Аргентинский радикализм: поиски пути национального развития (первая треть ХХ в.)

В.П. Казаков

Казаков Владимир Петрович — доктор исторических наук, старший научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

У движения радикалов в Аргентине долгая и бурная история. Вот уже второе столетие Гражданский радикальный союз (ГРС), или Радикальная партия, составляет существенную часть “ткани” аргентинской истории, а до появления в середине 1940-х гг. массового перонистского движения радикализм являлся самой распространенной и влиятельной силой в политической жизни страны.

ГРС вырос из широкого оппозиционного движения части землевладельцев и городских средних слоев и конституировался в партию в 1891 г. на принципах непримиримости к олигархическому режиму. В конце XIX — начале ХХ в. радикальная партия возглавила борьбу за установление в Аргентине политической демократии. Закон 1912 г. о всеобщем избирательном праве открыл радикалам путь к власти.

Период пребывания их у власти в 1916—1930 гг. — важнейший этап в истории Аргентины ХХ в. В это время страна достигла максимального развития в рамках агроэкспортной модели и оказалась перед выбором пути дальнейшего развития. С деятельностью лидера радикалов Иполито Иригойена — президента Аргентины в 1916–1922, 1928–1930 гг. и самого популярного до Х.Д. Перона, политического и государственного деятеля — связано зарождение идеологии и политики третьего пути. Прежде всего это касается внешней политики аргентинского президента, его позиции в отношении Первой мировой войны (1914–1918) и послевоенного устройства мира.

Эта война показала, что человечество вступило в новую историческую эпоху. Ответом на империалистическую войну стала Октябрьская революция 1917 г. в России, революционные движения в ряде других стран. Наряду с революционным выходом из Первой мировой войны наметилась другая альтернатива — неучастие в этой войне, стремление отмежеваться от политики великих держав. Такую политику начал проводить Иригойен, став президентом Аргентины.

Интересно отметить, что в то же самое время, когда в России развертывалась борьба за революционный выход из Первой мировой войны, на другом конце света, в Буэнос-Айресе, президент Иригойен делал все возможное, чтобы не допустить втягивания Аргентины в мировой конфликт. И там и здесь сторонники войны для дискредитации своих противников обвиняли их в связях с Германией[1].

Первые месяцы президентства Иригойена совпали по времени с вступлением США в войну. Правительство президента В. Вильсона призвало латиноамериканские страны “предпринять аналогичные действия”[2]. Американские власти не рассчитывали на активное участие государств региона в военных действиях, а добивались их безусловного следования в фарватере своей политики. Как раз последнего и не желало делать правительство Иригойена, которое не только сохранило нейтралитет, но и постаралось придать ему активный и принципиальный характер.

В основе нейтралитета лежал принцип неприсоединения ни к одной из воюющих группировок держав. Иригойен оставлял за Аргентиной право самостоятельно судить о любом вопросе и принимать меры, соответствующие ее интересам. Это проявилось в отказе от какой-либо вассализации в отношении к кому бы то ни было, в стремлении выступать как самостоятельная политическая сила на мировой арене.

“Отсоединение” от политики великих держав сопровождалось борьбой за соблюдение принципов международного права. Иригойен придавал этому особенно важное значение, поскольку традиционных атрибутов международного влияния — военной или индустриальной мощи — у Аргентины не было. Повысить удельный вес страны в мировой политике можно было через внешнеполитическую деятельность, основывающуюся на моральных принципах. Только это могло принести Аргентине авторитет в мире и уважение со стороны других стран и народов. Иригойен считал: “Безопасность и благополучие республики, как высший закон государства, заключается не только во внутреннем спокойствии, не только в материальном росте богатства. Нужно, чтобы имя и престиж страны, основывающиеся на моральных ценностях, в международном сообществе были известны и уважаемы правительствами и народами цивилизованного сообщества”[3].

Вместе с тем проблема неучастия Аргентины в Первой мировой войне не исчерпывалась политико-юридической стороной. По глубокому убеждению Иригойена, эта война противоречила национальным интересам Аргентины, и его политика преследовала цель не позволить втянуть страну в военный конфликт. Он не доверял правительствам США и Англии и считал их политику империалистической[4].

Рассматривая независимый подход к международным делам как наилучшее средство соблюсти интересы Аргентины, Иригойен придавал первостепенное значение развитию отношений со странами Латинской Америки. Его внешнеполитическая концепция не исчерпывалась развитием дружественных связей с латиноамериканскими государствами, стремлением сделать Латинскую Америку континентом мира и сотрудничества, а преследовала более широкие цели. “Американское кредо” Иригойена заключалось “в поддержании, сохранении суверенитета наций, в их объединении в организацию в концерте стран мира”[5].

В начале 1917 г. аргентинское правительство выступило с инициативой проведения международной конференции стран Латинской Америки без участия США “для обсуждения общих проблем настоящего и будущего”. Идея созыва подобной конференции отражала объективную реальность: в мире существовала группа государств, объединенных как общими цивилизационными узами, так и одинаковым, зависимым, положением в системе мирового хозяйства. Национально-государственные интересы этих стран слабо учитывались, поскольку Панамериканский союз — формально созданный как объединение государств Западного полушария — фактически являлся орудием политики США. И спустя 100 лет после завоевания независимости латиноамериканские страны так и не стали полноправными субъектами мировой политики.

Первая мировая война наглядно показала, что в одиночку отстаивать международные политические и экономические интересы отдельные латиноамериканские страны не могли. Голос любой из них на мировой арене был слишком слаб. Требовалось установить прочные связи, объединить силы и скоординировать политику стран континента. Такой подход способствовал укреплению международного положения каждой из них, обеспечивал их равноправие на мировой арене и безопасность как непременное условие для независимого развития.

Иригойен, пожалуй, как никто из тогдашних государственных деятелей Латинской Америки, хорошо это понимал. Дважды в течение 1917 г. президент Аргентины пытался созвать конгресс нейтральных стран Латинской Америки в Буэнос-Айресе и выработать общую позицию государств континента в отношении Первой мировой войны. По мнению Иригойена, перед лицом мирового конфликта Латинская Америка должна сохранить нейтралитет. Для его сохранения необходимо было объединение усилий всех латиноамериканских государств.

Аргентина призывала остальные страны Латинской Америки последовать ее примеру: выйти на путь самостоятельной внешнеполитической деятельности, “отсоединиться” от политики великих держав и, объединившись, “создать новую силу” на мировой арене. Общая континентальная политика компенсировала бы политическую слабость и экономическую зависимость каждой страны в отдельности, позволила бы принять активное участие в решении международных проблем[6].

Иригойен был убежден, что в противном случае на будущей мирной конференции, которая определит судьбы мира на десятилетия, со странами континента обойдутся так же, “как обходятся на африканских рынках, не принимая во внимание наши интересы”[7]. “Внешнеполитическое освобождение” мыслилось, прежде всего, от США. По этому поводу Иригойен сказал послу Колумбии: “Недопустимо и нетерпимо, чтобы из-за того что Соединенные Штаты приняли определенную линию поведения в настоящей войне, другие республики, устраивает ли их это или нет, должны присоединиться к ним. И еще менее допустимо, чтобы для достижения этого единодушия использовались принудительные меры, прежде всего экономические”[8].

В отличие от большинства тогдашних политических деятелей Иригойен не верил в искренность заявлений президента Вильсона об уважении суверенитета и прав малых народов, когда речь шла о Латинской Америке[9]. Вместе с тем президент Аргентины был далек от того, чтобы занимать позицию тотального противостояния США. Он добивался лишь признания со стороны Соединенных Штатов, что латиноамериканские страны “достигли совершеннолетия” и могли сами решать, присоединяться им или нет к американской политике.

Помимо политических целей конгресса, предполагались и экономические, хотя о последних официально не говорилось. Они обсуждались на страницах официозной прессы. “Ла Эпока” отмечала, что проблемы войны и мира не являются единственным мотивом созыва Конгресса, в его повестку может быть включена защита общих политических интересов и организация “Внутриконтинентального таможенного согласия”, которая, не будучи таможенным союзом, облегчила бы торговые отношения между странами, представленными на Конгрессе, посредством договоров о либерализации торговли[10].

Паниспаноамериканизм Иригойена, как стали называть политику аргентинского президента, вступил в явное противоречие с панамериканизмом США. Под давлением последних конгресс не состоялся.

Если Аргентина, по мнению Иригойена, не должна была вмешиваться в Первую мировую войну, то, напротив, в установлении мира она должна была принять самое активное участие. Позиция президента вытекала из доктринальных основ радикализма: равенству людей внутри страны соответствует равенство государств на международной арене, и это является единственной возможной основой мирного сосуществования наций. Мир следует рассматривать не как передышку между двумя войнами, а как ценность, за которую необходимо, чтобы боролись все в меру своих моральных и материальных возможностей. Подлинным является мир, не навязанный силой, а основанный на справедливости, равенстве, свободе.

По окончании войны Аргентина заняла самостоятельную позицию в вопросе послевоенного устройства. Первоначально аргентинское правительство поддержало предложение Вильсона о создании Лиги Наций. Аргентина была приглашена вступить в нее и направила свою делегацию во главе с министром иностранных дел О. Пуэйрредоном на открытие I сессии Ассамблеи в Женеве в ноябре 1920 г. Аргентинское правительство не было согласно с уставом Лиги Наций, являвшимся интегральной частью Версальского мирного договора, и стремилось придать новой международной организации независимый от него характер.

Позиция Иригойена в отношении Лиги Наций исходила из идеи демократизации международных отношений — равенства всех государств, которые свободно и на равных правах должны действовать в международной организации, предназначенной для сохранения мира на Земле. В противном случае Лига Наций останется олигархической структурой на службе интересов победителей.

Инструкция, данная президентом делегации, сводилась к следующему: Аргентина не считает себя связанной с Уставом Лиги Наций, принятом на мирной конференции, и предлагает внести в него коренные изменения, направленные на придание организации универсального характера. Для того чтобы Лига Наций действительно стала сообществом наций, необходимо чтобы в ней были представлены все государства на основе суверенного равенства. Аргентинское предложение не являлось простой поправкой, а касалось самой сути новой организации, поскольку в принятом Уставе этот принцип даже не упоминался[11].

Иригойен считал необходимым на собрании в Женеве вернуться к обсуждению Устава на основе аргентинского предложения: допустить в Лигу Наций все государства на равных правах. Пока организация не приобретет универсальный и равный для всех стран характер, правительство Аргентины рассматривает Женевскую встречу как учредительный конгресс, чьим результатом, в случае принятия аргентинского предложения, будет рождение Лиги Наций, а вместе с ней и Ассамблеи. Поскольку это предложение не является поправкой к Уставу, а представляет собой требование, предваряющее составление любых статей Устава, оно должно быть поставлено в качестве предварительного вопроса, от решения которого будет зависеть участие Аргентины в Женевской конференции. В случае отклонения аргентинского предложения делегация, не принимая участия в обсуждении других вопросов, должна покинуть Ассамблею[12].

Первая сессия Ассамблеи Лиги Наций открылась в Женеве 15 ноября 1920 г. Идя навстречу желанию Пуэйрредона как можно скорее высказать позицию страны, главе аргентинской делегации уже 17 ноября было предоставлено слово для выступления на пленарном заседании.

Пуэйрредон говорил об основах создания и функционирования международной организации. В его выступлении нашли отражение идеи Иригойена о целях и задачах Лиги Наций, ее структуре. Обосновывая идею универсальности Лиги, Пуэйрредон подчеркнул, что ее сила — во включении максимального количества стран. Все суверенные государства, признанные международным сообществом, должны стать ее членами, а неучастие тех или иных стран может быть лишь результатом их добровольного решения. Недопущение ряда государств породит серьезные антагонизмы, превратит Лигу в “несправедливый союз, образованный для окончания войны, а не в могучую организацию для укрепления мира”[13].

С целью придания демократического характера организации Пуэйрредон предложил избирать членов совета Ассамблеи в соответствии с принципом равенства всех государств, чтобы с течением времени все страны-члены Лиги могли быть представлены в совете, поскольку в своей нынешней форме организации совета “не согласуется с демократическим порядком, который мы должны установить в международной области”[14].

Аргентинские предложения не были приняты, и делегация по настоянию Иригойена покинула конференцию. По существу, аргентинский президент дал понять, что не принимает новый мировой порядок, установленный победителями в Первой мировой войне. Не разделял он и их отношения к Советской России. Аргентина не приняла участия в блокаде, хотя приглашение к этому со стороны союзников аргентинское правительство получило. Когда же после Гражданской войны в Советской России разразился голод, Иригойен внес в Конгресс законопроект о помощи русскому народу путем предоставления беспроцентного кредита в сумме 5 млн песо[15].

Анализ внешней политики Иригойена позволяет сделать вывод, что она во многом предвосхищала политику государств, которые после Второй мировой войны образовали Движение неприсоединения. Главное, что их роднит — это неучастие, нежелание быть в политической системе империализма.

На антиимпериалистический характер аргентинской позиции тогда же обратил внимание нарком иностранных дел СССР Г.В. Чичерин. В записке в Политбюро ЦК РКП(б) он выделил следующие главные моменты политики Аргентины: выход страны из Лиги Наций и ее противодействие англо-французской гегемонии; неприятие Версальской системы в сочетании с аналогичной позицией в отношении панамериканизма. В связи с последним обстоятельством Чичерин отмечал “особую роль Аргентины в мировой политике, которая заключается в том, что при экспансии США в Южной Америке Аргентина стоит во главе борьбы против этой экспансии”[16].

Эти оценки Чичерина не стали достоянием историков. В отечественной историографии международная деятельность Иригойена не получила специального освещения. В работах зарубежных историков указывается, что, несмотря на нейтралитет, Аргентина в силу экономической зависимости от Англии, была на стороне стран Антанты, поставляя туда продовольствие[17].

В историографии политика Иригойена не рассматривается как направленная на преодоление зависимого положения Аргентины в мировой экономике. Это объясняется особенностями социально-экономической структуры, которая определила условия возникновения и деятельности радикализма как партии зависимого среднего класса. Конфликт, лежавший в основе возникновения радикализма, не отражал противоречий социально-экономической структуры. Он носил, по мнению подавляющего большинства историков, исключительно надстроечный характер, касался политической сферы. Возможная альтернатива выносится за рамки агроэкспортной экономики и жестко привязывается к процессу индустриализации. Ход рассуждений следующий. Если бы в Аргентине возникла промышленная буржуазия, чьи интересы противоречили крупным землевладельцам, тогда радикалы, выражавшие устремления этой буржуазии, вступили бы в конфликт с консерваторами. Поскольку конфликт такого рода отсутствовал, то и взаимоотношения между ними не являлись антагонистическими по своему характеру, и радикализм не нес с собой альтернативу существующему строю. Как и консерваторы, радикалы не проводили структурных преобразований, а стремились лишь интегрироваться в господствовавшую систему, занять “место под солнцем”. Конфликт между ними касался вопросов перераспределения, носил поверхностный характер, не затрагивал основ агроэкспортной экономики. ГРС никогда не олицетворял классическую буржуазную революцию наподобие европейских, так как в Аргентине отсутствовал альтернативный традиционной структуре экономический базис. Только начавшийся в 1930-е гг. структурный кризис вызвал индустриализацию, толчок которой дали консервативные правительства, чьей целью являлась ликвидация дефицита платежного баланса путем проведения политики импортзамещения. До 1930 г. существовал широкий консенсус между интересами земельной олигархии и городским средним классом о необходимости поддержания агроэкспортной экономики. Это вело к значительной народной поддержке таких черт традиционной политики, как свободная торговля. Поэтому ГРС поддерживал агроэкспортные интересы и отвергал любые шаги в сторону индустриализации[18]. В целом политика Иригойена оценивается как проанглийская[19].

Историки справедливо указывают на отсутствие сложившегося экономического базиса, альтернативного традиционной структуре. Вместе с тем в тени остается тот факт, что в 1920-е гг. ясно обозначилась тенденция к его складыванию.

Первая мировая война дала толчок развитию национальной промышленности, временно освободившейся от иностранной конкуренции. С наступлением мира Аргентина вернулась к прежней хозяйственной модели, однако промышленное развитие продолжалось. За первое послевоенное десятилетие выпуск промышленной продукции практически удвоился[20]. О значении этого периода в индустриальном развитии страны свидетельствуют следующие данные. Согласно промышленному цензу 1939 г., из всех существовавших на тот момент в стране промышленных предприятий 32,2% были основаны в 1920-е гг. На них трудилось 23,9% рабочих и производилось 23,3% продукции. Показатели 1920-х гг. мало в чем уступали данным следующего десятилетия — периоду начавшейся импортзаменяющей индустриализации: 35,2% предприятий, 23% рабочих и 27,7% продукции соответственно[21].

На протяжении 1920-х гг. коэффициент импорта оставался высоким — 51,1%, но меньшим, чем до войны – 58,6%[22]. В структуре импорта упала доля предметов потребления — с 41% в 1920 г. до 37% в 1929 г. и выросла доля машин и оборудования — с 17,1 до 21,8%[23]. Промышленность превратилась в важный сектор национальной экономики, хотя все еще и уступала сельскому хозяйству по доле в ВВП. Однако разрыв между ними сократился. В 1914–1929 гг. удельный вес промышленности вырос с 15,6 до 17,7% в то время как доля земледелия и скотоводства осталась практически неизменной: 10,4–10,6% и 15,0–15,1% соответственно[24]. В 1928 г. 3-я Национальная экономическая конференция констатировала, что “промышленность выросла, улучшилось производство и снизились цены”[25]. То были первые шаги индустриализации.

Наряду с промышленностью наметились изменения в отраслевой и территориальной структуре сельского хозяйства Аргентины, которые вели к ослаблению экспортной направленности ее сельскохозяйственного производства и развитию отраслей и регионов, ориентированных на внутренний рынок.

Развитие капитализма в сельском хозяйстве выражалось не только в росте товарности и углублении его специализации, но и в повышении использования наемного труда, а также в увеличении капиталовложений в сельскохозяйственную технику. Важным показателем стал рост производственных фондов. В Аргентине, как и в Северной Америке и Европе, началась механизация сельского хозяйства. Стоимость сельскохозяйственной техники возросла с 4134 млн песо в 1920—1924 гг. до 6723 млн в 1925–1929 гг., а на 1 га обрабатываемой площади — с 189 песо до 283[26]. Итогом аграрного развития Аргентины к исходу 1920-х гг. стали первые шаги к распаду производственной структуры латифундий, выразившиеся в возрастании роли земледелия и его высвобождении из системы животноводческого производства; в самом земледелии — развитие технических культур в небольших по площади, но крупных по вложению капитала хозяйствах. Все это свидетельствовало об определенной интенсификации в использовании земли.

Обозначившиеся сдвиги в аргентинской экономике обусловливались глубинными процессами, развернувшимися в мировом хозяйстве и в его корневой системе — производительных силах. Экономическое развитие Аргентины изначально определялось закономерностями уже сложившейся мировой капиталистической системы, и на него в минимальной степени оказывали влияние остатки колониальных отношений и порядков. Агроэкспортная экономика была продуктом первой промышленной революции, характеризовавшейся разрывом в уровне развития производительных сил в промышленности и сельском хозяйстве. Отставание последнего компенсировалось освоением новых земель, развитием переселенческих стран, в том числе и Аргентины. Страна могла жить за счет земельной ренты и превратилась в наиболее богатое и развитое государство Латинской Америки.

Положение кардинально изменилось с развертыванием второй промышленной революции, когда на смену паровой машине пришли двигатель внутреннего сгорания и электромотор. В 1920-е гг. в мире началась индустриализация сельского хозяйства. Для Аргентины это имело поистине судьбоносное значение. Страна не могла больше жить за счет земельной ренты. Необходимо было переходить к интенсивному сельскому хозяйству и развитию национальной промышленности. На смену агроэкспортной модели шла аграрно-индустриальная. Но этому препятствовала система общественных отношений, основанных на господстве латифундизма в сельском хозяйстве и контроле иностранным капиталом экономики страны.

В 1920-е гг. обозначилось начало структурного кризиса, внешним проявлением которого стало падение цен на сельскохозяйственную продукцию, возникновение “ножниц цен”, когда в обмен за свой экспорт Аргентина получала меньше, чем сама давала[27]. В своем развитии кризис прошел ряд этапов: в 20-е гг. он обозначился на мировом уровне; в 30-е — на региональном; в 40-е — на страновом.

На первый взгляд положение о начале структурного кризиса в 1920-е гг. противоречит очевидным фактам экономического благополучия страны. В исторической литературе этот период аргентинской истории получил название времени “жирных коров”. Действительно, в 1914–1930 гг. население страны выросло на 44% – с 7,9 млн человек до 11,45 млн, а национальное богатство удвоилось — с 13 млрд до 26 млрд песо[28]. В 1929 г. размер национального дохода на душу населения Аргентины достиг 700 долл. против 1,8 тыс. в США, 1,3 тыс. в Канаде и 1 тыс. в Австралии, превысив аналогичный показатель во многих европейских странах[29]. Однако производительное накопление значительно отставало от роста национального богатства. Последнее просто проедалось, уходило из страны, финансируя развитие стран Запада.

Проблема Аргентины заключалась не в том, что у нее не было ресурсов, а в том, что они нерационально использовались. Так, она не могла значительно сократить импорт готовых промышленных товаров путем налаживания их производства внутри страны. Аргентина могла перейти к интенсивным методам сельскохозяйственного производства, прежде всего, закрепить наметившуюся тенденцию в механизации сельского хозяйства, начав строительство заводов сельскохозяйственного машиностроения. Развитие нефтяной промышленности и гидроэнергетики позволило бы создать собственную топливно-энергетическую базу.

Иначе говоря, дальнейшее развитие производительных сил вело к перестройке аргентинской экономики на индустриальной основе, что требовало создания многоотраслевой промышленности, развития сельского хозяйства на интенсивной основе, более равномерного размещения производительных сил на национальной территории и преодоления исторически сложившихся диспропорций между пампой и остальной страной, изменения места Аргентины в системе международного разделения труда. На пути всего этого стояла отжившая социально-экономическая структура.

Для понимания политики Иригойена необходимо рассмотреть все предложенные им реформы с точки зрения начавшегося структурного кризиса: способствовали или нет они его разрешению. В историографии под таким углом зрения деятельность Иригойена не изучалась. И это понятно, если кризис начался в 1930-е гг., то не было предмета для исследования.

Так называемую пробританскую политику Иригойена нельзя понять без рассмотрения характера англо-аргентинских отношений. Историки справедливо указывают, что за Аргентиной тех лет прочно закрепилось название “пятого британского доминиона”, “британской неформальной колонии”. Аргентина, как и другие зависимые страны, являлась аграрно-сырьевым придатком индустриальных государств. Но было и существенное отличие между ними, которое заключалось в том, что структура англо-аргентинских экономических отношений воспроизводила народнохозяйственную систему развитых стран, имевших два главных подразделения: промышленность и сельское хозяйство. Промышленность была сосредоточена в Англии, а сельское хозяйство — в Аргентине, где производилась вся номенклатура продовольственных товаров умеренного пояса. Это объясняет благополучие Аргентины, пока Великобритания оставалась экономическим центром мира. Такой структуры отношений с метрополией не имели другие латиноамериканские страны. Одни из них были включены в международное разделение труда через производство отдельных продуктов тропического земледелия, другие — экспорт отдельных видов минерального сырья.

Характером англо-аргентинских экономических связей объясняется и относительно позднее развитие в Аргентине антиимпериалистического движения и его особенности. Оно началось как выступление против американского капитала, отношения с которым носили невыгодный для Аргентины характер, в отличие от отношений с Англией. В то же время контроль британским капиталом аргентинской экономики не исчерпывался собственностью на ее командные высоты: железные дороги и мясохладобойни (фригорифики). Обычно считается, что их национализация покончила бы с британским господством в стране. Действительно, национализация железных дорог и других иностранных предприятий имела бы существенное значение. Эта мера повысила бы долю национального дохода, остающейся в стране. Однако сама по себе она не ликвидировала бы экономического господства Англии, поскольку Аргентина оставалась частью ее расширенного воспроизводства. Таким образом, пробританская политика имела в Аргентине глубокие корни и не зависела только от позиции того или иного государственного деятеля.

Выход указала сама Англия. Вторая промышленная революция имела весьма серьезные последствия для Великобритании, которая не являлась ее лидером. Экономический центр мира переместился в США. Британская промышленность во все меньшей степени могла снабжать Аргентину промышленными товарами. Все это создавало условия для развития национальной промышленности, без разрыва с Англией. Более того, Аргентина могла использовать свои отношения с Англией для противодействия начавшейся экспансии американского капитала в страну. Эти обстоятельства необходимо иметь в виду при анализе политики Иригойена.

Предложенная им программа реформ касалась социально-экономической структуры; общественных отношений, прежде всего, между трудом и капиталом; системы образования как части национальной культуры и основывалась на солидарности, согласовании интересов различных социальных групп и классов и на новой концепции роли государства.

Уже в первом послании Конгрессу Иригойен констатировал слабое развитие национальной экономики, которая в условиях частной инициативы не достигла современного уровня. Выход виделся в активном участии государства в экономической жизни. По существу, речь шла о пересмотре основополагающего принципа экономического либерализма — “государство – наихудший администратор”, которому следовали все предыдущие правительства[30].

Иригойен понимал всю важность аграрного вопроса и прямо связывал дальнейший прогресс страны с его успешным решением. Целью политики радикалов в аграрной сфере стало возвращение государству незаконно отчужденной общественной земли и ее перераспределение в интересах национального экономического развития. Для Иригойена “общественная земля не была товаром, предметом коммерциализации”, а представляла собой “элемент работы”, являлась “объектом труда, инструментом прогресса и фактором цивилизации”[31].

Правительственная политика ограничивалась пресечением дальнейшей концентрации земельной собственности, освоением новых земель и кредитной помощью фермерским хозяйствам, насаждение которых рассматривалось главной целью. Были разработаны законопроекты о колонизации государственных земель, создании кооперативов, сельскохозяйственного банка[32]. Принятый Конгрессом закон о сельскохозяйственной аренде увеличил срок действия арендных договоров до 4–5 лет. Закон впервые ставил границы принципу абсолютной свободы контракта и частной собственности[33].

Аграрная политика радикалов преследовала цель мирного решения противоречий между фермерами и латифундистами, что отвечало главной установке радикализма на сотрудничество, а не борьбу классов. Правительство не пыталось понизить процент с “седулас” — ипотечных закладных обязательств, абсолютно паразитического использования капитала латифундистами. Вместе с тем аграрные предложения радикалов, направленные на ликвидацию кабальных форм аренды, закрепляли наметившуюся тенденцию выхода фермеров из-под экономического господства латифундистов, способствовали развитию предпринимательского аренды, становлению класса средних аграриев.

Иригойен критически оценивал результаты участия иностранного капитала в экономической жизни страны, который, по его словам, “не решил наших жизненных проблем в той степени, в какой это требует нация”. Президента беспокоило отсутствие в обществе “понятия национального интереса”. Задачу своего правительства он видел в его поддержании и распространении[34].

В целях ослабления иностранного контроля над аргентинской внешней торговлей правительство попыталось установить государственную монополию на экспорт зерновых, ликвидировать тем самым посредничество иностранных компаний[35]. Эффективная защита внешней торговли была невозможна без создания собственного торгового флота. Соответствующий законопроект исполнительная власть внесла в Конгресс[36]. Правительство стремилось положить конец привилегиям английских железнодорожных компаний, расширить сеть государственных железных дорог в интересах развития национальной экономики, создания прочного внутреннего рынка, ориентированного на соседние латиноамериканские страны[37]. Иригойен не выступал за национализацию железных дорог, считая это делом будущего. Он полагал, что государство должно постепенно получить преобладающие позиции в предприятиях общественного пользования[38].

Участие государства в экономическом строительстве требовало изменения финансовой системы. Отсутствие центрального банка лишало правительство действенных рычагов регулирования кредита и денежного обращения. По мнению Иригойена, существовавшая система не отвечала потребностям развития Аргентины, препятствовала превращению национального богатства в производительный капитал. “Страна безмерно богата, — констатировал президент, — но не располагает производительным капиталом, пропорциональным богатству ее недр”. Вину за это он возлагал на банки, “которые предлагают капитал в форме, на сроки и на условиях, которые труд не может принять”[39]. Сердцевиной финансовой реформы должно было стать создание центрального эмиссионного банка, который регулировал бы находящуюся в обращении денежную массу, ставку процента и контролировал валютные операции как средства защиты национальной экономики от действий иностранного капитала[40].

С целью пополнения доходной части бюджета и ликвидации дефицита правительство радикалов предложило провести налоговую реформу, призванную “положить начало новому налоговому режиму”. Речь шла о введении подоходного налога, “который распределил бы общественные тяготы более равномерно и справедливо” и позволил бы одновременно “исчезнуть многим налогам, вызывающим удорожание жизни и препятствующим развитию производства в целом”[41]. Как и другие реформы Иригойена, введение подоходного налога консервативное большинство Конгресса отвергло.

Политика президента вызвала ожесточенное сопротивление консерваторов. Завоевав исполнительную власть, радикалы оставались в меньшинстве в Конгрессе. До 1920 г. они не имели твердого большинства в палате депутатов, а сенат так и остался под контролем консерваторов, что позволило им блокировать многие начинания правительства. Власть в большинстве провинций также находилась в руках консервативных политических группировок. Для смещения консерваторов Иригойен широко пользовался конституционным правом “интервенции”, что позволило радикалам оттеснить консерваторов от власти в ряде провинций.

С первых дней президентства Иригойен начинает предпринимать усилия по расширению социальной базы своего правительства. По его убеждению, политическая демократия должна быть дополнена социальной справедливостью. В основе рабочей политики президента лежал принцип “всеобщего блага”, и она преследовала цель, чтобы “под аргентинскими небом не было ни одного обездоленного”[42]. Иригойен видел смысл своей политики в установлении равновесия “между двумя великими силами, всегда находящимися в борьбе: капиталом и трудом”[43]. Взаимоотношения между ними призвано регулировать законодательство, которое не должно ущемлять интересов ни одной из сторон. В задачу государственной власти входило наблюдение за правильным и взаимным выполнением обязанностей и прав и тех и других. Свой идеал социального устройства Иригойен выразил следующими словами: “И таким образом, капиталист смог бы подсчитать свои доходы с большей уверенностью, и рабочий, в свою очередь, имел бы гарантию, что будут использованы его труд и продукт его труда, и обе сущности — капитал и труд — в гармоничном сотрудничестве своих сил способствовали бы созданию всеобщего благосостояния”[44].

Президентство Иригойена пришлось на время подъема забастовочной борьбы пролетариата в 1917–1921 гг., совпавшего с Октябрьской революцией в России, которая оказала большое идейное влияние и на передовых аргентинских рабочих. В основе стачечной борьбы лежали экономические причины.

Иригойен с пониманием отнесся ко многим забастовкам, поддержал требования рабочих о повышении заработной платы и улучшении условий труда. Забастовщики перестали быть “преступниками” и получили возможность свободной деятельности. Президент стал принимать рабочие делегации и активно участвовать в разрешении трудовых споров.

Администрация радикалов разработала законопроекты о 8-часовом рабочем дне и 48-часовой рабочей неделе; минимуме заработной платы; выплате пенсий и пособий по инвалидности некоторым категориям работников; о коллективных трудовых договорах и Кодекс законов о труде, где было сведено воедино все рабочее законодательство[45].

Дальнейшее развитие забастовочной борьбы, кульминацией которой стала всеобщая забастовка пролетариата Буэнос-Айреса в январе 1919 г., сопровождавшаяся вооруженными столкновениями рабочих с полицией и вошедшая в историю страны под названием “трагическая неделя”, заставило Иригойена занять определенную классовую позицию. В Буэнос-Айрес вошли войска. На всеобщую забастовку имущие классы ответили созданием полувоенной террористической организации под названием “Патриотическая лига”, объединившей в борьбе с рабочим движением как консерваторов, так и радикалов. Создание этой Лиги отражало широко распространенный среди имущих классов взгляд, что Иригойен не может контролировать забастовки и своими действиями, точнее бездействием, открывает дорогу революционному движению. Среди части генералитета обсуждались планы военного переворота, от которого президента спасло то, что командующий гарнизоном Буэнос-Айреса являлся его сторонником.

В последующие несколько лет, вплоть до спада забастовочной борьбы в конце 1921 г., “Патриотическая лига” оставалась наиболее могущественной силой в стране, препятствуя Иригойену добиваться мирного решения трудовых конфликтов и заставляя его прибегать к репрессиям, как, например, во время забастовки батраков в Патагонии.

Вынужденное изменение поведения президента объяснялось также противодействием его рабочей политике внутри самой Радикальной партии. Уступкой правому крылу ГРС стало выдвижение Иригойеном на президентских выборах 1922 г. кандидатуры М.Т. де Альвеара. Приход к власти Альвеара создал благоприятную для правых радикалов возможность бросить открытый вызов реформизму Иригойена. В 1924 г. единый прежде ГРС раскололся на ГРС персоналистов — сторонников Иригойена и ГРС антиперсоналистов – его противников.

Большинство радикалов осталось с Иригойеном. В руководстве ГРС произошел классовый сдвиг: с уходом правых, представлявших крупных землевладельцев, господствующее положение в партии заняли средние слои. Радикалы-иригойенисты развернули активную работу среди профсоюзов, стремясь привлечь их к радикализму. Наиболее ощутимых результатов они добились среди железнодорожников, где были созданы комитеты ГРС[46].

Тем самым был сделан шаг на пути превращения ГРС в поликлассовое движение. Это отвечало взглядам Иригойена на радикализм как общенациональное движение, “саму родину”. Он никогда не называл ГРС партией, а союзом, в ряды которого должны были вступить все, кому дороги интересы нации. Себя Иригойен всегда видел поборником общенациональных интересов. “Я больше всего желаю, — писал лидер радикалов, — работать со всеми моими соотечественниками во имя величия родины, не служа ни одной партии, потому что мои… интересы не противоположны ни одному человеку. Моими страстными желаниями являются желания нации, и ей я посвятил всю свою жизнь”[47].

Политика ГРС приобрела ярко выраженную националистическую окраску, когда радикалы выступили с призывом национализировать нефтяную отрасль. Выдвинутое Иригойеном требование установить государственную монополию на ее добычу, переработку и сбыт[48] дали всей его программе тот стержень, которого ей не хватало в годы первого президентства. Оно позволило обеспечить общенациональную поддержку его политике и быть избранным на второй срок.

Предложения Иригойена выходили за рамки обычной реформы. Речь шла о серьезном структурном преобразовании, которое могло иметь многообразное влияние как на экономику, так и политику страны в целом. Нефтяная монополия означала встраивание государства в базисные отношения. Тем самым, оно обретало известную самостоятельность и способность оказывать влияние на выбор пути социально-экономического развития. В то же время нефтяная монополия подводила под политику Иригойена солидную финансовую базу в виде доходов от нефти. Она стала бы рычагом для вывода Аргентины за рамки агроэкспортной модели, поскольку создание государственной нефтяной промышленности увязывалось с развитием гидроэнергетики и государственной железнодорожной сети для связи с соседними странами. По существу, Иригойен планировал создать топливно-энергетическую базу и инфраструктуру, что стало бы прочной основой для проведения индустриализации.

Правительство Иригойена постаралось извлечь уроки из собственного печального опыта 1917–1921 гг., когда единый фронт олигархии и иностранного капитала сорвал многие прогрессивные начинания радикалов. Избежать повторения такого развития событий в отношении нефти стало важнейшей целью политики правительства.

В случае нефтяного бойкота со стороны западных компаний Аргентина постаралась получить альтернативный советский источник нефтеснабжения, не подвластный контролю международных нефтяных трестов. “В случае бойкота со стороны американских компаний Россия обещает продать всю недостающую нефть, покрыв разницу между добываемой и потребляемой страной”[49]. Так появилось соглашение о прямом торговом обмене советской нефти на аргентинскую сельскохозяйственную продукцию[50].

На примере Аргентины проявилась тенденция, которая стала очевидной после Второй мировой войны: каким бы далеким от коммунизма не было правительство той или иной страны третьего мира, если она хотела достигнуть экономической самостоятельности, ей следовало сотрудничать, опираться на помощь СССР.

Одновременно Иригойен планировал получить поддержку и с другой стороны. Нефть не занимала важного места в системе интересов британского капитала и тесно связанной с ним аргентинской олигархии, чьи интересы преимущественно находились в агроэкспортной экономике. Кроме того, лидирующее положение в нефтедобыче занимал американский капитал, что только усиливало традиционное англо-американское соперничество. Национализация нефтяной отрасли затрагивала интересы, прежде всего американского капитала, с которым серьезные торговые противоречия имела и олигархия, поскольку США закрывали доступ аргентинскому мясу на американский рынок.

Иригойен постарался представить себя не только защитником национального суверенитета, но и поборником интересов господствующих классов. Правительство активно поддержало выдвинутый Сельскохозяйственным обществом лозунг “Покупай у тех, кто покупает у нас”. В конце 1929 г. с Англией было заключено соглашение, по которому Аргентина обязалась значительно увеличить свои закупки промышленных товаров на британском рынке в обмен на экспорт аргентинских зерновых[51].

В историографии это соглашение традиционно рассматривается как свидетельство проанглийской ориентации Иригойена, как подтверждение того, что у радикалов отсутствовали серьезные намерения изменить агроэкспортный характер аргентинской экономики, провести структурные преобразования. Представляется, что так называемую пробританскую политику Иригойена следует считать стремлением использовать английский промышленный потенциал для развития национальной экономики. По этому соглашению Англия должна была поставить Аргентине материалы для строившихся государственных железных дорог. В будущем не исключались поставки и нефтяного оборудования. Иными словами, выбор приоритетов экономического развития определял внешнеэкономический и политический курс.

В конце 1929 г. представлялось, что радикалам удалось разъединить своих потенциальных противников и обеспечить благоприятные условия для национализации нефтяной отрасли. Хотя консервативная оппозиция и продолжала контролировать сенат, но “интервенции” центрального правительства в провинциях Сан-Хуан, Мендоса, Корьентес и Санта-Фе — главных очагах антииригойенистской оппозиции – сулили ГРС большинство в сенате, поскольку сенаторов в Конгресс Аргентины избирали провинциальные легислатуры.

Все неожиданно изменилось в самом конце 1929 г. с первыми потрясениями, вызванными мировым экономическим кризисом. Он привел к ухудшению уровня жизни широких слоев населения, что сразу же сказалось на популярности ГРС среди избирателей. Мартовские выборы 1930 г. явились серьезным предупреждением для радикалов, которые впервые утратили большинство в столице.

Антикризисные меры правительства — отмена конвертируемости песо, политика в отношении инфляции — серьезно затронули интересы господствующих классов. 25 августа в совместном меморандуме Сельскохозяйственное общество, Промышленный союз и торговая биржа потребовали от правительства значительно сократить государственные расходы, восстановить конвертируемость песо и положить конец его обесценению[52]. Несколько ранее консерваторы, антиперсоналисты и независимые социалисты в совместном манифесте обвинили правительство в бездеятельности перед лицом “серьезного кризиса, в результате обесценения нашей валюты”[53].

К этому времени в армии созрел заговор во главе с генералом Х.Ф. Урибуру с целью свержения правительства Иригойена. Кризис охватил и саму Радикальную партию. В 1930 г. Иригойену исполнилось 78 лет. Президент дряхлел на глазах, годы брали свое. Он уже не мог работать, как прежде, и контролировать деятельность министров; глава государства оказался изолированным своим окружением от внешнего мира.

Иригойен был убежден, что его популярность в народе достаточна, чтобы преодолеть все трудности. Тем же, кто настойчиво выказывал озабоченность создавшимся положением, он неизменно отвечал: “Ничего не произойдет. Это временное политическое возбуждение, последствие последних выборов, которое пройдет”[54].

Результаты мартовских выборов не были серьезно проанализированы радикалами. Вместо этого различные фракции внутри ГРС и правительства стали плести интриги, которые сводились к следующему: чтобы преодолеть кризис и удержаться у власти, необходимо пожертвовать президентом. Началась борьба за место наследника Иригойена. 5 сентября Иригойен в связи с болезнью передал свои полномочия вице-президенту Э. Мартинесу.

Пользуясь разбродом в ГРС, 6 сентября 1930 г. военные во главе с Урибуру совершили государственный переворот. В свержении правительства радикалов участвовала незначительная часть военных, не более 1,5 тыс. кадетов и солдат республиканской армии, которые во главе с Урибуру беспрепятственно заняли Буэнос-Айрес, добившись отставки сначала вице-президента, а затем и Иригойена.

По словам участника переворота капитана Х.Д. Перона, успех движения казался чудом[55]. Но у этого чуда имелось вполне рациональное объяснение: к моменту переворота радикализм охватил глубокий кризис.

Переворот 1930 г. “поставил крест” на всех начинаниях Иригойена и закрыл путь едва наметившейся тенденции к независимому развитию Аргентины. После смерти Иригойена в 1933 г. ГРС вернулся в орбиту либеральной политики, не смог ответить на вызов времени и утратил ведущие позиции в политической жизни страны, открыв, тем самым, путь для появления перонистского движения.