Токвилевская традиция интерпретации американского фронтира*

О.Ю. Казакова

Казакова Ольга Юрьевна — кандидат исторических наук, доцент кафедры отечественной истории. Орловский государственный университет.

Фронтир как передовая линия продвижения американской цивилизации от приатлантических штатов к тихоокеанскому побережью, в период своего существования и позднее, став культурным мифом, занимал воображение экзотическим колоритом, романтикой приключений, поэтикой героического покорения природы. Его наиболее известной политической и социокультурной трактовкой на протяжении столетия является концепция Фредерика Дж. Тёрнера (1861–1932)[1]. Западные земли, согласно ей, были источником социально-экономического равенства, а возникавшие здесь небольшие сельские поселения — квинтэссенцией политической демократии. Граница между цивилизацией и дикой природой, разрывавшая традиционные связи, предлагавшая новый опыт, рассматривалась Тёрнером и его последователями как основа американской исключительности. Выразительность и емкость идеи Тёрнера обеспечили ей научное признание и массовую популярность.

Летопись границы между американской цивилизацией и пока свободными от нее территориями началась с первых поселенцев. Свое место фронтир завоевал в художественной и научно-популярной литературе. Р. де Шатобриан (“Рене”, “Атала” и “Натчезы”) и Дж.Ф. Купер (“Пионеры”, “Зверобой”, “Следопыт”, “Последний из могикан”) стимулировали туристический интерес к американскому Западу. Описание американского фронтира знаменитого француза, политического философа Алексиса де Токвиля (1805–1859) заслуживает особого внимания, так как, во-первых, построено на преодолении сложившихся стереотипов и традиций, во-вторых, рассматривалось автором как часть его фундаментальной работы “Демократия в Америке”.

Путевые заметки под названием “Пятнадцать дней в пустыне” не увидели свет при жизни автора. По версии компаньона Густава де Бомона, Токвиль отказался от публикации из дружеских побуждений[2]. В результате, несмотря на значительное количество изданий[3], “Пятнадцать дней” не воспринимаются в комплексе с “Демократией” и редко попадают в поле зрения многочисленных поклонников и исследователей его творчества, порой получают ошибочную трактовку[4]. Тем не менее сопоставление двух текстов показывает их идейно-тематическую близость, а привлечение рабочих материалов (поденных записей, так называемых “портативных тетрадей”)[5], мемуарного и эпистолярного наследия автора позволяет выявить значение и устойчивость его суждений, вынесенных из знакомства с фронтиром.

А. де Токвиль и Г. де Бомон предприняли путешествие на Запад в июле 1831 г. “Мы страстно желали увидеть край, лишь накануне отвоеванный человеком у пустыни”, – сообщил Токвиль на родину[6]. Их путь пролегал по современному Мичигану вблизи озера Гурон к крошечному поселению Сагино на границе леса и прерии. Две недели, полные приключений, начались в Буффало, откуда по оз. Эри они доплыли до бывшей французской деревушки Понтиак, затем по непроходимым чащам пробирались верхом к месту, которое, по отзывам здешних жителей, считалось крайним пунктом человеческого присутствия. Однако здесь французские туристы убедились, что Сагино не оторвано от ойкумены, имеет торговые отношения с регионом и пароходное сообщение с оз. Гурон[7]. Тем же путем друзья вернулись на оз. Эри, где Токвиль оформил свои впечатления в связное повествование.

Автор намеревался исследовать передовую линию цивилизации. В ожидании ее прихода он с печальным фатализмом смотрел на судьбу краснокожих[8]. Индейская тема занимала большое место во французской общественной мысли, сложившись в богатую традицию. Руссоисткий образ благородного дикаря был популяризован сентиментальной и романтической беллетристикой. Регулярные отчеты католических миссионеров стимулировали этнографический интерес к индейцам. Тем не менее ни искреннее сочувствие к дикарям, ни степень информированности не влияли на мировоззрение французов, веривших в социальный прогресс, понимаемый как восходящее движение от первобытности к их нынешнему культурному апогею. Несколько поколений соотечественников Токвиля с чувством превосходства смотрели на американских аборигенов.

Первое знакомство с индейцами нашего героя произошло в Буффало, куда ирокезы прибыли за ежегодной государственной выплатой за землю. “Никогда в жизни я не испытывал большего разочарования. — Записал французский путешественник. — Я был полон образов Шатобриана и Купера, хотел увидеть высокомерные фигуры детей духа свободы, чьи нагие тела натренированы охотой и войной”. Но перед Токвилем предстали худые, низкорослые, длинноволосые и большеротые дикари, с “гнусными и злыми лицами”, “похожие на социальные низы европейских городов”[9]. В дальнейшем тесное общение с индейцами-проводниками в лесных дебрях смягчило его оценки, но не изменило настороженного, отстраненного отношения к ним. Разделяя общепринятую антитезу цивилизации, как блага, и варварства, как зла, нуждающегося в исправлении либо уничтожении, Токвиль признал, что индейская проблема кажется ему неразрешимой[10]. Он скептически смотрел на возможность сделать из индейцев фермеров (“гордость и лень” в терминологии автора), а также конкуренция с опытными европейскими крестьянами приведут к краху затеи.

Наступление американской цивилизации на дикость традиционно связывалось с началом обработки земли, продвижением границы сельских поселений и фермерских хозяйств. В коллективном сознании оно отлилось в образ-символ “мирового сада” (Jardin du monde), питаемый духом Просвещения и романтизма[11]. Джексоновская Америка 1830-х гг. стала расцветом аграрного мифа – сельской идиллии, простой и сытой жизни мелких земельных собственников. В “Демократии” Токвиль так убедительно воспроизвел этот миф, что ее читатели и несколько десятилетий спустя черпали вдохновение в уже архаичном образе[12].

Посещение фронтира дало Токвилю возможность проверить популярный тезис о цивилизаторской миссии колонистов. Торопливая, жадная, своекорыстная деятельность обитателей пограничья неприятно поразила французского аристократа. “Богатство — единственная цель его [пионера] движения, к ней он стремится с упорством и самоотверженностью, которые можно было бы назвать героическими, если бы этот эпитет имел иной смысл, кроме добродетельных усилий”, — записал он[13].

В глаза путешественнику бросался дефицит опыта и желания коллективной жизни — американский фронтир был и остается до сих пор олицетворением персональной свободы, понимаемой как произвол, независимость от закона, авторитетов, государства. “Первобытная свобода, наконец, я тебя нашел!” — радовался его компаньон Бомон[14]. На самого Токвиля абсолютизация индивидуальной свободы по-американски произвела удручающее впечатление. Он считал, что только практика политической свободы способна побудить личность заниматься общими делами, спасая, таким образом, истинное величие человеческой индивидуальности. При неблагоприятных условиях, а именно прогрессирующем уравнении условий в демократическом обществе, индивидуализм деградирует до эгоизма, открывающего дорогу анархии и деспотизму[15].

“Индивидуализм имеет собственно демократическое происхождение, — утверждал он, — и угрожает тем, что будет усиливаться по мере выравнивания условий существования людей”[16]. Именно такую картину французский путешественник увидел на американской границе.

Токвиль и Бомон искали на фронтире оседлых колонистов (settlers) — персонажей мифа о “мировом саде”, но им встречались скваттеры (squatters) — земельные спекулянты, захватывавшие в начальный период колонизации необработанные участки с целью их дальнейшей перепродажи. Характер освоения края, противоречащий сельской пасторали, разочаровал Токвиля как романтически настроенного путешественника и социального философа. “Страсть, которая гонит их [пионеров] вперед, сильнее любви к жизни. Перед ними простирается почти безграничный континент, а они спешат так, словно боятся прийти слишком поздно и не найти себе места. — Записал он в “Пятнадцати днях в пустыни”. — <...> Переселение стало для них потребностью, они видят в нем что-то вроде азартной игры”[17].

В характеристике пионеров Токвиль проявил себя оргиналом, разбивающим общественные стереотипы. Экзотизм обстановки американского Запада экстраполировался на его обитателей, и в литературе складывался образ “кентуккийца”, “западного человека” в противовес янки Новой Англии и виргинцу-плантатору. Французские наблюдатели не могли пройти мимо столь примечательной фигуры, выделяли либо приписывали ей такие черты, как необузданность страстей и самоуправство, оптимизм и самоуверенность, грубость нравов и простота потребностей. При существовавшем тогда вольном обращении с этнической терминологией очевидцы и фантазеры утверждали национальное, расовое своеобразие человека Запада, вытекавшее как из особенностей среды обитания, так и состава мигрантов. Личный опыт знакомства с фронтиром позволил Токвилю опровергнуть эти представления тем решительнее, чем он сам разделял их накануне поездки.

Отправляясь в американскую глушь, французский путешественник рассчитывал проследить постепенную деградацию социальной жизни и нарастание признаков первобытного, примитивного существования. Он следовал гипотезе, что упрощение хозяйственного уклада и уменьшение плотности населения должно “давать образ общества всех возрастов”. Поездка к границе убедила его в однородности американского общества по уровню культурных потребностей и способов их удовлетворения. Токвиль подчеркивал: “Людей, которых вы узнали в Нью-Йорке, вы встретите и в пустыне Запада: те же одежда, дух, язык, привычки, развлечения, но ничего неотесанного, ничего наивного, что указывало бы на проживание в безлюдных краях, ничего похожего на наши деревни”[18]. Увиденное дало толчок к размышлениям о равенстве, как причине и условии замеченного однообразия и усредненности. Именно в данном пункте “Пятнадцать дней” органически связаны со второй частью “Демократии”, посвященной анализу влияния политических институтов на общество, обычаи, нравы.

В отличие от Тернера, считавшего, что “демократия вышла из американского леса”, Токвиль, напротив, настаивал на привнесенности ее в леса вместе с колонистами, имевшими опыт существования в демократическом обществе. В сложившейся литературно-публицистической традиции образ человека в пустыне трактовался как сознательное бегство разочарованной личности от общества в поисках экзистенциальной гармонии, покоя, уединения. Токвилю довелось встретить таких колоритных персонажей фронтира, к которым он относился с любопытством и симпатией, но всякий раз подчеркивал их европейское происхождение[19]. Урожденные американцы разительно контрастировали с ними, так как рассматривали свое пребывание на границе как временное условие для перехода на новый социальный и имущественный уровень в их прежней среде. Поэтому, никак не ценя уединения, они, в то же время, не стремились строить общественные отношения на фронтире. Вопреки распространенным воззрениям, Токвиль нигде не находил “плавильного тигля”, слияния в однородное, устойчивое, определенное в этническом или социальном плане сообщество. “На Западе есть просто жители, но общество как таковое здесь пока еще не сложилось”, — утверждал он[20]. На границе цивилизации, в поселении Сагино он застал три десятка мигрантов и метисов, трудные условия жизни которых и изоляция от мира должны были их сплотить, однако они оставались разобщены “национальными предрассудками, рождением и воспитанием”.

Наслаждаясь экзотикой путешествия на границу, Токвиль постоянно размышлял над влиянием западных штатов и территорий на текущую американскую политику и судьбу государства. Приход в Белый дом Эндрю Джексона (1829), первого в национальной истории президента, не принадлежащего ни к одной из старых политических элит (Новой Англии и рабовладельческого Юга), означал признание веса и исторического значения развивающегося Запада — своего рода революцию в политических нравах США. В рассуждениях на данную тему Токвиль опирался на базовые для его социальной философии понятия стабильности и традиции. Стабильность он выводил из аграрного мифа, подразумевающего устойчивость интеракции и регулярность сельскохозяйственного производства. Традиция в дискурсе об Америке рассматривалась обычно как отсутствие тяжелого европейского наследия (предрассудков, условностей, иерархий), расчищающее поле для политического эксперимента. Вместе с тем Токвиль отмечал и положительно оценивал складывание в США собственных традиций, обеспечивающих преемственность “мудрой” и “умеренной” американской демократии.

На фронтире французский наблюдатель не заметил ни социально-экономической стабильности, ни воспроизводства благоприобретенных либерально-демократических ценностей и норм. Поэтому Токвиль разделял широко распространенное в политических кругах беспокойство по поводу угрозы с Запада прославленным американским институтам. Его мнение о наивысшей степени развития демократии на границе[21] не имеет ничего общего с тернеровским тезисом “демократия вышла из американского леса”. Французский политический философ считал местом ее рождения старые штаты, а в обобщенном виде — европейскую цивилизацию, где она тесно переплелась с другими политическими, общественными, мировоззренческими традициями. Роль движущейся границы заключается в постепенной очистке демократического принципа от исторических наслоений[22]. Эту функцию, по мысли автора, следует поставить не в заслугу, а в вину американскому фронтиру перед лицом мирового политического прогресса. Лишение демократии цивилизованной оболочки высвобождает ее разрушительный потенциал. В путевых заметках Токвиль высказал предположение, что пионеры, дойдя до Тихого океана, вернутся по своим следам вглубь континента, чтобы дестабилизировать и разрушать те сообщества, которые образуются после них[23]. Однако это предположение носит абстрактный, легковесный характер распространенных и тогда, и позднее социал-дарвинистских заявлений о закате развитой, изнеженной европейской цивилизации перед лицом грядущего Хама, нового Атиллы, второго Чингисхана.

Взгляд французского мыслителя на границу лишь отчасти согласуется с содержанием “Демократии в Америке”, в которой доктринер, теоретик и логик победил эмпирического наблюдателя. Выводы Токвиля о значении фронтира в развитии американской цивилизации представляются не менее ценными и эвристичными, чем всем известные тезисы Ф.Дж. Тёрнера. Поэтому закономерно возникает вопрос о судьбе его идей, существовании токвилевской традиции изучения Запада США.

Начнем с того, что в борьбе за реноме эксперта по американским делам Токвилю пришлось конкурировать с Мишелем Шевалье (1806–1879). Оба были в Америке почти одновременно (в 1831–1832 гг. и 1833–1835 гг. соответственно), обоих можно считать родоначальниками традиции, начиная с маршрута (в тюрьмы вслед за Токвилем, по железным дорогам по примеру Шевалье) и кончая интерпретационной схемой. Так к токвилевской традиции восприятия США относятся признание их эталоном современной демократии, стремление связывать, а не противопоставлять, институты и нравы, объяснять своеобразие американской общественной жизни, исходя из демократии, а не из свободы. Последователи позитивиста и сен-симониста Шевалье ассоциировали успехи США с техническим прогрессом, ростом производства, развитием инфраструктуры, считая их опыт полезным и универсальным.

Сам Шевалье, проведя более двух лет в Америке, до границы цивилизации не добрался, тем не менее упоминания о западных землях обильно рассыпаны по страницам его трехтомника “Письма о Северной Америке” (1837–1838). В отличие от полифоничного, метафизического токвилевского дискурса, суждения Шевалье последовательны и определенны. “Улучшение коммуникаций – залог свободы, позитивной и практической. — Начал он главу о западе США. — <...> Скажу больше, оно устанавливает равенство и демократию”[24]. Шевалье не сомневался в цивилизаторской миссии американцев и считал их деятельность благом. Признавая, как и Токвиль, янки авангардом освоения фронтира, он рисовал их эпический образ “несравненных пионеров”, “беспримерных колонизаторов”. “После многих слез и бесчисленных страданий гений цивилизации победил”, — провозгласил он[25]. Шевалье представлял американский Запад как регион, где уже существовало довольно много сельских поселений, а скваттеры составляют экзотическое исключение. В отличие от Токвиля, полагавшего, что американское общество однородно, Шевалье выводил новый этнотип “западного человека” из смеси янки-первопроходца и европейского мигранта[26].

Конечно, ценность его суждений о фронтире снижается отсутствием личного опыта — соответствующие главы книги писались в Новом Орлеане (Луизиана) и Чарльстоне (Западная Виргиния). Тем не менее анализ наблюдений следующего поколения французских путешественников по США показывает, что произвольные выводы сен-симониста Шевалье оказали на них большее влияние, чем умозаключения очевидца Токвиля. Мы связываем их предпочтения с ролями, которые оба автора играли во французской общественно-политической жизни. Шевалье активно распространял свои произведения, преподавал, занимался политической деятельностью, сделал блестящую карьеру при Наполеоне III (сенатор, экономический советник императора). Он стал инициатором как грандиозных, так и авантюрных проектов в годы Второй империи (1852–1870) (Всемирные выставки, система свободной торговли, мексиканская экспедиция). Его известность и авторитет были огромны, поддерживая почтение публики и к его американским наблюдениям тридцатилетней давности. Токвиль же, напротив, долгие годы не мог реализовать политические амбиции и вызвать живой и постоянный интерес к своим заокеанским впечатлениям. Своеобразный “токвилевский ренессанс” начался в середине 1850-х гг., когда он возглавил идейно-духовную оппозицию авторитарному режиму и опубликовал капитальный труд “Старый порядок и революция” (1856). Тем не менее в этот период поступательного социально-экономического развития и внешнеполитических успехов страны (так называмого “имперского праздника”) круг поклонников Токвиля был сравнительно узок, элитарен, хотя представлен знаковыми фигурами эпохи. К тому же основной исторический источник, раскрывающий токвилевское видение фронтира, — “Пятнадцать дней в пустыне” — долгое время был неизвестен публике, навсегда остался в тени знаменитых “Демократии в Америке” и “Старого порядка и революции”.

Если в самом общем, поверхностном смысле подразумевать под традицией интерпретации американского фронтира стремление повторить маршрут и увидеть своими глазами описанное классиком, то возможности путешественников были чрезвычайно ограничены. Колонизация быстро перескочила через Миссисипи и Мичиган, Огайо, Кентукки, Теннеси перестали считаться пограничьем. С открытием золота в Калифорнии (1848) формально она стала Дальним Западом[27], сжимая токвилевское пространство соприкосновения дикости и цивилизации. По данным “Словаря французских исследователей и великих путешественников XIX века”, они либо отправлялись в Калифорнию, заболев “золотой лихорадкой”, доезжая из любопытства до мормонского Солт-Лейк-Сити, либо совершали тур по промышленным центрам Среднего Запада (Чикаго, Сент-Луис, Питсбург)[28].

На собственно токвилевском фронтире уже спустя треть века изменился характер колонизации в пользу оседлого фермерства, стремительно эволюционировавшего от натурального трудоемкого хозяйства к капиталистическому машинному производству. Главный импульс этому процессу придали принятие Гомстед-акта (1862) и прокладка трансконтинентальной железной дороги (1869). По мнению исследователя вопроса, если Гомстед-акт продвигал миф о “земном саде”, то индустриализация сельского хозяйства вела к его уничтожению, что и было настоящим концом эпохи фронтира задолго до его официального закрытия[29].

Однако французские наблюдатели по-прежнему смотрели на западную границу как на туристическую экзотику. Первый специализированный журнал путешествий “Вокруг света” (“Le tour du monde”) в сигнальном номере (1860) предложил три публикации об американском Дальнем Западе. Тогда же модный журналист Жюль Вале в фельетоне газеты “Фигаро” (“Figaro”) выделил особый тип интеллигента — “жертвы Купера”: “В нашем мире высокой квартплаты, где задыхаешься в тисках сырых стен и жестоких законов, начинаешь мечтать над книгой о скромной жизни, простой и великой, под голубыми небесами, в краю, где нет ни цензоров, ни жандармов!”[30]

Новые технические возможности путешествия вглубь страны изменили характер знакомства с краем – через окно стремительно мчавшегося поезда, оставлявшего мало времени для сосредоточенной и неспешной токвилевской рефлексии. “Турист, путешествующий по трансконтинентальной железной дороге, движется слишком быстро для того, чтобы понять величественный спектакль Far-West”, — сожалел горный инженер Луи Симонен, исколесивший Америку в 1860–1870-х гг.[31]

Тем не менее среди туристов оставались поклонники Токвиля, и первым из них можно назвать компаньона Г. де Бомона (1802–1866). По его словам, в “Марии, или рабстве в Соединенных Штатах” (1835) он обрисовал те же “леса и пустыни”, что и Токвиль[32]. Действительно, при сравнении “Пятнадцати дней” с бомоновской повестью очевидны близость оценок и образного ряда[33]. Вопреки сложившейся традиции антирабовладельческого романа, действие которого переходит с Юга на Север (классический пример — “Хижина дяди Тома” М. Бичер-Стоу), сюжет “Марии” развивается от цивилизованного мира старых штатов к западному пограничью. Главный герой, французский эмигрант Людовик, поселился на фронтире, чтобы насладиться полным одиночеством, здесь же он прятал невесту-метиску Марию от расовой дискриминации.

Некоторые места повести буквально повторяют путевые заметки Токвиля[34], в чем сам автор не стеснялся признаваться и против чего Токвиль не возражал. Более того, последний и в дальнейшем идейно направлял друга. Например, в 1853 г. он прислал Бомону книгу А. фон Гакстгаузена о сельском хозяйстве России[35], предлагая сравнить его с заокеанским: “С одной стороны — плебеи Х века (крестьяне. — О.К.), с другой — постоянное движение по перемене мест и состояний, характеризующее американцев. <...> [Скучно смотреть] на жизнь низов русского общества, где царит однообразие в идеях, законах, обычаях. Все это производит на меня эффект Америки, но без просвещения и свободы, пугающего демократического общества…”[36] Бомон последовал совету друга и опубликовал в авторитетном “Журнале двух континентов” статью “Россия и Соединенные Штаты в экономическом отношении”.

Исходя из постулатов либерализма, автор сравнивал методы внутренней колонизации в двух странах, разумеется, в пользу Америки. “Лучшая награда, которую можно предложить эмиграции, — это личная свобода и защита собственности в их новом отечестве: как раз то, что привлекает поселенцев в Соединенные Штаты и чего нельзя ввести в России силой оружия”, — писал он[37]. Пионеров фронтира Бомон именовал авантюристами и спекулянтами, а тот этап освоения, который наблюдал в Америке, считал пред-колонизацией, набором критической массы населения для того, чтобы правительство придало территории официальный статус. Только затем начинается колонизация силами жаждущих земли выходцев из Европы. По его словам, последовательное соблюдение государством либерального принципа “laissez-faire” (децентрализации и самоуправления) позволяет корыстолюбивой активности тысяч поселенцев вылиться в ощутимое общественное благо, прирост национального богатства[38]. Таким образом, в статье “Россия и США в экономическом отношении” Густав де Бомон почти без изменений воспроизвел токвилевские мысли, интонации, хотя, надо сказать, сравнение получилось невнятное, схематичное, малоубедительное.

Гораздо более глубоких суждений о фронтире можно было ожидать от единомышленника и поклонника Токвиля, известного историка, члена Французской Академии, Жан-Жака Ампера (1800–1864). Именно по его совету Ампер отправился за океан (1851–1852 гг.) и в 1855 г. опубликовал двухтомную “Прогулку по Америке”, степень влияния на которую Токвиля трудно переоценить[39]. В предисловии автор обращался к другу: “Каждый день и час, проведенные в Америке, были для меня комментарием к вашему произведению, проверкой ваших мыслей”[40].

Побывав на границе через двадцать лет после Токвиля, Ампер отметил ее продвижение вглубь континента и выход из лесов на равнины. “Никто больше не говорит о первобытных лесах — их проезжают, чтобы добраться до прерий, которые легче и быстрее возделывать. — Записал он. — Воображение притягивается к этому краю, единственному, где сегодня можно найти одиночество, прелесть бродячей жизни — первозданные жизнь и природу”[41]. Как и Токвиль в Сагино, в сотнях километрах к западу Ампер увидел явные признаки цивилизации: “Я заметил проволоку телеграфа, увидел дым паровоза и не мог понять, как чувствовать себя здесь в одиночестве”[42]. Тем не менее он решил поискать девственный лес, описанный другом, и нашел его остатки в Огайо — с мшистыми деревьями, увитыми лианами и диким виноградом, с бесшумной рекой, — тихий, первобытный уголок, в котором все же чувствуется хозяйская рука человека (изгороди, просеки).

Ампер разделял опасения Токвиля по поводу демократической стихии пограничья, считал западные штаты и территории неуправляемыми — там процветают бандиты, там не регистрируют религиозные организации и школы, боясь конкуренции индивидуализму. “Дойдя до этой крайности, демократический фанатизм борется с истинным духом демократии — мощью свободных ассоциаций. – Свидетельствовал он. — Из-за неразумного страха призрачной тирании, способной угнетать личность, американцы считают важным быть на страже ее интересов. Им необходимо понять, что сила и величие их страны в добровольном согласовании частных усилий во имя общей цели”[43]. Несмотря на отдельные философские отступления, “Прогулка по Америке” Ампера, по сравнению с работами Токвиля, поверхностна, описательна, ее выводы — банальны. Однако простота и доходчивость изложения завоевали популярность у читателей, книга выдержала несколько изданий.

Виконт Флоримон Бастеро (1836–1896), сын эмигранта, убежденный монархист, побывал в США в 1858 г. В предисловии к путевым заметкам он объяснился: “Меня ободряет то, что, несмотря на труды Токвиля и Ампера, Америка мало известна во Франции; тем более что здесь все быстро меняется и Союз 1859 или 1860 года совсем не тот, который Бомон и Токвиль видели четверть века назад”[44]. Хорошо знакомый с произведениями всех троих, Бастеро прошел по их следам с раздражением и ненавистью к демократии в каком бы то ни было виде. Критические оценки Токвиля он довел до крайней степени отрицания, отмечая в пути эксцессы “необузданной демократии, забывшей приличия во имя безумной жажды равенства”, найдя на границе цивилизации “отвратительных метисов и темных личностей”, всех поголовно авантюристов (включая индейцев)[45]. В сущности, Бастеро даже не пытался философствовать, сомневаться, прогнозировать. Выжженный поселенцами лес с обугленными стволами и вывороченными корнями показался ему печальным и диким, не заслуживавшим, как и здешние жители, ни внимания, ни сочувствия.

Знаменитый французский географ Элизе Реклю (1830–1905), трижды побывавший в США, напротив, был особенно чувствителен к гармонии человека и природы. В письме брату из Америки (1854 или 1855 г.) он размышлял о необходимом прогрессе, которого каждый народ должен достичь в своей эволюции. “По правде говоря, кажется, здесь все свелось к развитию в пространстве посредством постоянной эмиграции от Атлантики к Тихому океану. — Делился он впечатлениями. — Американцы показали человечеству множество примеров такого прогресса, над которым я не хочу размышлять ни минуты. Все янки — апостолы цивилизации”[46].

Морис Санд (1823—1889), сын романистки Жорж Санд, имел обширные связи среди интеллектуальной и культурной элиты Франции. При поездке за океан в свите принца Наполеона книга Токвиля была для него настольной. Тем не менее прибыв на фронтир, в прерии, он повел себя здесь, по выражению матери, как “школьник на каникулах — мудрый и наивный”. Не задумываясь над сложными вопросами, Морис с увлечением ловил бабочек[47], о чем подробно рассказал в путевых заметках “Шесть тысяч лье на всех парах” (Париж, 1863). В авантюрно-приключенческом рассказе “Мисс Мэри”, вобравшим его впечатления от пограничья, он воспроизвел куперовскую поэтику Дальнего Запада, в декорациях которого поместил главных героев, живущих нежными чувствами и доходами от рудника[48].

Можно сделать вывод, что поклонники и оппоненты Токвиля заинтересовались только внешней стороной его необыкновенных приключений на границе, не обратив должного внимания на идеи, догадки, выводы знаменитого соотечественника. Особенно одинок Токвиль был в своем отношении к индейцам – без поэтизации, но и без презрения. За несколько десятилетий XIX в. под влиянием позитивистского мировоззрения, культа прогресса, колониального сознания образ благородного дикаря преобразился в варвара, безумца, каннибала. Например, Ксавье Эйма (1816–1876), несколько раз побывав в США, считал себя компетентным в данном вопросе и оправдывал дискриминацию аборигенов. “На мой взгляд, критиками движет сентиментальность, а не рассудок и размышления. – Писал он. – Нет ничего более извинительного, чем поэтизация варварских орд, хотя личный опыт авторов-путешественников опровергает идеализацию. Здесь конфликт более глубокий, моральный — противостояние Цивилизации и Варварства, христианства и идолопоклонничества”[49]. Эйма отважно покушался на авторитет Токвиля, видевшего средневековый аристократизм в естественной жизни индейцев, недоумевал, как такие слова вышли из-под пера мыслящего человека, представителя современной цивилизации[50]. Орнитолог А. Пусьель в 1859 г. повторил эпопею Токвиля, проскакав на лошади до передового рубежа американской колонизации. Он обвинил самих индейцев в их бедах, прозрачно намекнув, что, в отличие от некоторых, руководствуется не теориями, а холодным рассудком и фактами[51]. Французские путешественники по США второй половины XIX в. всерьез опасались за свои скальпы. Например, так и не встретившая краснокожих активистка французской демократии Олимпия Одуар пересказывала байки о племенах, пожирающих стариков и увечных детей, делала вывод, что индейцев надо истребить либо загнать в пустыни[52].

Среди влиятельных авторов, в полном объеме воспринявших токвилевскую интерпретацию американского фронтира, следует упомянуть журналиста и политика Эрнеста Дювержье де Горанна (1843–1877). Токвиль являлся старинным приятелем его отца-парламентария и нашел в лице Эрнеста восторженного почитателя. По словам Ф. Мелонио, автора лучшей книги о влиянии Токвиля во Франции, Дювержье де Горанн всю жизнь придерживался токвилевских идей[53]. Молодой аристократ провел за океаном восемь месяцев в конце Гражданской войны (1864–1865). Он признавал, что, прибыв в США в восхищении их институтами и в ужасе перед тамошними нравами, убедился в обратном: “Америка не должна быть для нас предметом удивления или страха, но широким полем опытов, предостережения и примеры которых мы должны воспринять без предубеждений”[54].

В его рассказе об американском Западе главное место отведено колонисту. До фронтира он доехал в поезде с переселенцами, спешившими реализовать свои права на получение 160 акров земли по Гомстед-акту. “Это будущие янки, через год они переоденутся, выучат язык, их дети станут современными людьми и забудут родину. — Рассуждал он. — Америка как плавильный котел, где все нации соединяются и спаиваются в единый унифицированный народ. Она принадлежит будущему миру, но я немного сожалею о мире прошлого”[55]. Французский путешественник застал новый, завершающий этап колонизации, сменивший героический период, наблюдавшийся Токвилем. Восхищавшие его брутальные авантюристы уже растворились в море крестьян с их обывательскими запросами. Разглядывая попутчиков в поезде, Дювержье составил представление о “западном человеке”, своеобразие которого отрицал Токвиль, но которое в середине 1860-х гг. стало очевидным из-за массовой и однородной миграции. Эрнест описал его как “грязного, неотесанного, бестактного, вульгарного, но не злого и не сварливого, под грубой оболочкой которого скрывается человек податливый и безвредный”[56]. Прибыв в Огайо, Дювержье отметил пагубное влияние капитализма на патриархальный миф “мирового сада” — семьи мелких фермеров голодали из-за товарного производства больших латифундий Иллинойса, монополий транспортных компаний, стремительного удорожания земли. В поисках настоящей дикости пограничья французский турист добрался до Канзаса, углубляясь в “край демократии”, все более чувствуя себя аристократом среди чуждых ему нечесаных и безгалстучных поселенцев.

В Америке Дювержье постоянно размышлял о сущности, своеобразии и судьбе американской демократии. Личные наблюдения убедили его в коренном отличии фронтира от старых штатов, которое он объяснял застоем политической жизни национальной элиты, окостенением социальной структуры и растущим экономическим неравенством на Востоке США. Эгалитаризм обитателей пограничья не вызывал у него ни сомнения (“даже самые богатые сохраняют запах родного навоза”), ни симпатии. “Вы восхитились бы здешним равенством, этой самодовольной гордостью, не смогли бы вообразить ничего прекраснее, чем общество, где всякий братается с соседом и называет его господином. — Обращался Дювержье к читателю. — Однако если вы приедете и увидите все сами, но измените свое мнение”[57]. Чистоту здешней демократии автор связывал с ее новизной, отсутствием правил, власти, авторитета, иерархии. “Единственная мысль западного человека — заработать, остальное не имеет значения, поэтому его можно назвать настоящим демократом, — пишет Дювержье, как эхо, отражая мысли Токвиля. — <...> Настоящий демократ — противник всего, превышающего его уровень жизни, ему не известны ни манеры, ни умственный труд, ни роскошь, ни искусство, и это факт в особенности отвратителен для аристократа, мечтающего восхититься демократией без изъянов”[58].

Молодой француз не рассуждал о движении демократии от границы к старым штатам (как у Тёрнера) или в обратном направлении (как у Токвиля), но по контексту мы можем догадаться о его собственной точке зрения, близкой отчасти токвилевской. По мнению Дювержье, демократия на границе существует как простое отрицание какого-либо управления, как вакуум взаимодействия, в котором отсутствуют социально-экономические противоречия, конфликты, борьба. В таком нестабильном состоянии она останется до тех пор, пока общественная жизнь все гуще заселяемого фронтира не усложнится и не потребует разработки правил совместной деятельности и органов власти, что будет означать приход государства в эти вольные края и установление политических институтов по образцу старых штатов.

Волна так называмого “токвилевского ренессанса”, т. е. интереса к его творчеству, закончилась с установлением Третьей республики во Франции (1870-е гг.)[59]. Как показывает анализ публикаций, последователи Токвиля не развивали, не углубляли его интерпретационную схему, лишь соглашались с ней или нет. Доля разночтений увеличивалась по мере изменения характера такого динамичного объекта наблюдений, как пограничье. По мнению исследователя вопроса, начиная с Луи Симонена (1830–1886), горного инженера и неутомимого путешественника, новый Запад входит в рассказы путешественников[60]. В связи с продвижением фронтира в местности, непригодные для пашенного земледелия, культурными героями становятся ковбои — обновленный авантюрно-приключенческий образ куперовских персонажей. Симонен скорее шел в русле Шевалье, чем Токвиля, восхищался американскими пионерами Дальнего Запада – искусными наездниками и отъявленными сорвиголовами — длинноволосыми, бородатыми, в широкополых шляпах и огромных сапогах. “Вы — авангард цивилизации, вы идете вслед за солнцем — слава вам! — Провозглашал он. — Вы ни утонченны, ни образованны, но вы люди полезные, смелые, мужественные, работящие, энергичные колонисты”[61].

Аристократ и натурализовавшийся американец Режи де Тробриан (1816–1897) возглавлял в 1867 г. гарнизон в Дакоте, считавшейся тогда крайним аванпостом цивилизации. Его задачей была борьба с индейцами и надзор за местным населением — головорезами с охотничьими ножами и револьверами[62]. “Здесь нет ни законов, ни налогов, ни правил, только пространство и свобода. — Передавал он свои впечатления. — Увиденное навело меня на мысль, что общество и свобода должны идти рука об руку. Разделенные, что они производят? Всеобщий упадок и индивидуальное отупение”[63]. Тробриана и Симонена можно назвать последними, из активно публиковавшихся авторов, романтиками американского фронтира. Начиная с 1870-х гг. экзотизм, оставаясь ведущим мотивом интереса к США, заключался для путешественников в модернизме заокеанских мегаполисов (Всемирные выставки, небоскребы, комфорт повседневной жизни)[64].

На закате жизни Токвиль писал Бомону: “Вид леса (в родовом имении. — О.К.) напомнил мне леса Теннеси. Что различного в этих картинах — так это я сам. <...> Но я ничего бы не изменил. Я не изменил взгляды, хоть и много говорится об иллюзиях молодости”[65]. По сравнению с мощной, устойчивой, красочной шатобриановской традицией восприятия фронтира токвилевская, гораздо более рефлективная и объективная, но менее известная[66], не нашла многочисленных последователей и вскоре сошла на нет при исчезновении условий изучения границы по его примеру. В дальнейшем у Ф.Дж. Тёрнера фронтир стал объектом уже историко-ретроспективного анализа, он же вернул героизацию пограничья американской цивилизации в социально-гуманитарную науку. Обсуждение роли и значения границы и в настоящее время, спустя почти 120 лет после ее официального закрытия, далеко от схоластического спора историков. В регионах Среднего Запада происходит депопуляция, так что некоторые из них могут вновь рассматриваться как фронтир. Возрождение научного интереса к токвилевскому наследию, наметившееся в начале XXI в., позволяет более пристально взглянуть на его интерпретацию — очевидца и философа — социокультурных процессов на границе, признанных сейчас ключевыми для нации, демократии, истории США.