Проблемы изучения экономической и социальной истории США

В.В. Согрин

Согрин Владимир Викторович — д-р ист. наук, проф., руководитель Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН.

Среди множества объектов исторической науки к классическим и наиболее важным можно отнести четыре. По времени возникновения первым и вторым назовем политическую историю и международные отношения (или внешнюю политику). На последующих местах окажутся экономическая и социальная история. Известно, что с течением времени значение изучения экономической и социальной истории возрастало, а в конце прошлого века в мировой исторической науке социальная история даже потеснила политическую в качестве «королевы истории». Впрочем, о приоритете того или иного объекта исторических исследований спорить вряд ли стоит. Все они важны, другое дело, что в тот или иной период внимание исследователей в большей мере сосредоточивается на одном из них. В данном же случае я исхожу из того, что для российских историков-американистов для полнокровного постижения истории США в равной степени важно изучение всех четырех ее основных компонентов.

Выбор же для рассмотрения в данной статье проблем экономической и социальной истории объясняется тем, что на протяжении длительного периода, а особенно на постсоветском этапе, им уделялось гораздо меньше внимания, нежели истории внутренней и внешней политики США. Более того, экономическая и социальная история оказались падчерицами отечественной исторической американистики. Эта ситуация заслуживает исправления. Но речь идет не только об увеличении числа исследований по экономической и социальной истории США. Речь также должна идти о новых подходах к ее изучению, ликвидации лакун и “белых пятен”, преодолении многих упрощений, характерных для изучения экономической и социальной истории США в предшествующие периоды.

В начале очень кратко укажу на реально высокую степень изученности отечественной американистикой истории внутренней и внешней политики США. Особенно выгодно выглядит изучение истории внешней политики США. Ей уделялось огромное внимание в советский период (разным ее аспектам посвятили фундаментальные монографии мэтры отечественной американистики Н.Н. Болховитинов, Л.И. Зубок, Г.П. Куропятник, В.Л. Мальков, Г.Н. Севостьянов, Л.Ю. Слезкин, А.А. Фурсенко, многие другие исследователи)[1]. В постсоветский период активное и углубленное изучение истории внешней политики США было продолжено[2]. При этом в новых фундаментальных исследованиях налицо преодоление целого ряда идеологических “перекосов», свойственных советской американистике. Вместе тем, как представляется, изучению истории внешней политики США, наряду с очевидными успехами, присущи и определенные упущения. Например, ощущается явный дефицит исследований истории взаимоотношений США с Великобританией, Японией, Китаем, некоторыми другими крупными странами. Недостаточно используется системный подход к изучению внешней политики США (то есть рассмотрение ее отношений с другими странами в контексте закономерностей той или иной конкретно исторической системы международных отношений). Но в целом изучение истории внешней политики США, на мой взгляд, является успешным направлением отечественной исторической американистики.

С меньшим размахом, но также в целом плодтворно изучалась внутриполитическая история США. В советский период, на его завершающем этапе, особенно весомый вклад в ее исследование внесли историки-американисты научного центра, созданного во второй половине 1970-х гг. профессором Н.В. Сивачевым, одним из наиболее ярких, научно и граждански смелых историков-американистов советского периода. Он и его последователи отвергли догматические подходы в изучении одного из главных объектов политической истории США – двухпартийной системы. В то время советским идеологическим клише в отношении американской двухпартийной системы было “две партии, одна политика”. То есть различия между двумя главными партиями США не просто умалялись, а отрицались. Научный коллектив под руководством Н.В. Сивачева, в который вошли американисты Московского государственного университета, как и специалисты из других научных центров, с самого начала опирался на совершенно иной подход. Согласно ему, участникам двухпартийной системы США на всех исторических этапах был присущ, с одной стороны, консенсус в отношении американских первооснов, а, с другой стороны, альтернативность в понимании способов упрочения, совершенствования, а порой и спасения цивилизации США. Этим коллективом были подготовлены десятки научных трудов, в которых было раскрыто наличие если не всех, то очень и очень многих различий между двумя ведущими партиями на всех этапах американской истории[3].

В постсоветский период политическая история США исследовалась менее активно, но также весьма успешно. Было продолжено изучение истории политических партий[4]. Появилось обобщающее исследование политической истории США[5]. Автор этой работы выделил в американской политической истории от ее возникновения по сегодняшний день основные компоненты, влиявшие на характер политической власти, — демократия, плюрализм, элиты. Политическая история США была разделена на пять этапов и было проанализировано, как на каждом из них менялось соотношение названных компонентов. Современная политическая модель США получила определение как элитарно конкурентная демократия.

На фоне изучения отечественными американистами истории внешней и внутренней политики Соединенных Штатов исследование ими экономической и социальной истории выглядит скупо как в советский, так и в постсоветский периоды. Особенно низкой предстает активность в изучении экономической истории. В советский период американисты сосредоточились главным образом на изучении промышленного переворота XIX в. Были выдвинуты различающиеся оценки и концепции, а итогом исследовательских дискуссий и усилий стала монография Б.М. Шпотова[6], одна из немногих, на мой взгляд, фундаментальных работ по экономической истории США. В постсоветский период число исследований по экономической истории США еще более сократилось, новые концепции обосновывались крайне редко, а в учебной литературе сохранились во многом устаревшие оценки и интерпретации исторических перипетий и этапов американской экономики.

Изучение социальной истории США в советский период, в сравнении с изучением экономической истории, предстает внешне более успешным. По крайней мере, количество исследований по социальной проблематике выглядит достаточно впечатляюще. Но при ближайшем рассмотрении сразу бросается в глаза однобокий характер изучения социальной истории. Во-первых, не пропорционально большое число работ было посвящено рабочему классу и рабочему движению. Во-вторых, исследования рабочего движения США в сильнейшей степени подчинялись идеологизированным установкам и стереотипам. “Сверхзадачей» являлось отыскание радикального и социалистического потенциала американского рабочего класса, неприятия им капитализма и капиталистической эксплуатации, поиск ответов на вопросы, почему “социалистический” и “революционный” потенциал пролетариата США не реализовывался в те или иные эпохи, какие ошибки и просчеты совершали американские коммунисты и социалисты, призванные возглавить пролетариат в борьбе против капитализма.

Научная уязвимость подобного подхода, как и основанных на нем исследований американского пролетариата и буржуазии, в целом социальной истории, сегодня представляются очевидными. Непредвзятый взгляд на историю Соединенных Штатов обнаруживает, что историческая роль, влияние и облик американского пролетариата были советскими американистами серьезно искажены. В действительности на протяжении большей части истории США конфликт пролетариата и капиталистического класса не играл не только главной, но на многих этапах вообще сколько-нибудь существенной роли. В течение четырехвековой истории страны этот конфликт только дважды — на рубеже XIX–XX вв. и 1930-е гг. — выходил на ведущее место в социальных взаимоотношениях Соединенных Штатов, приобретал радикальный, но, вместе с тем, даже и в те периоды не антагонистический характер. Во все же иные эпохи американской истории основное социальное напряжение в США создавалось иными социальными силами, которым отечественные американисты, повинуясь марксистско-ленинскому классовому подходу, явно не уделили должного внимания. Кроме этого, пролетариат и капиталистический класс, как, впрочем, и другие социальные группы и слои, не только конфликтовали, но и взаимодействовали, договаривались, сосуществовали и даже сотрудничали. Эти стороны советских американистов практически не интересовали.

История рабочего движения США заслуживает нового рассмотрения, при этом в переосмыслении нуждается, в первую очередь, соотношение различных тенденций и черт американского рабочего класса и движения (в советский период откровенно преувеличивался удельный вес революционной и радикальной тенденций). Но легко обнаружить, однако, что изучение истории рабочего движения США в постсоветский период практически вообще прекратилось. Подобное игнорирование прежнего любимого детища отечественной американистики вряд ли может удовлетворить.

Изучение истории рабочего движения США может быть продолжено с современных, более объективных, чем в советский период, позиций. Но не в менее объективном и активном изучении нуждаются другие объекты социальной истории: разнообразные расово-этнические, религиозные, возрастные, гендерные и иные социальные группы, многие среди которых на тех или иных этапах американской истории оказывали на общество большее воздействие, чем рабочий класс. Их объективное и полнокровное изучение невозможно без овладения разнообразными теоретическими и методологическими подходами и инструментариями, которые историками-американистами ранее не использовались.

Рассмотрим теперь состояние изучения экономической и социальной истории США применительно к основным этапам американского прошлого. Начнем с ранней истории, охватывающей XVII–XVIII вв. Нетрудно обнаружить, что как в советский, так и в постсоветский периоды в ее изучении почти абсолютно преобладали работы, посвященные внутренней и внешней политике. Трудно назвать хотя бы одну монографию, которая глубоко освещала бы ту или иную важную тему экономического развития колониальной эпохи. Чем по содержанию отличались основные периоды экономического развития колоний и каковы вообще эти периоды? Как менялось соотношение основных видов хозяйственной деятельности? Каковы особенности развития плантационного рабства и фермерских хозяйств в колониальный период? Как развивались ремесла и мануфактуры, в чем было их американское своеобразие в сравнении с европейским опытом? Вот только некоторые проблемы, заслуживающие исследовательского внимания.

Одной из важнейших проблем является реальный вес европейских феодальных пережитков, таких как квитрента, майорат, неотчуждаемость земельной собственности и некоторых других в экономике колоний. Известно, что прогрессистская школа историков США считала их вес достаточно большим и реальным на протяжении всей колониальной истории и рассматривала их в качестве одной из важных, наряду с колониальными репрессиями, причин Американской революции XVIII в. (эта интерпретация являлась основой определения Войны США за независимость (1775—1783) как “двойной революции», т.е. одновременно и антиколониальной и внутренней социально-политической). Американские историки Р. Бертоф и Дж. Мюррен[7], которые одними из последних обосновывали данный взгляд, даже усматривали “возрождение феодализма” в срединных и южных колониях в третьей четверти XVIII в. и утверждали, что в 1760-е гг. “крупнейшие собственники” Северной Америки получали доходы, сравнимые с доходами крупнейших английских аристократов.

Большинство американистов советского периода и советская историография в целом были близки именно к такой трактовке. Приведу суждение, принадлежащее А.М. Каримскому:

“Феодализм в Америке, не будучи практической альтернативой капитализму, был тем не менее реальной социальной тенденцией, которая поддерживалась всем колониальным политическим аппаратом и представляла собой серьезное препятствие капиталистическому развитию»[8].

Непредвзятый взгляд легко обнаружит, что в этом суждении в феодализм включается и колониальное угнетение, что является откровенной натяжкой. Причина ее состоит в том, что советским исследователям в силу мировоззренческих соображений хотелось обнаружить как можно больше феодальных атрибутов в колониальной Америке, и поэтому они не критически воспринимали работы прогрессистских историков США, игнорируя, вместе с тем, фактический материал и выводы оппонирующих историографических школ, согласно которым эти атрибуты были минимальны и реального значения не имели. Замечу, что сегодня данных выводов придерживается подавляющее большинство историков США, а положения прогрессистской школы, по сути, оказались устаревшими.

Сказанное мною не означает, что современные отечественные исследователи должны механически отбросить прежнюю концепцию, но это означает, что вопрос об объеме, реальной роли и тенденциях феодальных атрибутов в Северной Америке заслуживает современного непредвзятого исследования, которое вберет все накопленные на сегодняшний день исторические данные, создаст сбалансированные выводы и внесет в отечественную историографическую традицию объективное решение этого важного вопроса.

В изучении социальной истории Северной Америки колониального периода отечественная историография обладает только фрагментарными, разрозненными наработками, явно не дающими адекватного представления о социальной эволюции североамериканских колоний. В ней сохраняются откровенно устаревшие положения. Одним из таких положений являлось, например, утверждение о том, что среди переселенцев преобладали бедняки, попадавшие в Северной Америке в той или иной форме в кабалу к представителям буржуазной, плантаторской или аристократической верхушки[9]. В свете современных исследований американских ученых подобное утверждение не выдерживает критики. Как показано в новейших фундаментальных работах авторов из США, социальный состав переселенцев был разношерстным, но бедняки в нем не доминировали (хотя удельный вес их был существенным: к концу XVII в. выходцы из законтрактованных слуг составляли две пятых белого населения)[10].

Каждый из основных социальных слоев американского колониального общества — фермеры, плантаторы, предприниматели, купцы, законтрактованные слуги, чернокожие рабы — заслуживает специального “сквозного”, т.е. рассматривающего его положение на разных этапах и на всем протяжении колониального периода, исследования. Только таким образом можно прояснить, например, исторические судьбы законтрактованных слуг, которые прибывали в Северную Америку в качестве подневольных людей, но оставались такими от 4 до 7 лет, а после этого становились свободными гражданами, вливаясь в ряды фермеров, ремесленников и предпринимателей. Но каким был процент таких сервентов, преобладали они или нет над теми, кто попадал не в средний, а в нижний класс белых американцев, и в какую сторону это соотношение менялось на протяжении колониального периода? Ответов на эти вопросы в нашей американистике нет, а ведь они принципиально важны для понимания социального характера американского колониального общества.

Принципиально важен также вопрос о том, как распределялись по разным социальным слоям белого населения бывшие законтрактованные слуги, но не менее, а может быть, еще более важен вопрос о том, что представляли из себя эти социальные слои в целом на протяжении колониального периода и каково было их соотношение. В американской исследовательской литературе закрепилось то мнение, что в колониальный период, с точки зрения имущественного положения и статуса, белые поселенцы разделялись на нижний, средний и верхний классы. Однако в вопросе о том, каким было их соотношение, среди ученых США существуют серьезные различия. Сведения, которые присутствуют в работах отечественных американистов, почерпнуты из работ прогрессистских и радикальных историков, таких, как А. Шлезингер-старший, Ф.Д. Мейн, Г. Нэш. На мой взгляд, отмахнуться от их работ невозможно, но нельзя не видеть и того, что в современной американской историографии появилось большое количество серьезных исследований, в которых приводятся иные сведения и делаются иные выводы, например, утверждения, что материальное положение всех слоев белых американцев на протяжении колониального периода улучшалось, что, в отличие от Европы, в том числе Англии, среди них явно преобладали средние слои и что жизненный уровень американцев уже в колониальный период был самым высоким в мире[11]. Отечественная американистика нуждается в исследовании, в котором были бы всесторонне проанализированы и сопоставлены все эти противоречивые данные и получен убедительный сбалансированный ответ на вопрос о реальном уровне социального расслоения, социального неравенства, социальной мобильности в Северной Америке.

Исследования с современных позиций и критического переосмысления заслуживают разнообразные конфликты колониального периода как внутри белого населения, так и между разными расами и этносами. В ту эпоху одним из важнейших среди них был конфликт между белыми поселенцами и индейцами. Советская историография в своих интерпретациях и оценках однозначно принимала сторону последних. Но ведь в действительности конфликт был гораздо более сложным, индейцы сами практиковали в отношении белых жестокость и насилие, которые не могут быть проигнорированы исследователем, стремящемся к всесторонней исторической картине. Заслуживают самого серьезного осмысления притязания туземных племен на обладание всеми американскими территориями, ведь на самом деле они не знали права частной собственности, да и фактически всеми территориями не распоряжались и тем более их не использовали.

Особую роль в социальной жизни Северной Америки раннего периода занимали религия и церковь, которым советские американисты уделяли явно недостаточное внимание. Правда, на современном этапе положение стало исправляться: несколько молодых исследователей обратились к этой теме[12]. Нельзя не видеть, однако, что их работы носят достаточно узкий характер, не дают целостного преставления о характере, роли, удельном весе, соотношении различных деноминаций в раннем американском обществе. А ведь в этом обществе роль церкви и религии в самых разных сферах общественной жизни была велика, как ни в какие другие периоды истории США. Церковь и приходы определяли содержание и нормы повседневной жизни американцев, в том числе вносили весомую лепту в формирование гражданского общества и социализацию всех социальных слоев и возрастных групп.

Тот отечественный историк, который действительно хочет заполнить имеющуюся в нашей американистике лакуну в изучении данной темы, должен проявить исследовательскую дерзость и подготовить работу (на мой взгляд, ею вполне может стать докторская диссертация) предельно широкую, имеющую, например, название “Религия в североамериканском колониальном обществе”.

Обратимся теперь к эпохе Американской революции конца XVIII в. Опять-таки мы увидим, что отечественные историки обстоятельно исследовали ее политические преобразования и внешнюю политику, чего не скажешь об экономических и социальных проблемах. Известно, что в их изучении среди историков США наличествуют два главных направления. Первое доказывает, что революция только упрочила либерально-демократические устои, сложившиеся в колониальный период, а второе утверждает, что она была не только войной за независимость, но и “внутренней революцией”, серьезно изменившей все стороны общества, в их числе экономические и социальные. Отечественная американистика, участвуя в этой дискуссии, еще не создала собственной экономической и социальной истории Американской революции. Как изменились экономико-хозяйственные уклады американского общества в ходе революции и под ее воздействием? Как изменилось материальное и социально-статусное положение различных классов и слоев, каковой была горизонтальная и социальная мобильность, стало ли американское общество социально и экономически более открытым и в какой степени? Каким был уровень социальной конфликтности как между лоялистами и патриотами, так и внутри революционного класса? Какими были количество и глубина экономических и социальных нововведений и как их плоды распределились между разными социальными группами? Вот вопросы, которые нуждаются в изучении отечественными американистами для полнокровного понимания экономической и социальной истории революции.

В исследовании постреволюционного периода внимание наших историков было опять-таки по преимуществу сосредоточено на политических вопросах. Создано большое количество исследований, посвященных принятию федеральной Конституции 1787 г. и созданию федерального государства, становлению и развитию национальных политических партий и двухпартийной системы, деятельности ведущих политиков. На современном этапе отечественные специалисты пересмотрели упрощенные трактовки, характерные для американистики советского периода. Даны более разносторонние, сбалансированные оценки как намерений, так и результатов деятельности “отцов-основателей” США, сделан упор на раскрытие позитивных сторон принятия Конституции страны, создания национального государства, национальной партийно-политической системы[13]. Но социальные и экономические аспекты постреволюционного развития по-прежнему не привлекают должного внимания.

Укажу на некоторые наиболее важные среди этих проблем. На первое место, по-видимому, должна быть поставлена проблема аграрного развития Соединенных Штатов. Действительно, после революции на протяжении еще нескольких десятилетий страна оставалась глубоко аграрной и именно в аграрной сфере развивались самые серьезные конфликты (в том числе конфликт между сторонниками и противниками рабства), укоренялись и развивались как принципиально важные позитивные изменения, так и драматические негативные тенденции. В целом сфера аграрных отношений, особенно развития и соотношения в ней фермерского и плантаторского укладов, коммерческих и натуральных хозяйств, социальной дифференциации сельского населения заслуживает первостепенного внимания отечественной американистики. Следует уделить особое внимание аграрной истории присоединяемых к США западных территорий. Известно, что первый крупный федеральный аграрный закон — Северо-западный ордонанс 1787 г. — объявил об огосударствлении западных земель к северу от реки Огайо, при этом рабство на них запрещалось. В 1795 г., после того, как Испания отказалась от территории к югу от Огайо в пользу США, та также была включена в федеральный земельный фонд, но на ней рабство не запрещалось. В результате, на западных территориях возникли противоречивые тенденции аграрного развития. Они усугублялись государственной политикой продажи западных земель, которая, однако, нейтрализовывалась самочинными захватами американцами земельных участков. Каковы были перипетии и результаты этих конфликтных тенденций и явлений в постреволюционные десятилетия? — вот вопрос, который нуждается в специальном исследовании.

Тенденции развития торговли и промышленности в постреволюционный период рассмотрены в нашей американистике гораздо полнее (хотя специальное их исследование отсутствует), но вот их социальные аспекты и следствия заслуживают углубленного анализа. Вообще, социальная история постреволюционного периода — это в полном смысле “белое пятно» отечественной американистики. А ведь именно в тот период формируется социальная структура и социальная ментальность независимого американского общества, закладываются тенденции последующего социального развития. Какой была социальная мобильность, “взаимообмен» между разными социальными классами, группами и стратами, какими были социальные следствия начавшегося бурного развития банков и корпораций, как распределялись плоды независимого экономического развития между разными слоями — вот проблемы постреволюционной социальной истории, заслуживающие первостепенного внимания.

Обратимся к экономическим и социальным проблемам истории США XIX в., а, лучше сказать, “длинного XIX в.”, поскольку ряд историков не без основания полагает, что порожденные им тенденции раскрывались до Первой мировой войны. Здесь сохраняется большое количество дискуссионных проблем, в том числе и среди исследователей США. Вот главные среди них: 1) по-разному трактуется соотношение рыночно-капиталистических и некапиталистических начал плантационного рабства; 2) различаются оценки темпов индустриализации и места в промышленной революции разных отраслей народного хозяйства; 3) не признавая смены независимого предпринимательства монополистическим капитализмом в конце XIX — начале ХХ в., американские историки все же соглашаются, что свободная конкуренция оказалась ограниченной, но расходятся в определении степени ее ограничения крупными корпорациями; 4) по-разному оцениваются причины, мотивы, характер и последствия для общества выдвижения на ведущие экономические позиции крупного бизнеса; 5) пожалуй, наиболее серьезные различия существуют в вопросе об объеме реальных возможностей вхождения в рыночно-капиталистическую экономику представителей некапиталистических слоев; 6) традиционно сильны различия в исчислении распределения национального продукта между разными классами и группами общества на разных этапах XIX в. На мой взгляд, анализ этих вопросов позволяет наиболее точно и полно определить сущностные черты и характер американского экономического развития в XIX в., они должны находиться и в центре внимания отечественных специалистов, но, к сожалению, постсоветская американистика интерес к ним утрачивает.

В американистике же советского периода по целому ряду этих проблем были развиты весьма четкие концепции, которые не могут быть просто проигнорированы, но должны, безусловно, приниматься во внимание, равно как и зарубежные оценки. Так концепция промышленной революции выступила в своем оформленном виде в упомянутой уже монографии Б.М. Шпотова, опубликованной на исходе советского периода[14]. Используя богатый фактический материал, он развивал взгляды известного отечественного американиста Н.Н. Болховитинова[15] относительно начала, хода и завершения промышленной революции в США. Согласно данной концепции, началом промышленной революции, или промышленного переворота (эти понятия традиционно использовались в советский период как равнозначные), стал период войны США и Англии 1812—1815 гг., ее движущей силой была легкая промышленность (текстильная и шерстяная отрасли), географическим эпицентром — Северо-Восток США, а завершилась она в десятилетие перед Гражданской войной. В этой концепции промышленный переворот 1810–1850-х гг. выступает как фундамент индустриализации последней трети XIX в., которая, вместе с тем, являлась качественно самостоятельным явлением и этапом. Другая концепция, имеющая серьезные отличия, была развита в работах А.В. Ефимова, А.И. Блинова, некоторых других авторов[16]. Они относили начало промышленной революции к рубежу XVIII–XIX вв., а ее завершение к последней трети XIX в., когда она восторжествовала во всех регионах США.

К сожалению, в постсоветский период дискуссия по проблеме о начале, этапах и завершении промышленной революции в США не получила никакого развития, а ее изучение практически прекратилось. Между тем их продолжение актуально для более углубленного понимания особенностей и результатов экономического развития США. Хотел бы высказать в качестве продолжения дискуссии следующие соображения. Представляется, что промышленная революция, превратившая американский капитализм в самый развитый в мире, прошла в своем развитии три этапа. Первый этап, или ее завязку, я, соглашаясь в данном случае с Н.Н. Болховитиновым и Б.М. Шпотовым, отношу к периоду войны США и Англии 1812–1815 гг., когда произошел резкий количественный рост хлопчатобумажных и шерстяных фабрик, ознаменовавших качественный перелом в соотношении мануфактур и фабрик. Вторым этапом и кульминацией промышленной революции явились 1840–1850-е гг., когда она одержала победу в лидирующей капиталистической отрасли — легкой промышленности и в передовом северо-восточном регионе. Третьим этапом (развязкой) явились десятилетия после Гражданской войны, когда благодаря и вследствие победы Севера над Югом промышленная революция, во-первых, укоренилась во всех регионах страны и, во-вторых, восторжествовала в промышленности в целом (что особенно важно, в тяжелых отраслях). Финальная точка была поставлена в 1890-е гг., когда промышленность по всем показателям превзошла сельское хозяйство, и США окончательно превратились из аграрно-индустриального в индустриальное общество. То есть третий этап промышленной революции фактически означал и индустриализацию американской экономики. В трактовке завершающего этапа промышленной революции я, как видно, солидарен уже с оппонентами Н.Н. Болховитинова и Б.М. Шпотова.

Третий этап промышленной революции, кроме того, совпал с зарождением периода, который все без исключения советские историки называли монополистическим капитализмом. Оформление последнего связывалось с рубежом XIX–XX вв. Но, как я уже отмечал, это понятие не используется практически никем среди ученых США, и оно выходит из обихода отечественных специалистов. Для этого есть серьезные основания. Хотя к концу XIX в. в США, по сути, произошла легитимация “горизонтальных” и “вертикальных” предпринимательских объединений, это не было равнозначно экономическому всевластию монополий и утверждению системы монополистического капитализма. Тенденция монополизации, наиболее явственно обозначившаяся на рубеже веков, в дальнейшем пошла на спад. Новые предпринимательские объединения продолжали образовываться, но ни они, ни старые объединения не могли достичь влияния, которое на рубеже веков приобрели “Стандард ойл” и “Юнайтед Стейтс стил», как и ряд корпораций в других отраслях. “Стандард ойл”, самая монопольная корпорация, стала утрачивать позицию безраздельного господства в отрасли еще до ее роспуска в 1911 г. К началу Первой мировой войны оживление конкуренции наблюдалось и в других отраслях, в которых на рубеже XIX–XX вв., казалось бы, возобладали монопольные компании. Отчасти этому способствовали антимонополистические настроения общества, как и попытки власти ограничить откровенно противоправные действия “капитанов индустрии». Еще более весомая причина заключалась в потребностях самого экономического развития и экономической эффективности бизнеса. Обнаружилось, что возобладание монополии в «чистом» виде ведет к снижению ее собственной эффективности и вступает в противоречие с потребностями максимизации прибыли. Утверждению “чистой” монополии препятствовали также экономико-политические особенности Америки, например, ее разделение на множество штатов, обладавших часто специфическими интересами и законодательством. Свою роль играла и неискоренимая предприимчивость миллионов и миллионов американцев, готовых начинать и продолжать предпринимательскую активность даже в условиях диктата со стороны промышленных гигантов и опасности быть разоренными в любой момент.

Признание отсутствия в США экономического всевластия монополий не означает попытки преуменьшения реального экономического, как и политического веса предпринимательских объединений в ту эпоху. В высшей степени актуальным является точное измерение этого влияния. На мой взгляд, этап экономической истории США, оформляющийся в последней четверти XIX в., может быть обозначен как корпоративный капитализм, ибо на ведущую позицию в экономике страны выходят корпоративные предпринимательские объединения, которые постоянно укрупняются, стремятся к приобретению монопольной власти, но превращения корпоративного капитализма в монополистический в силу указанных выше причин не происходит. В связи с этим в качестве самостоятельной актуальной темы обозначается исследование возникновения, эволюции и этапов американских корпораций и корпоративной формы капитализма. А это уже феномен экономической истории всего XIX в. Возникновение корпораций в США относится к периоду после окончания Войны за независимость, и уже тогда наблюдался их быстрый рост: между 1781 и 1785 г. властями штатов было выдано 11 корпоративных хартий, в 1786–1790 гг. — 22, в 1791–1795 гг. —114, в 1800–1817 гг. — 1800[17].

Корпорации, пустившие корни в первые десятилетия независимости, увеличились количественно и изменились качественно во второй четверти XIX в. Тогда возникла, по определению американских историков, “корпоративная революция”, завершившаяся уже на рубеже XIX—XX вв. Этот американский феномен, оказавший в последующем большое воздействие на другие страны, долгое время характеризовался отечественной литературой исключительно негативно, поскольку, как отмечал российский историк А. Кредер, “в отечественной литературе предпринимательские корпорации изначально ассоциировались с монополиями, что предопределило разоблачительный характер многочисленных публикаций на эту тему»[18]. Но в действительности корпорации обладали различными сторонами, среди которых было немало позитивных, способствовавших экономическому подъему США. Так, изменилась в направлении демократизации законодательная практика учреждения корпораций. По справедливому выводу А. Кредера, подобные демократические изменения в корпоративном праве были результатом общественных процессов, связанных с реформами Э. Джексона и его сторонников. Корпоративное право было приведено в соответствие с набиравшими силу лозунгами “равенства возможностей” и “невмешательства государства”, эгалитарным менталитетом масс американцев.

Корпорации, в результате, приобрели облик бизнеса эпохи свободного предпринимательства, их учредители получили возможность действовать на основе знаменитого либерального принципа “laissez faire»[19]. В 1820-е гг. наиболее активно учреждались корпорации, занятые строительством дорог, каналов, мостов; в 1830-е гг. прокатилась волна инкорпорации банков, начиная с того же десятилетия корпорации заняли главенствующие позиции в железнодорожном бизнесе. К 1859 г. стоимость акций, проданных железнодорожными компаниями, превысила 1 млрд долл. Корпорации стали мощным инструментом мобилизации частных капиталов для нужд внутреннего экономического развития, сыграв важную роль в дальнейшем упрочении американской либерально-капиталистической цивилизации. Вместе с тем корпоративный капитал по удельному весу еще уступал индивидуальному и партнерскому.

Ситуация радикально изменилась после окончания Гражданской войны, когда корпорации в течение трех десятилетий заняли ведущую позицию в национальной экономике. При этом они сами качественно изменились, трансформировавшись в крупные предпринимательские объединения. Известный американский историк А. Чендлер[20] выделил два крупных этапа в процессе концентрации и централизации промышленности США (его схема была воспринята многими американскими исследователями). Первый этап — с конца 1870-х до середины 1890-х гг. — характеризовался развитием так называемых “горизонтальных” предпринимательских объединений, т.е. таких, которые концентрировали в своих руках главным образом производство одной и той же продукции. Второй этап — вторая половина 1890-х гг. — первые годы ХХ в. — ознаменовался утверждением таких объединений, которые сконцентрировали контроль над отраслью “по вертикали», включая добычу и поставку сырья, производство продукции и ее рыночную реализацию. Пик второго этапа — 1899–1903 гг. — явился и пиком процесса становления предпринимательских объединений в целом. Именно эти процессы, с точки зрения советских историков, привели к краху свободной конкуренции, торжеству монополистического капитализма, подчинению ему политической власти, вступлению капиталистической общественно-политической формации в “высшую” и одновременно его последнюю историческую стадию.

В постсоветский период такие выводы перестали использоваться, но и фундаментального полнокровного научного ответа на вопрос, в чем же заключались основополагающие черты обновившейся капиталистической системы не последовало (хотя появились работы, нацеленные на пересмотр односторонних оценок советских историков)[21]. Как вытекает из уже сказанного мною, я не считаю возможным измерять одной меркой всю историю американских корпораций. Она должна быть разделена на периоды, и каждый исследован отдельно. Один из первых периодов — вторая четверть XIX в. — начал плодотворно исследовать А.А. Кредер (к сожалению, этот талантливый американист безвременно скончался), и я согласен с его выводами о позитивной роли корпоративного капитала той эпохи. Но в последней трети XIX в. роль и характер корпоративного капитала, на мой взгляд, серьезно изменились. Он не утратил позитивного влияния на американскую экономику, но, став в ней главенствующим, приобрел гораздо более противоречивый характер. Глубокая противоречивость корпоративного капитализма конца XIX — начала ХХ в. породила серьезные дискуссии среди современников, и эти дискуссии не стихают по нынешний день. Абсолютизация его негативных черт, характерная для марксистских и леворадикальных авторов, выглядит преувеличением сегодня, когда мы имеем возможность более объективного, непредвзятого рассмотрения этого явления. Однако позитивные стороны корпоративного капитализма, которые заслуживают всесторонней оценки, не могут перечеркнуть огромного количества фактов, накопленных не только марксистской и леворадикальной, но также либеральной и даже консервативной историографическими школами, которые свидетельствуют о стремлении крупного корпоративного бизнеса конца XIX — начала ХХ в. подчинить своей воле независимых предпринимателей, извлечь для себя максимальную прибыль за счет удержания на как можно более низком уровне заработной платы рабочих, подчинить себе политическую власть, занять господствующее место в разных сферах общества. Исследовательская задача заключается в том, чтобы выявить и всесторонне проанализировать самые разные аспекты корпоративного бизнеса и максимально точно определить соотношение, точную меру как его позитивных, так и негативных с точки зрения интересов общества сторон.

Среди социальных проблем в изучении американской истории XIX в. одно из главных мест принадлежит изменению его социальной структуры, “взаимообмену” между разными экономическими классами и социальными группами, вертикальной и горизонтальной социальной мобильности. Другая важная проблема, практически совершенно не исследованная отечественной американистикой и интерпретированная часто искаженно, — это динамика распределения неуклонно возраставших материальных благ между разными социальными классами, слоями, группами. Большинство американских исследователей, соглашаясь с тем, что разрыв в положении экономических классов в США на протяжении всего XIX в. не сокращался, оставался очень глубоким и что большинство рабочих и фермеров постоянно должны были сводить концы с концами, вместе с тем указывают как минимум на три важных фактора, которые серьезнейшим образом влияли на социальные взаимоотношения в США, делали их во многом не похожими на взаимоотношения классов в европейских странах. Во-первых, жизненный уровень нижних социальных классов в США при всех трудностях их положения был в среднем в полтора раза выше жизненного уровня английских тружеников, не говоря уже о нижних классах других европейских стран. Это обусловило неизменно высокий и постоянно возраставший уровень трудовой иммиграции из Европы в США. Во-вторых, сохранявшийся на протяжении всего XIX в. огромный государственный фонд свободных западных земель позволял значительной части простых американцев обращаться в мелких сельских собственников, а у еще большей части поддерживал надежду на изменение к лучшему своего социального статуса. То есть у нижних классов американского общества было больше социального оптимизма, нежели у нижних классов европейских стран. В-третьих, большинство американских тружеников, как промышленных, так и сельских, были привержены либерально-индивидуалистической культуре (главное кредо которой — успехи и неудачи индивидуума зависят от него самого), которая, будучи по своей сути буржуазной, в США прочно превратилась в общенациональную.

Эти три фактора серьезнейшим образом повлияли на характер классовых движений в США, в том числе на рабочее и фермерское движения. Оба они в постсоветский период перестали изучаться совершенно, а между тем отечественная американистика вряд ли может удовлетворяться всеми подходами и оценками, которые были накоплены ею в советский период (тогда и рабочее и фермерское движения изучались весьма активно). Главным авторитетом для советских американистов в изучении рабочего движения США был американский историк-марксист Ф. Фонер, автор фундаментального многотомного труда, посвященного рабочему классу Соединенных Штатов[22]. Этот труд Фонера не утратил научного значения, он и сегодня впечатляет колоссальным объемом фактического материала, в том числе архивного, и в этом отношении ничуть не уступает исследованиям либеральной коммонсовско-висконсинской школы в изучении рабочего движения США, которая была и остается признанным авторитетом для большинства историков в самих Соединенных Штатах. Но Ф. Фонер и последователи Дж. Коммонса, пользовавшиеся, по сути, одним и тем же колоссальным объемом фактического материала, приходили к радикально отличным оценкам и выводам.

Коммонс и его приверженцы не отрицали конфликта между трудом и капиталом, но доказывали, что этот конфликт исчерпывается на рынке труда, а потому “деловые” тред-юнионы, боровшиеся за улучшение условий пролетариата в рамках капиталистического общества, являлись главными и достаточными институтами достижения целей рабочего класса. Все же иные институты, особенно подвергавшие сомнению основы капиталистической цивилизации, рассматривались как разрушительные и утопичные отклонения. Фонер же, а вслед за ним и советские американисты, в отличие от коммонсовцев, осуждали “деловой” тред-юнионизм как сбивающий пролетариат со столбовой дороги борьбы за социально-экономическое и политическое освобождение и видели истинных выразителей интересов рабочего класса в тех организациях и объединениях, которые преследовали радикальные и революционные цели.

В советский период отечественные американисты были солидарны с Фонером, но ретроспективный взгляд на историю рабочего движения США с позиций начала XXI в. обнаруживает уязвимость их концепции и солидность выводов коммонсовско-висконсинской школы. Действительно, на сегодняшний день в истории рабочего движения США господствующей и продуктивной выглядит прагматическо-“деловая” тенденция “выяснения отношений» между трудом и капиталом. Однако механический переход отечественных американистов на позицию недавних оппонентов был бы, на мой взгляд, опрометчив: оценка двухвекового прошлого рабочего класса США с точки зрения победителей сегодняшнего дня была бы откровенно антиисторична. Но антиисторично и дальнейшее некритическое следование концепциям и подходам американистики советского периода. Подлинно научный выбор заключается в новом изучении содержания и соотношения различных тенденций рабочего движения США на разных исторических этапах. Особенно подчеркну значение объективного соотнесения и выявления реального удельного веса различающихся тенденций рабочего движения. В советский период повышенный интерес к радикальным “антикапиталистическим” тенденциям редко сопровождался указанием на их реальный удельный вес: их значение, как правило, серьезно преувеличивалось. Также должны быть пересмотрены гиперкритические оценки “консервативных” тенденций: эти тенденции, конечно, не способствовали росту революционного сознания, но их успех во многом помог достижению американским пролетариатом более высокого жизненного уровня в сравнении с уровнем жизни рабочего класса любой другой страны. Кроме того, невозможно сбрасывать со счета того, что альтернативные исторические способы борьбы за изменение и улучшение как социально-экономического, так и политического положения пролетариата, увы, потерпели очевидную глобальную неудачу.

Социальная история XIX в. не исчерпывалась конфликтом труда и капитала, как и рабочим движением. Более того, другие социальные конфликты и движения на большинстве этапов (за исключением конца XIX — начала ХХ в.) имели реально большее значение. Их история заслуживает пристального изучения с современных исследовательских позиций, при этом важнейший вопрос заключается в выявлении реальной исторической роли, реального влияния и удельного веса самых разных социальных классов и групп, слоев и движений. На мой взгляд, особое внимание должно быть уделено средним и мелкособственническим слоям, которые в советский период изучались крайне слабо. Пристального внимания заслуживает история расово-этнических групп и конфликтов, как и гендерная история (взаимоотношения мужчин и женщин), которая вышла на ведущее место в современной исторической науке США. Необходимо также полнокровное исследование истории различных религиозных деноминаций, групп, равно как и религиозных конфликтов. В советский период отечественные историки, за редким исключением[23], отводили им очень скромное место в истории XIX в., исходя из той установки, заключенной в классовом подходе, что религиозным отношениям в сравнении, скажем, с взаимоотношениями капитала и рабочего класса, принадлежала периферийная роль. Такая установка искажала реальный исторический процесс. В действительности религиозные отношения, занимавшие одно из центральных мест в общественной жизни Северной Америки в XVII—XVIII вв., сохранили важное значение и в XIX столетии. При этом конфликт протестантской и католической религий, один из центральных сам по себе, фокусировал в себе очень важные классовые и этнические конфликты. Эти последние применительно к XIX в. подчас вообще не могут быть полнокровно изучены вне их религиозного выражения.

Обратимся к проблемам экономической и социальной истории новейшего времени. Согласно концепции советского обществоведения, которой следовали и американисты, мировой капитализм после 1917 г., ознаменовавшегося возникновением советского социализма, вступил в стадию общего кризиса, который имел тотальный характер и все более углублялся. Этот кризис разделялся на три этапа, и явно подразумевалось, что третий этап, начавшийся в 1960-е гг., окажется для капитализма последним, после чего возможности его развития будут полностью исчерпаны. Данная идеологическая схема оказывала самое непосредственное, “установочное” влияние на всех, даже самых квалифицированных советских исследователей Соединенных Штатов (ее воздействия не избежали и исследователи других капиталистических стран). Эта схема обнаружила научное и идеологическое фиаско в конце XX в., когда история преподнесла неожиданный сюрприз: вместо крушения капитализма произошло крушение реального социализма, и бывшие советские республики, включая Россию, вступили на путь развития капитализма. Ее фиаско не могло не высветить очевидных перекосов и натяжек в изучении отечественными авторами исторического пути американского капитализма практически на всех его этапах.

Первый среди этих этапов — между двумя мировыми войнами — разделяется на “десятилетие просперити” (1920-е гг.) и период Нового курса Ф.Д. Рузвельта. В историческом сознании американцев, как и в исторической литературе США, 1920-е гг. традиционно обозначаются как десятилетие процветания («просперити”). Исследователи обнаруживают в том десятилетии ростки общества потребления, массовой культуры, как и другие общественно-исторические феномены, которые легли в основание современной Америки. Совсем иначе подавался этот период американистами СССР. Они отталкивались от подхода советской исторической литературы, трактовавшей основную часть того десятилетия 1923–1929 гг. как период “временной и частичной стабилизации капитализма”. Такое определение означало, что в эпохе общего кризиса капитализма, начавшейся, согласно советской историографической концепции, с Октябрьской 1917 г. революции в России, то был период краткого торможения экономического и социально-политического упадка капитализма, принципиально на его судьбы никак не повлиявшего. Данная схема распространялась и на США. К сожалению, применительно к Соединенным Штатам (впрочем, на мой взгляд, и к ряду других стран) она не подверглась всестороннему исследовательскому переосмыслению. А ведь 1920-е гг. стали не только одним из самых успешных десятилетий в экономическом росте США, но и оказали огромное воздействие на социальное, а особенно на социокультурное развитие страны. Кризис 1929–1933 гг. прервал успешный рост американской экономики, но после того, как кризис был преодолен, матрица общества потребления 1920-х гг. реанимировалась, а вместе с этим возродились социокультурные нормы десятилетия просперити, которые в современной Америке только упрочились. Не будет преувеличением утверждать, что в ряде важных отношений, особенно опять-таки в социокультурном, современная Америка “стоит на плечах» 1920-х гг. Данным темам отечественная американистика практически не уделила внимания.

Исследования заслуживают и собственно экономические тенденции и результаты периода “просперити». В американской исторической литературе распространена та точка зрения, что 1920-е гг. явились высшим этапом второй промышленной революции, начавшейся после завершения Гражданской войны и Реконструкции[24]. Концепция второй промышленной революции заслуживает самостоятельного рассмотрения (у нас она не привлекала внимания не только историков, но даже профессиональных экономистов), но наличие преемственной связи в экономическом процессе 1870—1920-х гг. представляется несомненным. На всем его протяжении наблюдались бум технического изобретательства и массового внедрения этих изобретений в производство, повышенные инвестиции в отрасли, ориентированные на массового потребителя, снижение издержек производства за счет рационализации в организации труда, резкого и перманентного повышения его производительности, продолжающейся индустриализации “вширь” и “вглубь», концентрации производственных мощностей и централизации процессов управления и контроля над ними. Очевидно, впрочем, не только то, что существуют преемственные связи в экономическом процессе названных шести десятилетий и то, что 1920-е гг. явились их высшим достижением, но также то, что последовавший затем драматический экономический кризис стал квинтэссенцией как экономических, так и особенно социальных издержек не только десятилетия просперити, но и социал-дарвинистской парадигмы “твердого” индивидуализма 1870–1920-х гг. в целом.

“Социальные издержки” десятилетия просперити нуждаются в специальном рассмотрении. Речь идет в том числе о степени неравенства в распределении материальных благ. В американской литературе распространена та точка зрения, что до 80% американцев тогда не располагали покупательской способностью, необходимой для сколько-нибудь полного “поглощения” товаров, рассчитанных именно на массовый спрос (холодильники, пылесосы и т.д.) Это и послужило причиной кризиса перепроизводства 1929—1933 гг. Но есть и иное толкование основополагающих причин кризиса. К сожалению, современная отечественная американистика не смогла выработать собственную научную позицию в этой дискуссии. Для этого требуются полнокровные исследования как экономических, так и социальных процессов 1920-х гг.

Среди экономических проблем Нового курса одной из наиболее дискуссионных являются мероприятия Ф.Д. Рузвельта по преодолению тяжелейшего в истории США экономического кризиса 1929—1933 гг. В какой степени все эти мероприятия поспособствовали выходу США из социально-экономического кризиса? В четырех томном фундаментальном труде отечественных американистов, появившемся в середине 1980-х гг., содержится положение, что Новый курс не смог вывести страну из экономического кризиса, что уровень безработицы в 1939 г. был выше, чем в 1931 г. и “фактически только война спасла капиталистическую экономику США от очередного, может быть еще более глубокого, кризиса и нового увеличения массовой безработицы”[25]. Данный вывод, однако, не подтверждается, за исключением данных о безработице, статистическими выкладками о динамике американской экономики в 30-е гг., как и на протяжении всего рузвельтовского периода. Сравнительные данные по безработице трудно признать вполне корректными, ибо показатель 1939 г. сравнивался с показателем 1931, а не 1933 г., когда кризис достиг пика и безработица была наивысшей.

На современном этапе были сформулированы прямо противоположные выводы. Известный экономист А. Пороховский заключал:

Опыт Нового курса важен для России прежде всего как пример служения демократической власти интересам всего общества в критической экономической обстановке. Он отличался решительностью, творческим характером и неподдельным стремлением добиваться блага всего общества, а не его отдельных групп. Именно благодаря этому, несмотря на определенные ошибки и неудачи, политика Нового курса показала неисчерпаемый созидательный потенциал демократического общества, его способность преодолевать труднейшие экономические и социальные испытания и выходить в результате на более высокие степени экономического развития и социальной зрелости[26].

Но и такой вывод не подкреплен развернутыми статистическими данными, которые бы показывали, в какой мере Новый курс вывел США из экономического кризиса и преобразовал американский социум.

Тема реальной меры экономического и социального успеха Нового курса, как и тема продолжения (или пресечения) его тенденций в годы Второй мировой войны заслуживают, на мой взгляд, отдельного развернутого исследования отечественной американистикой. Я ограничусь сейчас приведением американских статистических данных, которые показывают, что кризис реально преодолевался и до Второй мировой войны.

Некоторые основные экономические результаты развития США в годы пребывания у власти Ф. Рузвельта с 1933 по 1945 г. представлены в приводимой ниже таблице (см. С. 144). В нее включены в целях сравнительного анализа и данные 1929 г., наиболее удачного по общим экономическим показателям в предшествующей истории США, несмотря на происшедший осенью того года финансово-биржевой коллапс. Также я счел необходимым привести данные об изменении валового национального продукта — ВНП — из трех разных источников, поскольку эти данные приводятся в них в неизменных долларах трех разных лет — 1958, 1982 и 1992 г.

Как можно заключить из статистических данных, экономика США в первые четыре года Нового курса достаточно последовательно выходила из беспрецедентного экономического кризиса. В 1937 г. показатели ВНП были практически на уровне 1929 г., а безработица в сравнение с 1933 г. снизилась на 10%. В конце 1937–1938 гг. произошел некоторый новый спад производства (противники президента назвали его “рузвельтовской рецессией»), который был, после возобновления и расширения Рузвельтом антикризисных мер, быстро преодолен. В 1939–1940 гг., то есть еще до вступления США в войну и начала ими массового военного производства, показатели ВНП 1929 г. были превзойдены, безработица вернулась к уровню 1937 г. и была в полтора раза ниже, чем в 1933 г. Обращает на себя внимание стабилизация цен — их колебания в 30-е гг. были незначительны.

Экономические показатели президентства Ф.Д. Рузвельта[27]

Годы	ВНП в неизменных долларах 1958 г. млрд долл.	ВНП на душу населения в неизменных долларах 1958 г. долл.	ВНП в неизменных долларах 1982 г. млрд долл.	ВНП в неизменных долларах 1992 г. млрд долл.	Индекс розничных цен 1910–1914=100	Безработица млн чел.	Безработица % от всей рабочей силы
1929	203,6	1671	709,6	796,8	177	1,550	3,2
1933	141,5	1126	498,5	580,3	134	12,830	24,9
1934	154,3	1220	536,7	643,7	138	11,340	21,7
1935	169,5	1331	580,2	701,4	142	10,610	20,1
1936	193,0	1506	662,2	792,4	143	9,030	16,9
1937	203,2	1576	695,3	835,0	148	7,700	14,3
1938	192,9	1484	664,2	804,9	146	10,390	19,0
1939	209,4	1598	716,6	870,3	144	9,480	17,2
1940	227,2	1720	772,9	944,2	145	8,120	14,6
1941	263,7	1977	909,4	1105,9	152	5,560	9,9
1942	297,8	2208	1080,3	1312,7	169	2,660	4,7
1943	337,1	2465	1276,2	1526,3	176	1,070	1,9
1944	361,3	2611	1380,6	1648,2	182	0,670	1,2
1945	355,2	2538	1354,8	1629,3	186	1,040	1,9

В связи с этим, приводившийся выше вывод советских американистов о том, что «фактически только война спасла капиталистическую экономику США от очередного, может быть еще более глубокого, кризиса и нового увеличения массовой безработицы” представляется преувеличением. Экономические результаты Нового курса невозможно назвать в полной мере успешными, но нельзя отрицать и того, что благодаря нему экономика США к концу 1930-х гг. по ряду важнейших показателей была восстановлена, а по другим показателям восстановление, пусть и медленно, но продолжалось. Вступление США во Вторую мировую войну, безусловно, ускорило восстановление этих показателей и одновременно создало условия для нового, во многом беспрецедентного взлета американской экономики.

Слабо исследованными остаются в отечественной американистике социальные последствия президентства Рузвельта. Анализировалось его социальное законодательство, воздействие на рабочее движение. Но как изменилась в 30–40-е гг. ХХ в. структура общества, доходы разных экономических классов, расово-этнических, возрастных и гендерных групп? Какова была в те годы социальная мобильность? А социальные изменения в те годы были серьезными. Например, средняя реальная заработная плата рабочих за рузвельтовский период выросла в два раза[28], многие из них вошли в американский средний класс или вплотную приблизились к нему. Покупательская способность большинства населения серьезно выросла, и это в дальнейшем служило противоядием от экономических катастроф, подобных экономическому кризису 1929–1933 гг. Замечу, что возможности изучения экономической и социальной истории рузвельтовского периода в последние годы расширились, благодаря существенному увеличению доступной исследователям источниковой базы[29].

Изучение экономической и социальной истории США периода после Второй мировой войны выглядит поистине удручающе. Что касается экономического развития США в тот период, то от советской американистики достались следующие положения: после Второй мировой войны в Соединенных Штатах ускоренными темпами развивался процесс централизации и монополизации экономики, что еще более упрочивало господствующие позиции монополистического капитала; постоянно возрастала экономическая роль государства, которая в первую очередь отвечала интересам монополистического капитала, в результате чего упрочивалась главная сущностная черта американского капитализма как государственно-монополистического; несмотря на все усилия монополий и государства по стабилизации экономики, она стагнировала, более того, “увеличивалась продолжительность и разрушительная сила циклических кризисов»[30]; мировое экономическое лидерство США постоянно ослабевало, они все более уступали свою ведущую мировую экономическую позицию другим странам, в первую очередь Японии; после Второй мировой войны в США укоренялась и развивалась научно-техническая революция, но своим происхождением она была обязана милитаризации экономики, обслуживание этой милитаризации неизменно оставалось ее ведущей целью и стимулом; в экономическом соревновании СССР и США соотношение неуклонно менялось в пользу Советского Союза[31].

В постсоветский период все эти положения достаточно быстро вышли из обихода отечественной американистики, а многие из ее представителей в качестве теоретической основы рассмотрения экономического развития США после Второй мировой войны восприняли концепцию смены индустриального общества постиндустриальным. Эта концепция, начиная с 1950-х гг., развивалась многими западными обществоведами, а ее наиболее авторитетным современным выразителем часто признают Д. Белла. Данная концепция исходит из разделения всей экономической истории человечества на три стадии: доиндустриальная, индустриальная и постиндустриальная. Одним из исходных положений такого деления является разное соотношение на различных стадиях трех секторов народного хозяйства. На доиндустриальной стадии господствовал первичный сектор, включающий в себя сельское хозяйство и добывающие отрасли. На индустриальной стадии господство перешло к обрабатывающей, тяжелой и легкой промышленности, а также к строительству, включаемыми современной экономической наукой во вторичный сектор. Наконец, на постиндустриальной стадии утверждалось лидерство третичного сектора — сферы услуг. При этом сфера услуг постоянно разнообразилась, усложнялась, обогащалась, в ней выстроилась собственная иерархия.

Д. Белл предпочел разделить ее саму на три части. В первую были включены транспорт и коммунальное хозяйство, во вторую — торговля и финансы, наконец, в третью — производство научных знаний и информации, образование, здравоохранение, сфера государственного управления. Для постиндустриальной эпохи характерно не просто возрастание удельного веса третичного сектора — оно происходило и в индустриальную эпоху. Но тогда возрастал в первую очередь удельный вес торговли и финансов, а в постиндустриальном обществе главную роль в третичном секторе стали играть сферы производства знаний, образованию, медицине, а лидерство в обеспечении экономического прогресса окончательно перешло от промышленного и финансового капитала к капиталу человеческому[32].

В научной литературе нет общепринятой концепции этапов становления постиндустриального общества, она слабо разработана в мировой историографии, а в отечественной вообще практически отсутствует. В общих работах, как правило, критической точкой в становлении постиндустриального общества считается середина 1950-х — начало 1960-х г., когда численность работников сферы услуг в США превысила численность занятых в материальном производстве, “беловоротничковые» рабочие количественно возобладали над “синеворотничковыми”, укоренилась массовая автоматизация производства, началось и набрало быстрые темпы производство электронно-вычислительных машин (в США их число в период с 1955 по 1959 г. выросло с 10 штук до 2 тыс.). Относительно 1950–1970-х гг., часто отождествляемых в отечественной литературе с первым этапом научно-технической революции в западных странах, принято говорить о зарождении постиндустриального общества, а его реальное оформление, связанное со вторым этапом научно-технической революции, относится уже к последней четверти ХХ в.[33]

Было бы явным преувеличением утверждать, что в отечественной американистике вообще отсутствуют исследования постиндустриальной экономики США. Напротив, таких работ, принадлежащих американистам из числа профессиональных экономистов, достаточно много. Среди них есть солидные фундаментальные труды[34]. Но все они сконцентрированы на современном состоянии американской экономики. Что же касается генезиса постиндустриальной экономики, ее этапов, их преемственности и изменения, то эти проблемы, входящие по преимуществу в сферу интересов и изучения историков, остаются слабо исследованными.

Это же можно сказать об изучении социальной истории постиндустриальной Америки. Переход к постиндустриальному обществу перетряхнул практически все классы, слои, социальные группы, серьезно трансформировал взаимоотношения между ними, внес серьезные коррективы в характер и содержание социальных движений. В обществоведческой литературе при анализе социальной структуры постиндустриального общества укоренились такие понятия, как “беловоротничковые” социальные слои, “новый средний класс», ряд других. Социальные конфликты, занимавшие центральное место в американском обществе в прежние эпохи, в первую очередь конфликт между рабочим движением и предпринимателями, а также между крупным бизнесом и мелкими собственниками, были потеснены другими конфликтами, например, расово-этническим и гендерным. Анализ всех этих пертурбаций потребовал от исследователей новых подходов, переосмысления как методологических, так и теоретических приемов.

К сожалению, отечественная американистика советского периода, как и все обществознание, при рассмотрении социальных реалий постиндустриального общества подчинялась теоретическим стереотипам, использовавшимся для анализа индустриального общества. Один из ведущих отечественных исследователей социальной структуры современного американского общества в монографии, появившейся уже в период горбачевской перестройки, когда зародились возможности более свободного научного анализа, утверждал: “…обобщающая категория “белые воротнички” в научном отношении несостоятельна, ибо в нее включены разнородные и даже противоположные элементы (крупнейшие собственники, президенты фирм и мелкие конторские служащие)»[35]. Монография основывалась на классической советской классовой схеме: социальная структура США разделялась на пролетариат, в который включались “рабочий класс материального производства» и “рабочий класс услугопроизводящих отраслей» (т. е., наемные “белые воротнички”. — В.С.), монополистическую и состоятельную немонополистическую буржуазию, а также “промежуточные слои”, состоящие из городской и сельской мелкой буржуазии, а также интеллигенции. На основании такой схемы в рабочий класс зачислялось не менее двух третей занятого населения США.

В постсоветский период количество исследований американского социума (так на современном этапе в научной литературе стала обозначаться социальная составляющая общества) резко сократилось, монографии перестали появляться вообще, практически исчезли работы, посвященные крупным социальным общностям, в том числе капиталистическому классу, пролетариату и среднему классу. Среди историков иссяк интерес к социальным движениям, среди них и к самым крупным. Смириться с таким положением невозможно, все эти проблемы должны стать актуальными и перспективными для отечественной американистики.