Вклад Теодора Рузвельта в заключение портсмутского мирного договора 1905 г. между Россией и Японией*

Ричард Пайпс (США)

Пайпс Ричард — заслуженный профессор (Frank B. Baird Jr. Professor of History Emeritus). Гарвардской университет, США.

29 августа 1905 г. в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир, после трех недель изнурительных, чуть было не прервавшихся переговоров о мире между Россией и Японией обе стороны неожиданно достигли соглашения о прекращении войны. Позднее в тот же день два полномочных представителя от России, Сергей Юльевич Витте и Роман Романович Розен, обратились с письмом к президенту Теодору Рузвельту, в котором, поблагодарив его за участие в качестве посредника, предсказали: “История вознаградит Вас славой великодушного инициатора этих переговоров, которые сейчас увенчаются установлением мира, почетного для обеих сторон”[1]. Комитет Нобелевской премии мира согласился с этой оценкой, присудив президенту США в следующем году награду за “большой вклад в прекращение кровавой войны, которая велась недавно между великими мировыми державами, Японией и Россией”.

Увы, история — или, скорее, историки — имеют короткую память, особенно, когда факты входят в противоречие с национальными или общественными интересами. Выдающийся вклад Теодора Рузвельта в окончание войны не был оценен должным образом, особенно в российской историографии. В конце сталинского периода, когда советское мышление было обусловлено навязчивым антиамериканизмом, роль США в русско-японской войне рассматривалась как основанный на “дипломатическом шантаже” “образчик политического лицемерия”, целью которого было обеспечить гегемонию Америки на Дальнем Востоке[2]. Но даже в более спокойные периоды русской истории роль США не была должным образом оценена. Приведу всего лишь несколько примеров. В книге по истории русско-японской войны Б.А. Апушкина, первоначально опубликованной в 1910 г., имя Теодора Рузвельта даже не упоминается. То же самое относится и к работе А.А. Свечина, участника конфликта и военного историка, впервые опубликованной в 1907 г.[3] Советский историк Л.Н. Кутаков писал в 1961 г., что Рузвельт отчаянно хотел избежать срыва переговоров в Портсмуте, поскольку он опасался, что в случае продолжения войны Япония будет разбита[4]. Два российских историка последнего поколения, Вячеслав и Лариса Шацилло, упоминают Теодора Рузвельта, но изображают его в крайне невыгодном свете, утверждая, — с искажением источников, — что его главный интерес заключался в затягивании войны в целях расширения влияния США на Дальнем Востоке[5]. Удивительно, но даже Витте, который, как свидетельствует его телеграмма от 29 августа 1905 г. хорошо понимал роль Теодора Рузвельта в окончании войны, в своих мемуарах недооценивает вклад президента и подчеркивает его прояпонские симпатии. Видимо, Россия, крупнейшая империя в мире, уже испытала всю меру унижения, проиграв войну небольшой державе-парвеню, чтобы еще приписывать Америке избавление от этого унижения.

Для непредвзятого наблюдателя Теодор Рузвельт внес решающий вклад в окончание русско-японской войны и успех побежденной России, которой удалось заключить мир на выгодных условиях. Он добился этого, во-первых, предложив обеим сторонам площадку для переговоров, не вынуждающую к потере лица, а во-вторых, оказав сильное давление на обе стороны для достижения компромисса. Если бы не он, переговоры в Портсмуте, вероятно, потерпели бы неудачу, и война бы продолжалась в течение еще многих месяцев.

Заинтересованность Т. Рузвельта в окончании русско-японской войны была отчасти политической и отчасти коммерческой.

Во второй половине XIX в. влияние Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе заметно возросло в силу приобретения Гавайев и Филиппин, быстрого развития западного побережья, расширения торговли с Дальним Востоком и строительства Панамского канала[6]. Рузвельт был настолько впечатлен развитием американского Запада, что в июне 1905 г. предсказывал в частном письме, что будущее Америки будет скорее определяться ее позициями на Дальнем Востоке, чем в Европе[7]. Это видение заставило его опасаться гегемонии какой-либо одной иностранной державы на Дальнем Востоке. Если он и был в какой-то степени в начале русско-японского конфликта настроен несколько более прояпонски, чем пророссийски, так это потому, что Япония казалась ему меньшей угрозой американским интересам, чем Россия, страна с неограниченными человеческими и материальными ресурсами и сильными империалистическими традициями. Он не любил российский деспотический режим, российскую “лживость”, плохое обращение с евреями и практику монополизации торговли в районах, находящихся под контролем России.

Тем не менее его японские симпатии были омрачены страхом, что однажды Япония достаточно усилится, чтобы представлять собой угрозу для Соединенных Штатов и белой расы в целом[8]. Президент боялся, что Япония будет выталкивать Россию из Восточной Азии и господствовать на Дальнем Востоке. Рузвельт писал в своей автобиографии:

Россия, несмотря на свою гигантскую силу, на мой взгляд, была обречена потерять даже больше того, что она уже потеряла, если бы борьба затянулась. Я считал вероятным, что России не удалось бы защитить Восточную Сибирь и Северную Маньчжурию с большим успехом, чем Южную Маньчжурию и Корею. Если бы война продолжилась, я был бы склонен думать, что Россию вытеснили бы на запад от Байкала[9].

В идеале, таким образом, Теодор Рузвельт хотел, чтобы на Дальнем Востоке поддерживался баланс сил между Россией и Японией, и обе страны сдерживали бы друг друга, не позволяя одной слишком усилиться. Здесь крылась логика его вмешательства в войну, и это ясно отвечало интересам России.

Каждая великая европейская держава имела свои интересы, которые в целом были скорее связаны с собственным континентом. Этим они отличались от Соединенных Штатов, чьи интересы носили, в свою очередь, более глобальный характер. Великобритания, рассматривавшая Россию как своего главного конкурента, заняла решительную прояпонскую позицию, закрепив ее союзническим договором в январе 1902 г., который был возобновлен три года спустя. С другой стороны, Франция, полагавшаяся на Россию как на своего главного союзника против Германии, выступала отчетливо пророссийски. Германия, стремясь ослабить военное присутствие России на ее восточных границах, поддерживала российские дальневосточные амбиции. Эти факторы убедили С.Ю. Витте принять американское, а не французское предложение о посредничестве, с тем чтобы, как он выражался, “устраниться от интриг европейских держав”[10].

Как известно, в войне, которая началась с внезапного нападения Японии на Порт-Артур, русские терпели поражение за поражением на суше и на море: они были разбиты на р. Ялу, проиграли под Ляояном и Мукденом и, в конце концов, сокрушены в Цусимском проливе. Несмотря на все эти бедствия, они, казалось, не торопились искать мира, что было связано с двумя причинами. Во-первых, российская стратегия предусматривала отступление до Харбина, где с течением времени царские генералы рассчитывали собрать большие силы, чем были в распоряжении японцев, которые, продвигаясь все дальше в глубь Маньчжурии, отдалились бы от своей главной базы. После этого русская армия перешла бы в наступление. Действительно, в августе 1905 г., когда мирные переговоры уже велись, Россия сосредоточила в Маньчжурии армию численностью 446 тыс. против 337 тыс. японских солдат[11], причем переброска войск продолжалась. Во-вторых, беззаботность русского командования была вызвана тем, что Маньчжурия — главный театр военных действий — располагалась далеко от собственно России, и, следовательно, не считалась жизненно важным регионом. Главнокомандующий русской армией на Дальнем Востоке генерал А.Н. Куропаткин, составляя список приоритетов безопасности России, лишь в самом конце его поместил интересы в Маньчжурии и Корее[12]. Российская общественность чересчур не тревожилась из-за войны, которая шла столь далеко от дома и на чужой территории, хотя новости о поражениях армии и флота, конечно, имели резонанс во всей империи. Навязчивая озабоченность царя честью и целостностью державы стала главным фактором, из-за которого Россия сопротивлялась прекращению войны.

Тем не менее в конечном итоге именно внутриполитическая ситуация — нарастающая волна гражданских беспорядков, которые к 1905 г. обрели черты полномасштабной революции, — склонила царский режим к поискам мира. Эти волнения не были вызваны войной: сельские мятежи и становление агрессивного либерального движения восходят к 1902 г., однако именно неудачная война разожгла революционные страсти. В январе 1905 г., через несколько дней после капитуляции Порт-Артура, в С.-Петербурге произошли печально известные события “кровавого воскресенья”: войска открыли огонь по мирной демонстрации рабочих, которые пришли к императорскому дворцу, чтобы передать петицию, составленную “Союзом Освобождения”. Чем дольше длилась война и больше солдат направляли в Маньчжурию, тем труднее властям было справляться с беспорядками.

Как ни парадоксально, японцы, бесспорные победители на поле боя, скорее стремились к миру, чем их терпящий неудачи противник. Они хорошо знали, что им не хватало ни человеческих, ни материальных ресурсов для ведения затяжных конфликтов: советники императора, принявшие вместе с ним 4 февраля 1904 г. решение о начале войны, были единодушны в мнении, что столкновение должно быть непродолжительным, “потому что Россия с ее огромными ресурсами всегда сможет выиграть длительную войну”[13]. На самом деле, Япония начала испытывать нехватку квалифицированной рабочей силы по истечении нескольких месяцев после начала войны. Военные расходы в течение полутора лет ведения боевых действий в семь раз превзошли доходы государства за 1903 г. Четыре пятых этих расходов были профинансированы за счет кредитов, половина из которых размещалась за рубежом. Всего военные расходы составили 1,7 млрд иен или 850 млн долларов США. Чтобы получить дополнительные доходы, правительство повысило налоги на наследство, доходы, землю, обложило акцизами алкогольные напитки и даже трамвайные билеты. Примерно одна пятая часть мужской рабочей силы была либо призвана в армию, либо переброшена в военную промышленность[14]. Из-за строжайшей цензуры японская общественность не подозревала о всей тяжести того бремени, которым война легла на экономику страны, однако правительство полностью осознавало и, следовательно, стремилось к миру.

Первые мирные инициативы с обеих сторон прозвучали в марте 1905 г. после решающей битвы за Мукден (23 февраля – 10 марта 1905 г.). Японцы выиграли сражение, но понесли тяжелые потери и почувствовали нехватку боеприпасов, что не позволило им преследовать противника. Мукден стал последней крупной сухопутной битвой этой войны. Начался зондаж мирных переговоров. Первый шаг был сделан 8 марта 1905 г., когда японский военный министр, генерал-лейтенант Тэраути Масатакэ попросил американского посла, которого он встретил на обеде в честь генерала Артура Макартура (отца Дугласа Макартура), передать президенту Рузвельту “его [Тэраути] личное мнение”, что война должна завершиться[15]. В конце марта Рузвельт встретился с русским послом, графом А.П. Кассини, повторив свой совет, что России следует стремиться к миру. Он советовал не переоценивать значимость потенциальных территориальных потерь, поскольку на протяжении всей своей истории, начиная с Петра Великого, Россия всегда возвращала потерянные земли[16]. (Что подтвердилось, поскольку сорок лет спустя, после того как Соединенные Штаты победили Японию во Второй мировой войне, Россия вновь заняла южный Сахалин, который она сдала согласно мирному договору 1905 г.). 27 марта Рузвельт обратился к послу США в С.-Петербурге Джорджу фон Ленгерке Мейеру, призывая его просить аудиенции у царя, чтобы передать ему готовность президента “использовать свое беспристрастное положение для установления почетного и прочного мира”. Эта аудиенция состоялась 12 апреля. Николай, за которым настроенная на ведение войны до победного конца императрица, по словам Мейера, “следила, как кошка”, был уклончив, ответив лишь, что рад слышать совет президента[17].

Но тремя неделями ранее (21 марта), русский министр иностранных дел, граф Владимир Николаевич Ламсдорф просил посла страны в Париже сообщить министру иностранных дел Франции Теофилю Делькассе, что Россия готова заключить мир при условии, что на переговорах были бы исключены несколько вероятных японских требований. С.-Петербург даже не желал рассматривать возможность территориальных уступок и выплаты компенсаций. Делькассе передал эти сведения японскому послу в Париже, выразив готовность Франции выступить в качестве посредника[18]. Французские посреднические усилия, однако, вскоре прекратились из-за так называемого первого марокканского кризиса, который разразился в конце марта 1905 г. после визита германского кайзера в Танжер и привел к отставке Делькассе 6 июня. В итоге, мирная инициатива перешла к Вашингтону.

18 апреля японцы известили правительство США о российском дипломатическом зондаже. Президент Рузвельт согласился выступить в качестве посредника при условии, что Япония в Маньчжурии обещает соблюдать принцип “открытых дверей”. Когда Япония согласилась на эту просьбу, Рузвельт обязался действовать в качестве посредника. Он поднял вопрос о японских требованиях — уступке Россией Сахалина и выплате компенсации за финансовые расходы на ведение войны, которые Россия категорически отвергала, о чем он знал от французов. Рузвельт напомнил Японии, что если война продолжится еще несколько месяцев, расходы съедят всю ту контрибуцию, которую можно получить от России[19]. Задача, которую, таким образом, взял на себя президент Рузвельт была очень рискованна, так как если бы воюющие стороны продолжили стоять на своем, его предложение доброй воли, скорее всего, провалилось бы и он оказался бы скомпрометирован.

Вскоре произошло событие, которое облегчило задачу Рузвельта: 27–28 мая 1905 г. в Цусимском проливе у берегов Кореи российский Балтийский флот, после плавания через полсвета, был уничтожен японскими кораблями. Это событие заставило обе воюющие стороны смягчить условия заключения мира: Япония достигла всех своих целей, а Россия, ошеломленная неудачами, не могла больше и мечтать об окончательной победе. 31 мая министр иностранных дел Японии барон Комура Ютаро попросил посла в Соединенных Штатах явиться к президенту Рузвельту с просьбой о начале мирных переговоров, но сделать это “исключительно по своему собственному предложению и инициативе”[20], т.е. — предложить России переговоры, но не упоминать, что это делается по указанию Токио.

Рузвельт немедленно связался с американским послом в С.-Петербурге, потребовав от него запросить еще одной аудиенции у Николая II. Посол должен был предупредить царя, что в случае продолжения войны Россия вполне может потерять все свои владения в Восточной Азии. Если царь согласится на переговоры, то президент попытается убедить японцев присоединиться к ним, просто утверждая, что действует по собственной инициативе и не знает о готовности к ним России[21]. После значительных колебаний Николай II высказал Мейеру свое согласие при условии, что его готовность к переговорам будет оставаться в строжайшей тайне и что переговоры будут проходить без посредников. Он решил, что “мир не должен никоим образом, даже на мгновение, подумать, что идея исходит от России”[22]. 8 июня Рузвельт телеграфировал Мейеру о том, что японцы готовы к переговорам. Эти действия Рузвельта заложили фундамент для портсмутских мирных переговоров. Спустя несколько дней после заключения мира Рузвельт писал своему другу: было очевидно, что обе стороны не могли прийти к соглашению без помощи извне, поскольку русские настаивали на том, что не уступят ни пяди русской земли и не заплатят ни одного цента компенсации, тогда как японцы настаивали на территориальных и финансовых уступках[23].

9 июня японцы согласились на прямые переговоры с русскими. Новость была передана прессе на следующий день. Это считалось большой победой Теодора Рузвельта, “который осуществил все по своей собственной инициативе”, потому что как дипломатические, так и журналистские круги расценивали возможность переговоров весьма скептически[24].

Русские избрали основным полномочным представителем С.Ю. Витте, возможно, своего наиболее способного государственного деятеля. Вторым уполномоченным стал дипломат барон Р.Р. Розен. Занимавший долгие годы пост министра финансов, Витте был движущей силой поразительного рывка российской индустриализации, но попал в опалу к царю, не любившему его за нерафинированные манеры и женитьбу на разведенной женщине. Влиятельные придворные и генерал также не любили Витте за противодействие их экспансионистским планам на Дальнем Востоке. Отправленный в отставку в августе 1903 г., Витте не нес никакой прямой ответственности за боевые действия, которые разразились полутора годами спустя, хотя свой вклад в происхождение войны внесла его инициатива строительства Транссибирской железной дороги. Витте был выбран не сразу – Николай поначалу отверг его кандидатуру — и получил назначение полномочным представителем лишь после того, как от него по разным причинам отказались несколько других кандидатов. Барон Розен, вновь назначенный российский посол в США, перед тем служил посланником в Японии. Витте и Розен получили все полномочия заключить мирный договор от лица своего государства.

Витте пишет в своих мемуарах, что прибыл в Соединенные Штаты убежденный, что следует выступать не представителем побежденной страны, но скорее агентом “величайшей империи, у которой приключилась маленькая неприятность”. Затем он поставил задачу, ведя себя “демократично”, завоевать симпатии к России со стороны американского общественного мнения и прессы[25]. Он замечательно преуспел в выполнении этих обеих задач, так что американское мнение, поначалу дружественное к Японии, начало смещаться в сторону поддержки России, что, очевидно, усиливало положение последней на переговорах. Но в этой перемене настроений были задействованы также расовые симпатии, и Витте сознательно играл на них, “напоминая о солидарности белых рас”[26]. В ходе Портсмутских переговоров один американский журналист подошел к Розену, чтобы сказать ему, что когда переговоры только начинались, 90% журналистов были настроены прояпонски и антироссийски, тогда как теперь пропорция стала обратной. Когда Розен спросил, не являлась ли “эта перемена следствием того, что [газетчики] выяснили”, что русские – белые, ответ был: “Да… Так оно, в общем, и есть”[27].

Японскую делегацию возглавлял министр иностранных дел барон Комура Ютаро, который в свое время учился в Гарвардской школе права и лично знал Рузвельта. Вторым полномочным представителем стал японский посланник в Вашингтоне Такахира. Поведение делегации было неизменно корректным, но ее сдержанность и скрытность не способствовали привлечению народных симпатий.

Поначалу предполагалось, что переговоры пройдут в Вашингтоне, но затем они были перенесены в Портсмут, Нью-Гемпшир, чтобы обеспечить участникам большее уединение и покой и одновременно спасти их от столичного летнего зноя. Президент лично в переговорах не участвовал, находясь либо в Белом Доме, либо в своей загородной резиденции в Ойстер-Бэй близ Нью-Йорка. Вели их исключительно Витте и Комура[28], вторые же уполномоченные получали право голоса лишь тогда, когда их спрашивали.

В наши дни, получив назначение, Витте оказался бы в Нью-Гемпшире через день-два. Но столетие назад путешествия занимали больше времени. Витте направился из С.-Петербурга в Париж 19 июля и через неделю (27 июля) сел в Шербуре на борт немецкого парохода “Кайзер Вильгельм Великий” и высадился в Хобокене, Нью-Джерси, 2 августа. Некоторое время он провел в Нью-Йорке. Затем после встречи с президентом Витте остановился в Бостоне, чтобы посетить Гарвард. Оттуда поехал в Портсмут. Обе делегации вместе с внушительным журналистским корпусом были размещены как гости правительства США в гостинице “Wentworth-by-the-Sea”, а сами переговоры проходили на другом берегу реки, на Портсмутской военно-морской верфи. Витте не понравилось размещение, он жаловался на маленькие комнаты, нехватку уединения и еду, от которой болел живот. “Витте все еще нездоров и продолжает обедать в своей комнате. Наши обеды стали малолюдны, ибо многие предпочитают обедать в общей столовой, там интереснее и стол лучше. Нас же кормят довольно однообразно, зато дешево, ибо платит федеральное правительство: [все те же старые устрицы, вездесущая отварная рыба, я уже смертельно устал от жареной баранины и вареных овощей]”, — признался Коростовец в своем дневнике[29].

По соглашению Витте и Комуры, предварительные переговоры начались в 11:00 9 августа. На следующий день Комура предъявил мирные условия своего государства. Витте продолжал вести себя так, будто делал японцу одолжение, обсуждая мир, и отложил в сторону бумагу с этими условиями, даже не посмотрев на них. Двенадцать японских требований включали в себя возмещение Японии военных расходов, уступку Сахалина, “выдачу русских [военных] судов, укрывшихся в нейтральных портах, ограничение морских сил России на Дальнем Востоке”. Ознакомившись с ними, Витте сразу отверг эти четыре требования. Относительно контрибуции, оцененной в 1,2 млрд йен (600 млн долл.), Витте признал, что обычай требует от побежденной державы выплат победителю, но настаивал, что “Россия еще не побеждена, война еще не кончена, и конец ее может быть не похож на ее начало”. Единственно приемлемой выплатой он признал возмещение тех японских расходов, которые были затрачены на перевозку, содержание и лечение русских военнопленных[30]. Вскоре после того как стали известны условия Японии, в ходе частной встречи с членами делегации, Витте так оправдал свой отказ от выплат контрибуции:

[К]онтрибуцию платит страна побежденная, мы же себя таковою не считаем. Контрибуцию платят лишь тогда, когда нельзя избавиться от неприятеля, между тем неприятель находится вне России. Если бы мы потеряли весь Уссурийский край, то и положение не изменилось бы. Деньги дает лишь страна, которая бедна производительными силами, у России же так много ресурсов, что она может продолжать войну. Наконец, если бы понадобилось заплатить контрибуцию, то это было бы легко сделать, ибо все готовы нам дать денег. История показывает, что даже, когда враг был в пределах России, то не считал возможным предъявлять подобное требование[31].

Витте не менее резко отверг требование передачи Японии Сахалина. Этот остров, расположенный на северо-восточной периферии империи, обладал небольшой ценностью и использовался в основном как место каторги, но его уступка, по мнению Витте, стала бы ключевой в признании поражения. На самом деле, в течение июля японцы высадили войска и заняли по сути не защищенный Сахалин, но российская делегация упрямо стояла на том, что он был и остается территорией России. Эти два требования — выплата контрибуции и передача Сахалина — были с начала и до конца скользкой стороной в Портсмутских переговорах и причиной их почти наступившего провала. 14 августа Витте телеграфировал Ламсдорфу, что не ждет заключения мира и что России следует готовиться к “продолжительной, тяжелой войне”, которая потребует иностранных займов, что может оказаться затруднительным[32]. 22 августа Витте получил из С.-Петербурга инструкции, в которых говорилось, что если японцы не уступят по вопросу контрибуции, он должен будет на следующий день остановить переговоры и, известив президента Рузвельта, покинуть Портсмут[33].

Заслуга в том, что переговоры не были прерваны, принадлежит президенту Рузвельту. Он находился в постоянной связи с российской и японской делегациями и предлагал им пути разрешения трудностей. Одним из его агентов стал журналист Дж.К. (“Кэл”) О’Лафлин, установивший в Портсмуте тесные контакты с российской делегацией и державший президента в курсе их мыслей[34].

Рузвельт знал, что мирные переговоры, в которых его престиж был поставлен на карту, колебались на грани провала, и решил вмешаться. Последнее заседание должно было состояться 29 августа: Витте был убежден, что оно не даст плодов и переговоры будет остановлены. Но он не знал о шагах, которые предпринимал за кулисами президент Рузвельт, чтобы спасти переговоры, надавив во имя взаимных уступок на обе стороны. 22–23 августа президент связался с японским финансовым советником, призывая его снять требование контрибуции. В то же время, он инструктировал Мейера попросить еще одну аудиенцию у царя и убедить его согласиться с разделом Сахалина, чтобы северная часть осталась российской, а южная перешла к Японии[35]. Именно эти ключевые компромиссные предложения спасли мир.

Мейер встретился с Николаем II 23 августа. Он увидел, что царь хорошо знаком с предложением президента, поскольку годом ранее русские взломали американский шифр[36]. Мейер объяснил, что поскольку японцы по сути овладели контролем над всем Сахалином, компромисс, согласно которому южная половина острова перешла бы к японцам, но северная осталась бы у России, будет к ее выгоде. Более того, он напомнил царю, что южная половина Сахалина принадлежала русским лишь 30 лет: до 1875 г. это была японская территория[37]. Все эти уговоры потребовали усилий, поскольку российский монарх был тогда уверен, что время работало на его империю, поскольку Япония, испытывая, в отличие от России, тяжелые финансовые трудности, не могла бесконечно продолжать войну[38]. Но в конце концов Николай II уступил. Половина битвы была выиграна.

Чтобы выиграть вторую половину сражения, нужно было убедить японцев отказаться от притязаний на контрибуцию. В двух письмах, датированных 22 и 23 августа, президент писал барону Канеко Кентаро, служившему связью между Рузвельтом и Токио, что продолжение войны только ради получения денежной контрибуции сильно повредит репутации Японии за рубежом и повернет против нее американское общественное мнение. Более того, продолжение войны поглотит те деньги, которые японцы, возможно, получат от России[39]. Другим важным и, вероятно, решающим фактором, обусловившим решение Японии в последнюю минуту отказаться от требования контрибуции, стало письмо от 25 августа, направленное американским банкиром Джейкобом Шиффом из фирмы «Kuhn, Loeb & Co.» в Портсмут Такахире Когоро. Именно Шифф устроил японцам займы в Соединенных Штатах. В этом письме он советовал Японии:

Весьма очевидно, что если эти переговоры не приведут к восстановлению мира, то будет сделан вывод о необходимости продолжать войну a outrance [до победного конца. — А.И.], или пока Япония или Россия не окажутся полностью истощены… денежные рынки Соединенных Штатов, Англии и Германии, предполагая войну à outrance, не будут далее готовы в какой-либо существенной степени финансировать требования Японии[40].

Это было серьезное соображение, поскольку Япония не могла финансировать войну без иностранных займов, если учесть, что за время боевых действий ее долг вырос с 600 млн йен (300 млн долл.) до 2,4 млрд йен (1,2 млрд долл.)[41].

Новости с фронта были не лучше. В своих мемуарах японский современник писал: “Даже руководители ее [японской. — Р.П.] армии в Маньчжурии боялись, что если Япония слишком увлечется, то может быть разгромлена и потеряет все преимущества, полученные в результате дорого стоивших побед”[42].

Витте был готов разорвать переговоры 26 августа. В тот же день Комура телеграфировал в Токио, что отправится из Нью-Йорка 28 августа, если Россия не пойдет на уступки[43]. Обе делегации, впрочем, согласились провести последнее заседание 28 августа; затем оно было отложено на день.

Каблограмма Комуры, извещавшая о неизбежном разрыве переговоров, достигла Токио около восьми часов вечера 27 августа.

Встревоженные серьезностью положения, в доме принца Ито немедленно созвали совместное заседание генро [Тайного совета] и кабинета, которое длилось до 1:30 ночи; рано утром было созвано чрезвычайное заседание кабинета с участием генро. Наконец, на совместном совещании генро, кабинета и высоких военных и морских чинов, проведенном в присутствии Его Величества в два часа дня, было решено заключить мир, даже если Японии придется отозвать свои требования передачи Сахалина и выплаты контрибуции[44].

Это решение было немедленно сообщено японской делегации в Портсмут, где оно вызвало крайнее оцепенение. Один из членов делегации, Хонда “позднее писал, что он и его коллеги были объятой бездной чувств и начали рыдать. Некоторые присутствовавшие японские газетные корреспонденты поняли, что произошло, и тоже не могли сдержать слез”[45]. Такая реакция не ускользнула от самых дальновидных иностранных журналистов, которые сообщили о ней российским делегатам. Так Витте оказался готов к далеко идущим японским уступкам еще до того, как его формально о них уведомили.

Решающее заседание в Портсмуте состоялось во вторник 29 августа. Инструкции российского Министерства иностранных дел предписывали Витте прервать переговоры накануне, но он решил уступить просьбе Комуры. На этой сессии переговоров Витте дал Комуре понять, что его страна готова передать Японии южную часть Сахалина, но это станет “последней уступкой”. В ответ Комура “бесстрастным голосом заявил, что Японское Правительство, стремясь восстановить мир и привести к успешному концу переговоры, изъявило согласие на предложение России разделить Сахалин пополам без уплаты денежного вознаграждения”[46]. Витте теперь услышал из их самых уст, что японцы в последнюю минуту уступили российским требованиям, но сдержал свои чувства и перешел к рассмотрению остававшихся незначительных вопросов. Когда с ними было покончено, Витте вышел из зала заседаний: “он был красен и улыбался”. Он провозгласил журналистам и другой собравшейся там публике: “Ну, господа, мир, поздравляю, японцы уступили во всем”[47].

Поразительно, что несколькими месяцами ранее Рузвельт предвидел точные условия мирного соглашения, сделав вывод, что если Япония откажется от требования контрибуции и согласится на раздел Сахалина, то у обеих сторон получится договориться[48].

В Японии новости о дипломатической капитуляции в Портсмуте вызвали яростные демонстрации в нескольких крупных городах: микадо слали петиции, просившие, чтобы он отказался ратифицировать мирный договор и возобновил боевые действия. Из-за строгой цензуры японская публика не знала, сколь отчаянным было экономическое и военное положение их страны.

Реакция в Соединенных Штатах и почти всем остальном мире была, разумеется, совсем иной: это было облегчение. На следующий день после того, как было достигнуто соглашение по условиям Портсмутского договора, американский посол в России Мейер телеграфировал Рузвельту:

Вы, вероятно, спасли жизни четверти миллиона человек, и человечество находится перед Вами в благодарном долгу. Ваш успех особенно лестен, поскольку представители прессы здесь, на континенте, предсказывали, что Вы пытаетесь достичь невозможного[49].

В своем дневнике Мейер добавил: “Президент, завоевав восхищение всего мира своими действиями, не должен ждать благодарности от русских, которые скажут, что победили бы, если бы не он”[50]. Как показывают свидетельства, приведенные в начале этой статьи, он был прав.

---

Комментарий к статье Ричарда Пайпса

В.К. Шацилло

Предлагаемая вниманию читателей “Американского ежегодника” статья известного американского специалиста по истории России профессора Гарвардского университета Ричарда Пайпса посвящена исследованию вклада американского президента Теодора Рузвельта в заключение Портсмутского мира между Россией и Японией в августе 1905 г. В целом статья эта написана на свойственном автору высоком научном уровне и его основное положение о том, что Теодор Рузвельт сыграл важную роль в деле примирения недавних противников не вызывает никаких сомнений. Так же, как и не может вызвать сомнения справедливость решения.