “Medina”, один из пассажиров которого по прибытии в Нью-Йорк подтвердил весть о тяжелом состоянии Освободителя, его соборовании и надеждах на выздоровление[165].

Весть о смерти Боливара пришла в Северную Америку через Ямайку. Корабль, шедший оттуда в виргинский порт Норфолк, принес официальное сообщение префекта департамента от 21 декабря о смерти Освободителя[166]. Отдельные издания опубликуют потом его завещание[167]. Вот и все, ни комментариев, ни некрологов. В этом равнодушии были едины как джексонианская газета “U.S. Telegraph”, так и вигская “National Intelligencer”. Некоторые газеты, например, бостонская “Columbian Centinel”, вообще не объявили о смерти Боливара. В то время североамериканцам было не до событий в мире – в стране разгорался нулификационный кризис.

Достойным исключением среди газетных редакторов стал Найлс, написавший, видимо, единственный в североамериканской прессе некролог Освободителю:

Время для оценки поведения и характера Симона Боливара еще не пришло. Очевидно, что он обладал личным мужеством и непобедимым упорством; до недавнего времени все люди, казалось, считали, что он торжественно служит свободе и правам человека. Некоторые из его поступков виделись нам, на таком огромном отдалении от сцены действия, странными, многие боялись, что он целит на власть суверена и корону. Мы считаем, впрочем, крайне вероятным, что все то, что казалось нам наиболее спорным (objectionable), могло быть итогом необходимости. Мы полностью убеждены, что народ новых южных государств не готов к свободной представительной власти — генералы там всё, а люди — не более, чем пушечное мясо (fighting-machines) в руках вождей; ограничить последних и принести мир жителям Колумбии было, без сомнения, драгоценной мечтой Боливара — и он, вероятно, разумно полагал, что эти цели не могут быть достигнуты без учреждения сильного правительства, так как моральная власть, которой давно славятся Соединенные Штаты, едва ли ощутима среди смешанных и невежественных рас, составляющих население новых государств. Заслуги (value) Боливара можно будет лучше оценить по ходу событий, которые последуют после его смерти[168].

Ни среди многих десятков тостов на праздновании 4 июля 1831 г., ни, скажем, в праздничной редакционной статье в “National Intelligencer”, упоминания о внешних делах почти полностью отсутствуют. Кому была интересна теперь международная политика, когда народное внимание было приковано к тревожным событиям в Южной Каролине! Разве что в Вашингтоне один из присутствующих вспомнил о новом фаворите либерального мира — на сей раз внимание пламенных республиканцев привлекла восставшая против России Польша[169]. 7 июля столица узнает о смерти другого героя нашей истории, Джеймса Монро — подобно Джефферсону и Адамсу, он умер в День независимости. Трагедия Латинской Америки и ее Освободителя к тому времени уже перестала волновать северных соседей.

О свергнутом кумире забыли надолго. Среди редких упоминаний его имени в североамериканской прессе — заметка под псевдонимом “Тацит”, где автор не просто высмеивает уподобление Боливара Вашингтону, но и ставит его ниже Наполеона — последний, по крайней мере, не оставил после себя анархию[170]. В 1844 г. автор книг для юношества (и бостонский издатель мемуаров Дюкудре-Гольштейна!) Сэмюэль Гудрич так писал о Боливаре: “В одно время в нем видели одного из величайших людей нового времени. Теперь он почти забыт (курсив мой. — А.И.); другое поколение, может быть, увидит возрождение его славы”. Писатель оправдывает своего героя:

Боливара нельзя судить по мерке, которую мы применяем к характеру и достоинству Вашингтона. Хладнокровные, размеренные, умные и хорошо образованные североамериканцы, которые достигли независимости со сдержанностью, трезвостью и самоограничением, вызвавшими овацию (applause) и восторг всего мира, были совсем иным племенем (race) по сравнению с разнородным населением Колумбии, невежественным, непочтительным, суеверным, фанатичным, жестоким, мало продвинувшимся в цивилизации и подверженным любым внезапным порывам скорого и огненного южного темперамента. Посреди ревнивых фракций такими людьми невозможно было править с помощью слабого инструмента писаной конституции[171].

Что ж, возможно, с этими словами согласился бы и сам Боливар. В 1820-е гг. именно Боливар оказался для мира воплощением всей латиноамериканской революции. И его трагические последние годы, отчаянная борьба против сепаратизма и утрата доверия на родине и в мировом либеральном сообществе окончательно убедили североамериканцев, что южные соседи им совсем не “братья”: для рациональных республиканцев США Освободитель стал грустным символом неготовности бывших испанских колоний к независимости, доказательством общей истины — в необразованной стране невозможна такая роскошь как свободное правительство. Порой (и все чаще) разочарование носило расистский и антикатолический оттенок — “папистские” потомки южан-испанцев и индейцев недостойны республики. Особое недоверие вызывали стремления сохранить традиционное влияние церкви, опереться на армию как мотор социальной реформы, законодательно сдержать натиск фритредерского капитализма.

Образ Боливара как байронического романтического героя, гибнущего в схватке с судьбой, оказался чужд бодрому молодому духу Северной Америки. И Боливар, и его критики в США постоянно повторяли одно слово “свобода”, но понимали это понятие по-разному. Боливару, ставившему “общественную свободу” выше индивидуальной, было тесно и скучно в рамках классического локковского либерализма, в котором североамериканцы видели воплощенный общественный идеал.

О Боливаре вспомнят в США в конце XIX в., когда панамериканизм встанет на политическую повестку дня. Ему вновь будут петь панегирики, большие города украсят памятники Освободителю, обычно полученные в дар от государств Латинской Америки. К тому времени усилия мемуариста Даниеля Флоренсио О’Лири и аргентинского писателя и политика Доминго Фаустино Сармьенто окончательно вернут Боливару славу создателя независимой Испанской Америки. Но это уже совсем другая история.