Белая дипломатия о позиции США и европейских держав по вопросу о территориальной целостности России (Версальская мирная конференция 1919 г.)*

С.В. Листиков

Листиков Сергей Викторович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

На завершающем этапе Первой мировой войны русские дипломаты, находившися за рубежом, с тревогой отмечали развивавшиеся под популярным лозунгом “самоопределения” национальные движения на окраинных территориях бывшей Российской империи. Сепаратистские тенденции поощрялись на оккупированных землях германцами. В союзных и нейтральных странах действовали национальные комитеты, требовавшие для своих народов независимости и территориальных приращений — естественно, за счет будущей России. Но за течением мировой войны, хаосом революций и Гражданской войны в России у отечественной дипломатии, как признавал посол во Франции В.А. Маклаков в августе 1918 г., до этого серьезного вопроса “руки не доходили”: “Положение России было таково, что не было ни возможности, ни интереса следить за успехами этой кампании и ей противодействовать. Между тем безучастное отношение к нему при малом знакомстве Европе и Америки с вопросом может создать нам большие затруднения в будущем”[1].

По мере приближения мировой войны к логическому завершению, смутное чувство тревоги переростало в уверенность, что “вопрос национальностей», как его называли в русских дипломатических кругах, создаст для послевоенной России много неприятностей. С учетом реального положения, сложившегося, в частности, в Прибалтике, тот же Маклаков предупреждал МИД Омска в середине ноября: “Вам едва ли видна трудность соглашения с теми которые получив фактическую независимость теперь не хотят от нее отказываться”. То, что виделось русским дипломатам как “сепаратистские устремления» отдельных национальностей, получило в годы войны мощную идейную подпитку: “Популярность принципа самоопределения покровительствует этим тенденциям… Но это также затрудняет официальное признание Вас всероссийским правительством т.к. таковое было бы отрицанием претензий национальностей на самоопределение. Это подняло бы бурю протестов среди их представителей а к эти протестам демократии Запада даже дружеские к нам не глухи”[2].

Среди наиболее решительных сторонников идеи самоопределения народов выделяли президента США Вудро Вильсона, которому предстояло стать (в чем мало кто сомневался) одной из ключевых фигур послевоенного мирного урегулирования. Не случайно Маклаков активно обсуждал тему возможной позиции лидера США по вопросу о сохранении целостности будущей России с послом в Вашингтоне Б.А. Бахметевым. Тем более что дипломатов роднила схожесть общественно-политических воззрений и взаимное дружеское расположение.

Творческое наследие В. Вильсона подвергнуто историками самому тщательному анализу. Они неоднократно анализировали мотивы и причины, идейные и иные, мучительного поиска президентом США в годы Первой мировой войны той формулы, которая позволила бы примирить, найти органичное сочетание, казалось бы, противоборствующих идей национального самоопределения народов и сохранения территориальной целостности многонациональных государств. Зрелые размышления заставили президента быть исключительно осторожным в использовании принципа “самоопределения”; он не считал его единственно верным, применимым для всех народов при определении ими своей судьбы[3]. В знаменитых “14 пунктах” американский мыслитель лишь дважды применительно в Австро-Венгрии (пункт 10) и Оттоманской империи (пункт 12) — говорил даже не о самоопределении, а о возможности предоставления входившим в их состав народам “возможности автономного развития”. Зато в пункте 14 о Лиге наций было четко заявлено, что ее создание преследует цель “политической независимости и территориальной неприкосновенности как великих, так и малых государств».

В знаменитом пункте 6 мысль о “самоопределении» входивших в состав бывшей Российской империи народов даже не прозвучала[4]. Наоборот, президент в самых общих выражениях обещал защищать целостность России. Думается, в позиции Вильсона идеальные моменты удачно сочетались с практическими. Его беспокоили доктрины и практика удержавшихся у власти, начавших неординарный социальный эксперимент, выводивших страну из войны большевиков; разгоравшаяся в России Гражданская война. Не были забыты и традиции русско-американской дружбы со времен Войны США за независимость. Будучи и прагматиком тоже, президент осознавал, что дробление таких, как Россия, больших многонациональных государств несло в себе огромную угрозу и вызов. Их “атомизация” оживляла межэтнические конфликты, создавала не самодостаточные с экономической и военно-политической точек зрения, искавшие покровительства разных великих держав малые, нередко враждовавшие между собой республики. Это в свою очередь открывало пути отката Европы к той, пусть и в реформированном виде, блоковой системе, которая в 1914 г. уже столкнула человечество в пропасть глобальной войны.

Между тем задуманный Вильсоном стабильный, либеральный миропорядок и должен был стать гарантией невозвращения к разговору “августовских пушек”. В идеале стержнем его должен был стать “клуб” великих демократических держав — США, Франция, Великобритания, Италия и, возможно, Россия, — поддерживаемый разделяющими их идеалы суверенными, способными проводить независимую внешнюю политику государствами. Против такого союза свободных народов, объединяющей основой которого должна была стать Лига наций, не смог бы устоять ни один одержимый манией захватов и мирового величия агрессор.

Развитие в 1918 г. наложившихся на продолжение Первой мировой войны страшных событий Гражданской войны, полыхавшей на огромной территории бывшей Российской империи, не могло не заставить Вильсона вновь и вновь соизмерять свои идейные конструкции с реальным положением вещей. Добавим к этому тот важный момент, что знание главой Белого дома “русской темы” все же желало оставлять лучшего. Русский поверенный в делах в Великобритании К.Д. Набоков вполне трезво оценивал его в феврале 1918 г.: «Ни о России, ни о ее истории и психологии он понятия не имеет, добросовестно считает, что “революция должна завершиться», и что помощь всем тем, кто борется против большевиков, есть поддержка “реакции” в смысле возвращения к старому порядку. Убедить его нельзя»[5].

К тому же в своих поисках Вильсон был не один, испытывая весьма сильное давление со стороны немногих близких советников. Последние активизировались в преддверии неизбежного победоносного завершения Первой мировой войны и подведения ее итогов на мирной конференции. С одной стороны, Э. Хауз в сентябре 1918 г., мотивируя свои предложения опасениями утверждения в России военной диктатуры, хотел бы видеть Сибирь независимой республикой, а европейскую Россию — поделенной на три части. Его мысль работала в том же направлении, что и у либеральных журналистов У. Липпмана и Ф. Кобба — этих неформальных советников Вильсона и его ближайшего окружения. В написанном в октябре 1918 г. комментарии к “14 пунктам» проводилась идея о том, что единого русского государства более не существует и что свою политику США следует строить, учитывая факт его распада. Подобные советы вызывали у президента мучительные колебания. Вильсон выдал их в письме госсекретарю США Р. Лансингу 20 ноября 1918 г., размышляя о том, в какое кресло следует посадить Россию на будущей мирной конференции, или стоит оставить его вакантным: “Осуществимо ли, с точки зрения нынешнего, по крайней мере, временного расчленения России, на пять частей – Финляндию, Балтийские провинции, европейскую Россию, Сибирь, Украину — дать России представительство за столом мирных переговоров?”[6]

Не в пример Э. Хаузу, госсекретарь Р. Лансинг отстаивал ту точку зрения, что уничтожение одного из двух наиболее опасных врагов западных демократий, большевизма, предполагало поддержку русских национальных сил, на знаменах которых был написан лозунг “единой и неделимой” России. Своими соображениями он делился с патроном в конце ноября, настаивая на том, что “США должны настаивать на рассмотрении русского вопроса как части более широких, а не отдельно взятых проблем, проистекающих из того положения, которое на поверку может оказаться по большей части временной дезинтеграцией”. Причем глава госдепа считал 21 ноября 1919 г., что в преддверии мирной конференции с решением сложного “русского вопроса” и изложением своей позиции по нему более тянуть было невозможно[7].

Не исключено, что, высказывая эту точку зрения, госсекретарь чувствовал намерение президента сохранять надежду на то, что после войны Россия должна предстать перед миром либеральной и нерасчлененной. Об этом говорило содержание его ответных посланий на рассуждения Э. Хауза, У. Липпмана и Ф. Кобба. В документе, датированном 30 октября 1918 г., глава Белого дома высказывал мысль, что появление на предстоящей мирной конференции представителей “не осознавших свои интересы национальностей” было бы “крайне нежелательным”[8].

Полные сомнений размышления президента США по вопросу “национальностей” в России не остались незамеченными отечественными дипломатами. Российский посол в Вашингтоне в критический момент завершения Первой мировой войны, наставляя парижского коллегу, выражал осторожный оптимизм. Но указывал, что стремительное развитие событий делает невозможным что-либо предрешать или загадывать на будущее. “В настоящем бешеном темпе событий, когда нет возможности предвидеть даже общие контуры той конъюнктуры, в которой будет проходить конкретное разрешение вопросов, нельзя серьезно говорить о деталях, — писал Бахметев Маклакову 21 октября 1918 г. — Что касается того смысла, который Америка вкладывает в заверения о территориальной неприкосновенности России, в частности Балтийских провинций, Литвы, Белоруссии и прочих, то я склонен думать во всех этих вопросах у Американского Правительства нет сколь-нибудь устоявшегося мнения и что практическое разрешение этого в будущем представляется им пока в виде применения к ряду конкретных задач основных постулатов. Несомненно в этой концепции много наивного догматизма”.

Иными словами, мысль лидера американской демократии могла приобрести разную направленность в зависимости от конкретного положения на момент работы мирной конференции: “Я боюсь, однако, касаться теперь этих вопросов, т.к. конструкция их для нас в настоящий момент будет протекать в значительно менее благоприятных условиях… вся надежда на то, чтобы ко времени, когда политические вопросы станут на очередь, имелось в России ядро здоровой и прочной государственности, могущее говорить от имени и в защиту интересов нации”[9].

Речь шла о том, что на момент написания послания созданное в конце сентября Временное всероссийское правительство (Директория) во главе с эсером Н.Д. Авксентьевым было слабым, ему еще предстояло доказать свою дееспособность. Забегая вперед, скажем: сделать этого правительство не успело. Приведший к власти А.В. Колчака 18 ноября переворот смешал все карты. Маклаков, видевший негативную реакцию на произошедшее западных правительств, был откровенен: “События в Омске, конечно, задержат официальное признание власти”[10]. Русские дипломаты понимали, что сложнейший национальный вопрос оказался вплетенным в тугой клубок проблем, которые придется решать “белому делу” на мирной конференции, а именно: участия в ней русских представителей, признания Омского правительства, интервенции и помощи западных держав, учета интересов России при заключении мира с Германией.

После завершения Первой мировой войны белому движению, считавшему себя наследником той России, которая внесла самый весомый вклад в победу союзников, продолжавшему сражаться вместе с ними против большевиков и не принявшему позорного Брест-Литовского мира, свое полноправное участие в мирной конференции казалось естественным. Для этого съехавшиеся в Париж русские дипломаты, политики, военные, представители общественности в конце 1918 г. образовали Русское политическое совещание (РПС). В январе 1919 г. для непосредственной работы на заседаниях в Версале была определена Русская политическая делегация во глава с князем Г.Е. Львовым (бывшим председателем Временного правительства). В состав делегации вошли также министр иностранных дел Омского и Екатеринодарского правительств С.Д. Сазонов, В.А. Маклаков, председатель Временного правительства Северной области Н.В. Чайковский[11].

Однако западные политики судили по-иному. Русских на конференцию не пустили, оставив в роли неформальных советников. Причем важным аргументом в пользу подобного подхода стало именно отсутствие того единого государства, интересы которого русская делегация собиралась представлять. Русские платили за пренебрежение западных партнеров взаимностью, жестко оценивая принимавшиеся в Версале решения.

Поиски ведущими политиками держав-победительниц подходов к архисложному “русскому вопросу” были крайне затруднены. Над ними довлело понимание той истины, что избранный ими полгода назад силовой путь решения “русской проблемы” следовало серьезно корректировать. Интервенция — по разным причинам, о которых много написано — выдыхалась, поддержка белых сил оказалась неэффективной, они не победили. С другой стороны, в вихре Гражданской войны в этой непонятной России западным политикам сложно было уследить за динамикой борьбы даже основных игроков (большевики, белые, возникшие на окраинах бывшей Российской империи национальные республики). Газета “Нью-Йорк таймс” 10 февраля 1920 г. насчитала на территории бывшей Российской империи “что-то около 17 так называемых» правительств, требовавших признания своей независимости державами[12]. Самую активную позицию в пользу такого решения заняли приславшие в Париж свои делегации правительства Азербайджана, Грузии, Северного Кавказа, Эстонии, Латвии, Литвы и Украины. Угроза выглядела вполне реальной. С.Д. Сазонов 21 марта 1919 г. вынужден был признать: “Продолжение русской разрухи в период переустройства международной обстановки создает настолько благоприятные условия для сепаратистских стремлений иногородних национальностей России, что приходится серьезно считаться с возможностью хотя бы для некоторых из них добиться ныне же признания их независимости со стороны союзников”[13]. Добавим, что независимость Польши была для западноевропейских стран и США фактом очевидным. Финляндии — для Франции и Великобритании предрешенной, Вашингтон дрейфовал в том же направлении.

Учитывая крайний динамизм, нестабильность положения дел в России, вильсоновские советники продолжали размышлять над больной для нее темой “национальностей”. Департамент территориальной, экономической и политической разведки, ядро которого составляла группа “Инквайри» и работа координировалась Э. Хаузом, в январе 1919 г. составил документ, предлагавший, казалось, очевидную альтернативу. В случае воссоздания “истинно демократической России» предполагалось сохранение в ее составе Балтийских провинций и Украины. Однако, сохранение власти большевиков не оставляло иного выбора, “кроме признания независимости и проведения границ всех нерусских национальностей, о которых идет речь»[14]. Сохраняя свои предпочтения, Вильсон определенного, устоявшегося мнения на начало мирной конференции в Париже не высказал. Ей предстояло стать и для президента США, и для других лидеров западных стран в известном смысле лабораторией “русской политики”. Возможности этой политики предстали в виде нескольких альтернатив. И они “перебирались” одна за другой; не сработавшие временно откладывались в сторону или отбрасывались. Первый вариант — диалог с большевиками, которые, казалось, все крепче “держались в седле”, доказали свою состоятельность. Исходившее от Д. Ллойд Джорджа и Вильсона 22 января 1919 г. предложение о созыве конференции на Принцевых островах для обсуждения возможностей прекращения Гражданской войны в России “потянуло” национальную проблему, во многом отразив и линию британской политики в этом вопросе, и амплитуду вильсоновских колебаний в нем. Лидеры США и Великобритании обращались ко всем de facto правительствам на территории бывшей Российской империи.

Реакция белого движения была предсказуемой и крайне негативной (заявление от 12 февраля на имя Генерального секретариата мирной конференции от правительств Сибири, Севера и Юга России). У большинства национальных правительств вильсоновская инициатива понимания также не встретила. Делегации Грузии, Латвии, Эстонии заявили о своем праве на независимость; представители Украинской республики выдвинули нереальные условия, равносильные отказу. В.А. Маклаков, воодушевленный провалом Принкипского проекта, констатировал: “За посылку своих представителей на Принцевы острова высказались только большевики, а также эстонцы”[15].

Для белого движения Принкипская история стала не первым предупреждением, сколь широко будут использовать для давления на них западные партнеры тему “национальностей”. “Либеральная политика» по отношению к ним называлась державами неотъемлемым принципом устройства той будущей демократической России, ради создания которой Запад был бы готов поддерживать русские небольшевистские силы. Причем Великобритания и Франция применительно к народам отдельных частей России доводили идею самоопределения до признания независимости.

Опытные белые дипломаты и военные, вроде начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерала М.К. Дитерихса, за благородными словами о “самоопределении”, “независимости”, “демократии» усматривали очевидное “стремление иных европейских стран как можно скорее расчленить Россию”[16]. Как считал не назвавший себя автор секретной записки “Краткий обзор Политических течений в Западной Европе к 1 мая 1919 г. в период после подписания Перемирия», зарегистрированной в Центральном разведывательном отделении (в г. Омске), эта идея стала стратегической линией поведения Европы в “русском вопросе». “Как французы, так и англичане поддерживают и признают все откалывающиеся и “самоопределяющиеся” народности — поляков, украинцев, литовцев, латышей, грузин и пр. Это делается под видом их организации для борьбы с русским большевизмом, хотя их скрытый план заключается в насаждении ячеек им симпатизирующих, которые могут быть полезны им по водворении в России порядка”, — говорилось в документе[17].

По существу, западноевропейские политики задумывали окружение будущей России, стань она “белой” или “красной”, поясом государств, которые можно было бы в будущем использовать против нее. К тому же новоиспеченные республики намеревались усилиться за счет приобретения земель бывшей Российской империи. После встречи с министром иностранных дел Франции В.А. Маклаков докладывал в Омск 2 февраля 1919 г.: “В пользу отторжения Бессарабии ведется путем печати и всякого иного воздействия на политические круги и общественное мнение интрига Румынского правительства. Поляки агитируют в смысле приобретения на началах федерации Литвы, части Белоруссии, населенной католиками и всей восточной Галиции. Положение Кавказа для меня недостаточно ясно, но с этой стороны нам может угрожать опасное осложнение”. «Финны добиваются выхода к Ледовитому океану в смысле присоединения Печенги, что представляется мне недопустимым. “Самоопределение” Карелов скрывает претензии на части Олонецкий и Архангельской Губернии», — подхватывал и развивал эту мысль позднее С.Д. Сазонов[18].

В отличие от западноевропейских коллег, линия которых отличалась известной определенностью, Вильсон больше размышлял, сомневался. И все же идеи создания по периметру границ России пояса формально независимых и враждебных ей малых государств, удовлетворения за ее счет территориальных амбиций Польши и Румынии заокеанскому лидеру были чужды. Все это никак не вписывалось в ту модель послевоенного мироустройства, осуществления которого Вильсон — отметим, крайне неудачно – добивался в Версале. К тому же для президента США не было секретом, что поводырями сопредельных с Россией республик в будущем выступят прежде всего Великобритания и Франция, а не Соединенные Штаты.

То, о чем думали глава американской делегации и ее члены, белым дипломатам становилось известно из неформальных, закулисных контактов с ними. В частности, с главой Военно-торгового управления Вэнсом Мак-Кормиком, который с апреля 1919 г., после неудачи попыток завязать диалог с большевиками, проявлял наибольший интерес к решению “русского вопроса”, оттеснив с первых ролей озабоченного другими проблемами Э. Хауза. Отрывочные данные позволяют утверждать, что для русских политиков в Париже линия американцев выгодно отличалась от позиции их европейских коллег. Встречи с заокеанскими дипломатами позволили С.Д. Сазонову информировать Омск 29 июня 1919 г.: “Доверительно с Американского Правительства получено… (пропуск слова. — С.Л.) устное касающееся национальностей. Американское Правительство понимает в смысле утверждения принципа русского единства. Автономия национальностей замышляется везде кроме Российского Государства без нарушения суверенитета России»[19].

Со своей стороны, отвечая на вызовы, РПС стало тем мозговым центром, где, исходя из понимания белыми дипломатами национальных интересов России, разрабатывались проблемы ее роли в послевоенном мире, отношений с сопредельными государствами и их территориальным претензиям, разграничения полномочий центра и автономий. Эти теоретические поиски лежали в основе многочисленных документов, обращенных к руководящим органам Мирной конференции: с принципиальной постановкой вопроса о будущем национальностей в России (от 9 марта); по вопросам финскому, польскому, прибалтийскому, украинскому, бессарабскому, мирных договоров с Германией и Австро-Венгрией, и другим.

Дискуссия вокруг документов выявила весьма серьезные расхождения позиций лидеров РПС, Омского и Екатеринодарского правительств о том, сколь велики могут быть уступки в вопросе о самоопределении требовавшим его правительствам. Наибольшей либеральностью отличались взгляды “парижан”, лучше других чувствовавших нерв союзнической дипломатии. В упоминавшемся документе от 9 марта о “национальностях”, за великими державами признавалось право временно признать созданные этими национальностями власти, “поскольку эти власти воодушевлены демократическими принципами и имеют поддержку населения”[20].

Омское правительство подобные допущения не устроили. Оно предлагало не предрешать будущего устройства России и отказаться от любых обязывающих документов с державами и лидерами национальных движений и республик. Управляющий МИД И.И. Сукин (думается, не без санкции “сверху”) устроил Парижу выволочку: “Заявление по столь важному вопросу требовало конечно предварительных сношений. Оно вызвало здесь смущение, т.к. указание на желательность поддержки существующих национальных правительств может в последствии послужить причиной затруднений. Ко времени освобождения России может оказаться на лицо ряд национальных правительств фактически укоренившихся с нашего же согласия… Заявление Совещания нами здесь не будет опубликовано и надеемся не должно привести к необходимости для Правительства высказывать свой взгляд по этому вопросу”[21]. Как видно из текста, Омск неуклонно отстаивал свое верховенство в белом движении. Самую же бескомпромиссную позицию занимали на Юге России. В целом, белое движение видело страну в предвоенных границах, за исключением этнографической Польши и Финляндии, — при определенных стратегических гарантиях со стороны последней.

И все же, в условиях давления военных обстоятельств, настойчивости западных партнеров, теоретически вариант серьезных уступок Западу и национальным правительствам белым движением рассматривался. Об этом говорил проект документа, находящийся в бумагах внешнеполитического ведомства г. Омска и обращенный к генералу Деникину. Видя главную опасность в разногласиях в стане антибольшевистских сил, документ предлагал ради их объединения временно считаться с “самостоятельностью Эстонии”, “фактическою независимостью Украины», равно как с “установившеюся восточною границею Польши”. Далее следовало признание: “Собирание Руси не может быть делом месяцев. Поэтому считаю временное раздробление единого Российского Государства неизбежным злом». Оно должно исчезнуть с наступлением мира, когда “сильная центральная власть способна обслуживать насущные нужды истосковавшегося населения будет притягивать к себе отпавшие временно части”[22].

Западным партнерам удалось согласовать позиции по отношению к белому движению на пике дипломатических отношений с ним, во время дискуссии о признании Омского правительства в мае — июне 1919 г. Причем в виде компенсации за принятие западноевропейского варианта национально-территориального обустройства земель бывшей Российской империи американцам предлагали фактически сделать любимое детище Вильсона, Лигу наций, посредником в отношениях сопредельных государств с Россией. Эту организацию навязывали в роли инструмента и для решения пограничных споров (с Польшей и Финляндией), и вопроса о существовании независимых Эстонии, Латвии, Литвы. Естественно, что России настоятельно рекомендовалось вступить в Лигу наций[23].

Сообщая условия великих держав в Омск 27 мая, С.Д. Сазонов 3 июня сам предлагал проект ответа. Как и следовало ожидать, вопрос о “национальностях» стал предметом принципиальных разногласий. Дипломат жестко отстаивал суверенитет России. Только Учредительное собрание, по его мнению, вправе решать вопрос об образовании новых государств на входивших в состав Российской империи территориях. Тема границ с сопредельными странами объявлялась предметом двусторонних переговоров России с ними. И только в случае провала таких переговоров предполагалось вмешательство Лиги наций.

В отношении Польши отстаивался принцип обустройства ее границ “по этнографическому принципу». Постольку, поскольку включение в нее литовских, белорусских и украинских земель, где поляки составляли меньшинство, создавало почву для этнических и международных конфликтов. “Независимость Финляндии может быть законно освящена только Учредительным Собранием при обеспечении безопасности России», — писал С.Д. Сазонов. Он полагал, что стратегические гарантии северных рубежей России были необходимы, учитывая сильное германское влияние в Финляндии, близость ее границ к жизненно важным для России портам и транспортным путям, и, главное, Петрограду.

Прибалтийским государствам предлагалась самая широкая автономия в составе демократической России. За подобным решением стояли те соображения, что, даже добившись формальной независимости, эти малые, но занимающие стратегически важные позиции в Европе, республики легко могли стать игрушкой в руках чуждых, даже враждебных России, государств. В уездах Бессарабии с большинством молдавского населения предлагалось провести референдум для определения их желания войти в состав Румынии – при беспристрастном контроле со стороны Лиги наций[24].

Обмен нотами между Омском и великими державами привел лишь к обещанию последних 12 июня распространить на адмирала А.В. Колчака и присоединившихся к нему (т. е. Екатеринодарское и Архангельское правительства) помощь. И не успели газеты информировать читателей об обмене декларациями между Омским правительством и этими державами, как свою негативную реакцию на него выразили делегации республик, добивавшихся в Париже своей независимости от России. Декларация с этим требованием была направлена 18 июня 1919 г. именно президенту США В. Вильсону министром иностранных дел латвийского правительства З. Миеровицем. Документ подписали представители Азербайджана (А. Топчибашев), Эстонии (Д. Поска), Грузии (Н. Чхеидзе), Северного Кавказа (А. Чермоев), Белоруссии (А. Лучкевич) и Украины (Г. Сидоренко)[25].

Президент не ответил. И не только потому, что имел обыкновение подолгу обдумывать сложные дела, “держать паузу”. Он мог высказать собственные мысли в общении совсем не с теми людьми, кому они на самом деле предназначались, или вложить собственные решения в уста подчиненных, тем самым поручив им донести идеи до адресата. К тому же обострявшаяся в США внутриполитическая борьба вокруг вильсоновского курса на самое широкое и активное участие заокеанской республики в решении мировых проблем, Версальского мирного договора, Лиги наций поглощала все помыслы и силы президента. Тема России, исключительно важная сама по себе, все же занимала в его более широкой глобальной стратегии место зависимое. А 2 октября Вильсона, предпринимавшего титанические усилия для разъяснения народу США своей внешнеполитической линии и преодоления республиканской оппозиции, поразил инсульт, физически лишив его возможности продолжать борьбу.

В этих условиях отсутствия лидера “русская политика” США, за которую в первую очередь отвечало внешнеполитическое ведомство, не могла не приобрести известного “госдеповского” оттенка. Между тем, с точки зрения декларативной Р. Лансинг и его занимавшиеся “русским вопросом» подчиненные — советник Ф. Полк, помощник госсекретаря У. Филипс, третий секретарь Б. Лонг — были склонны держаться линии утверждения единства России. В начале октября 1919 г. власти Латвийской республики напомнили Вильсону о своем прошении по поводу признания независимости не только для себя, но и целого ряда республик (Азербайджана, Грузии, Северного Кавказа, Эстонии, Литвы, Белоруссии). На этот раз, 14 октября, ответ государственного департамента последовал. Комментируя его, влиятельнейшая американская газета “New York Times” 10 февраля 1920 г. подчеркнула: документ имел целью рассеять всякие сомнения, что американское правительство последовательно придерживается “принципа единства России” и намеревается отговорить национальные движения от достижения раскольнических целей. В документе, подписанном госсекретарнм Лансингом говорилось: “Вы знаете, что правительство США традиционно относится с симпатией к национальным устремлениям зависимых народов. С другой стороны, было бы неблагоразумно или несправедливо причинять вред процессу создания правового конституционного правительства в России, принципу целостности России в целом”[26].

Другое дело, что Лансинг и его команда не могла переломить сопротивления строптивых (если не враждебных) республиканских конгрессменов, либеральных военных вроде военного министра Н. Бейкера и начальника Генерального штаба Т. Блисса, выступавших за скорейший вывод американских войск из России и фактическое свертывание помощи белым силам, предлагая русскому народу самому решать вопрос, “кто ему милее». В борьбе с большевиками белым приходилось все более рассчитывать на свои, все более иссякавшие, силы. С.Д. Сазонов в сентябре 1919 г. прямо признавал: “Что касается отношения Держав к обособлению разных частей России, то оно в значительной степени зависит от нашего военного положения. При успехах наших армий, представители отдельных областей и народностей встречают у союзников лишь только сдержанный прием, но в противоположных случаях к их домогательствам более прислушиваются”[27]. А военные успехи белого движения к концу года как раз и пошли на убыль.

Несговорчивость дорого ему обошлась. Колчак не был признан, что, по словам В.Н. Чайковского, превратилось “в огромное препятствие на пути государственного строительства России». Наступление Юденича на Петроград, имевшее шансы на успех весной и осенью 1919 г., в немалой степени провалилось из-за отказа финнов и эстонцев серьезно поддержать его. Причем, как казалось белым, американцы в ряду союзников были как раз той силой, которая могла помочь им найти приемлемое решение в отношениях с национальными правительствами и побудить их к совместному выступлению. 15 июля 1919 г. С.Д. Сазонов в послании председателю Совета Министров П.В. Вологодскому сообщил, что американцы подняли вопрос о военной и материальной помощи прибалтийским “национальным образованиям… лишь как частям России». В ответ на признание “верховенства» Омского правительства американцы поставили вопрос о более точном определении русской стороной содержания “будущего автономного строя и установлением соответствующих гарантий”.

Так что придерживаться линии на сохранение целостности России лидеры США собирались совсем не безусловно. Они требовали ясного определения прав национальностей в составе будущего русского государства и заявляли, что будут добиваться их четкого соблюдения. Чтобы “устранить возможные недоразумения и дать удовлетворение неоднократно высказанным и другими союзниками пожеланий”, С.Д. Сазонов формулировал, “что понимается вообще в России под автономным устройством»[28].

Надежда на достижение компромисса между партнерами в антибольшевистской борьбе на Севере России не сбылась. Прибалты и финны отстаивали свое право на независимость и территориальные приращения, русские национальные силы уступать занятые позиции тоже не хотели. После завершения очередного этапа бесплодных переговоров Сазонов с горечью констатировал 29 июля 1919 г.: “Державы скорее старались склонить нас к уступчивости в отношении финляндских политических требований». Русские в Париже вполне осознавали крайний прагматизм политики союзников, никаких иллюзий не питали и призывали Омск не поддаваться гипнозу сладких заверений и действовать соответственно. С.Д. Сазонов в начале июня делился сомнениями: “…Несмотря на действительно замечаемый в последнее время поворот союзников в нашу сторону, все же нельзя переоценивать оказываемую ими нам поддержку и придавать чрезмерное значение заверениям некоторых представителей в Омске”[29].

Подлинные мотивы западных политиков, прикрытые густой завесой слов о “реакционности” белых правительств и возможном восстановлении в России в случае их победы режима, подобного свергнутому в феврале 1917 г., были для русских политиков и дипломатов очевидными. О них ярко и емко сказал белый генерал В.Г. Болдырев: “Я убеждаюсь все больше и больше, что возрождения и объединения России прежде всего и больше всего не хотят союзники. Собирать и укреплять раздробленного на части 180 милионного колоса, бывшего в течение стольких веков пугалом Европы, силами и средствами той же Европы, — шальная мысль, которая могла родиться только в сознании оглушенной революцией русской интеллигенции”[30]. Возрождение сильной России любой политической ориентации воспринималось западными партнерами как противоречащее интересам их стран.

Тогда становится понятным, почему на планах развития интервенции был “поставлен крест”. Мнение русского национального движения, отвергавшего рискованные варианты польского и финского вторжения, лапидарно выразил А.И. Деникин: “Территория России может и должна быть освобождена исключительно русскими же, при содействии Союзных Держав». Предлагалось скоординированное наступление против большевиков русских национальных сил вместе с польскими, румынскими, эстонскими войсками, при руководстве специально созданного военного органа при Верховном военном Совете Союзников (нечто подобное предлагал маршал Ф. Фош)[31].

Отказав белому движению в поддержке, финны, прибалты нашли других партнеров — “покладистых” большевиков, готовых идти на “на мировую». Все предупреждения белых были отброшены. Между тем не слишком прозорливая политика, прежде всего лидеров европейских держав и следовавших в ее фарватере пограничных с Россией государств, была оценена по достоинству А.В. Колчаком: “Моя точка зрения на польский вопрос та же, что и на финляндский… Тенденция новых государственных организаций, возникших за счет России, использовать тяжелые условия, в которых мы находимся, мне понятны, но удовлетворять аппетиты создавшихся за счет России и руками союзников за письменным столом в Версале я не могу и не буду». А дальше — не угроза, а предупреждение: “Если новые государства не понимают своего положения, тем хуже для них”[32]. Ибо оставались они один на один с большевиками. А финская, прибалтийская, польская проблемы были ими не решены, а отложены. Каким образом накануне Второй мировой войны они решались Советским руководством, известно.

Постигшие “белое дело” осенью 1919 г. поражения, сворачивание интервенции, мощная изоляционистская оппозиция В. Вильсону в США, остановившая его начинания, по существу оставляли западноевропейским державам единственный вариант “русской политики”. 28 ноября 1919 г. С.Д. Сазонов констатировал, что намечается «возвращение к возбужденной уже раз мысли о привлечении к общей борьбе против большевиков всех возникших на окраинах России государственных образований, и создания из них не только “санитарного кордона” для ограждения Западной Европы от большевистской заразы, но тесного кольца для наступательных действий против советской России». Дипломат предвосхищал поворот, наиболее ярко обозначившийся на лондонской конференции премьеров (середина декабря 1919 г.)[33].

Проигравшие открытое сражение за Россию, белые дипломаты считали “версальскую лабораторию» “русской политики» не сработавшей, и предрекали, что никакие блокады, “санитарные кордоны” против большевиков, их дипломатическое непризнание не дадут результата. И главное сомнение выразил Б.А. Бахметев. Он предупреждал, что окружение Советской России поясом враждебных государств лишь сплотит граждан вне зависимости от политических убеждений и усилит большевистский режим. “Большевики выиграют с точки зрения ближайшей и стратегической перспективы». Следствие: “агония” большевистского режима продлится десятилетия, во внешней политике Россия переживет “возрождение империалистических устремлений”[34]. Учитывая приобретавшее долговременный характер взаимодействие большевиков с Германией, близорукость не оценивших в должной мере этой угрозы лидеров демократических государств, новая война стала неизбежной. Прогноз от 3 марта 1919 г. видного русского политика М.В. Челнокова звучал пророчески: “Союзники не понимают, что война продолжается что в этой войне Германия и большевики естественные союзники, что попустительство большевиков приведет к войне Германии в союзе с большевиками против Франции, которая и будет раздавлена, ибо Англия и Вильсон не успеют помочь»[35].

В “темном царстве” западноевропейской политики, по мнению “белого дела” сдававшей принципиальные антибольшевистские позиции, точка зрения вашингтонской администрации выглядела “лучом света”. 19 февраля 1919 г. Б.А. Бахметев доносил В.А. Маклакову:

Благоприятная в смысле единства России точка зрения прочно усвоена Американским Правительством и мы вполне можем надеяться на поддержку Америки перед союзниками в конкретных случаях. На днях Министр Иностранных Дел публично высказался по вопросу при посещении еврейской делегации, искавшей защиту против погромов Украине. Своим ответом связав защиту евреев с восстановлением государственности на юго-западе России, Лансинг сказал, что поскольку речь идет о признании правительственной власти в Украине таковая может быть лишь всероссийской, т.к. он не хочет видеть Россию раздробленной.

Из продолжительного и откровенного разговора с Лонгом я вновь убедился, что последние неуспехи национального движения не меняют основных принципов, усвоенных американцами отношении России. Американцы понимают намерения большевиков путем решительных военных успехов повернуть общественное мнение Европы и склонить европейских политических деятелей к переговорам. Однако, такой оппортунистической политике американцы противопоставляют политику принципов, не позволяющую в зависимости от успехов искать сотрудничества с группами, направление и деятельность которых является разрушительными и преступными…

Отмечено неблагоприятное впечатление от речи Ллойд-Джорджа 17 ноября в части, где Премьер указал на опасность для Англии единой России. Это укрепляет американцев в смысле об отсутствии единства целей и побуждений с союзниками и неизбежность для Америки независимой политики в отношении России[36].

Выступления по “частным» случаям, об одном из которых доносил Б.А. Бахметев, претворяли историческую ноту госсекретаря США Б. Колби от 2 августа 1920 г., утверждавшую линию поддержки администрацией В. Вильсона территориальной целостности России. Отметим в связи с этим, что русское посольство и его глава не оставались сторонним наблюдателем подготовки документа, всячески подталкивая удачное решение: “Со своей стороны я стараюсь вызвать определенное заявление в этом смысле равно как и в отношении единства России», — сообщал посол США в приведенном выше послании[37].

Вера в великое будущее России белых дипломатов не покидала. 16 февраля 1919 г. К.Д. Набоков сообщал о разговоре с одним из заокеанских политиков: “Не думайте, сказал я одному из приближенных Вильсона, что во Дворец Лиги Наций, который Вы строите, войдет Россия ослепленная и на костылях. Она придет тогда, когда Вы перестанете строить Балтийские федерации, независимые Украины, Грузии и Литвы и Великую Польшу – иными словами, дробить ее живое тело”[38].