О вкладе Н.Н. Болховитинова в изучение экономической истории США доиндустриального периода

Б.М. Шпотов

Шпотов Борис Михайлович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

Под руководством этого выдающегося ученого мне довелось пройти весь путь от студента-дипломника до кандидата, затем доктора исторических наук. Я попытаюсь оценить достижения Николая Николаевича Болховитинова в области экономической истории США с позиций сегодняшнего дня и поделиться своими соображениями по некоторым вопросам, которыми он занимался — ведь со времени его последних публикаций по данной тематике прошло почти 30 лет.

Николай Николаевич Болховитинов, как и его учитель Алексей Владимирович Ефимов, — самые плодовитые советские исследователи социально-экономических проблем истории США от колониального периода до Гражданской войны включительно. Придерживаясь, как все, марксистско-ленинской теории и подвергая критике модную в США концепцию «американской исключительности», оба ученых обращались к тематическим кластерам, которые демонстрировали своеобразие американского пути развития в XVII–XIX вв. и содержали его системные признаки. Впрочем, обойти их было невозможно. Где в Европе или Азии можно отыскать что-то похожее на приватизацию громадного государственного земельного фонда, увенчавшуюся созданием массы фермерских хозяйств, владельцы которых стали первоосновой “среднего класса”? Или связанное с капиталистическим рынком рабовладельческое плантационное хозяйство, или феномен “подвижной границы”? Интерпретации этих и других ключевых социально-экономических проблем посвящены непревзойденная книга Н.Н. Болховитинова “США: проблемы истории и современная историография” (М.: Наука, 1980) и соответствующие главы 1-го тома четырехтомной «Истории США» (М.: Наука, 1983–1987), ответственным редактором которого он был.

В советские времена социологическая парадигма истории США, как и любого другого государства, основывалась на подчиненности общим закономерностям развития капитализма как формации, иными словами — на отрицании какой-либо исключительности. Сомнительными выглядели даже своеобразие и особенности, которые требовалось подробно обосновать. Теоретическое наследие К. Маркса интерпретировалось нашими обществоведами весьма своеобразно. Описанные Марксом абстрактные законы основывались на истории английского капитализма и лишь с большой натяжкой могли считаться общемировыми. Глава XXV 1-го тома “Капитала”, разъяснявшая особенности развития капитализма на колонизуемых свободными иммигрантами девственных землях за океаном (“Современная теория колонизации”), имевшая прямое отношение к ранней истории Соединенных Штатов, не пользовалась популярностью у советских историков.

Некоторые из них прилежно искали аналоги американскому плантационному рабству в античном рабовладении или в феодальном крепостном праве, сгон с земли индейцев уподобляли огораживаниям в Англии эпохи Тюдоров, Гражданскую войну сравнивали с европейскими буржуазными революциями. Н.Н. Болховитинов не подгонял историю заокеанской страны к европейской модели. Нужно было обладать немалой научной смелостью, чтобы в те времена заявить о том, что в североамериканских колониях не срабатывала основная закономерность “первоначального накопления” капитала: материально-денежная сторона имела место, а самого главного — освобождения мелкого производителя от средств производства и превращения его в пролетария не происходило. Колонисты не только не лишались земли, а наоборот, ее захватывали![1]

В 1990-е гг. традиционная критика американского “консенсуса” и “исключительности” прекратилась, а труды Л. Харца, Д. Бурстина и ряда других крупных историков “консервативного толка” были переведены на русский язык. Николай Николаевич считал их профессионалами более высокого уровня, нежели “новых левых». Наличие в США либеральной традиции, среднего класса, иной, чем в Европе, характер социального конфликта в конце концов получили признание. Мнение академика РАН Болховитинова повлияло на пересмотр издательских планов и учебных программ.

Если брать за эталон Европу, то в Америке найдется множество “отклонений”. Можно, конечно, обойтись и без сравнений, но совсем другое дело — найти такую модель для сопоставления, на фоне которой американское «особенное” выглядело бы как “общее”. На мой взгляд, экономической истории США того периода, когда ее доминантой было освоение свободных земель, а промышленность только зарождалась в ходе общественного разделения труда, недостает такого важного теоретического компонента, как “переселенческий капитализм”. На примере экономической истории Австралии и Океании его сформулировала в 1987 г. к.э.н. М.М. Солодкина[2], а общее представление можно почерпнуть из “Современной теории колонизации” К. Маркса, хотя цитировать его теперь не принято. Из-за клейма основоположника научного коммунизма Маркса почти забыли как выдающегося экономиста, социального философа и мыслителя, современника капитализма свободной конкуренции.

Речь идет о характерном для периферии раннего капитализма XVII–XVIII вв. создании сельскохозяйственных переселенческих колоний Великобритании, что сближало пути развития США, Канады (вначале французской), Австралии и Океании, а не США и Европы. В то же время британские переселенческие колонии являлись порождением всей Европы. Иммигранты создавали многонациональные сообщества нового типа, не похожие на отдельно взятые английское, французское, итальянское, германское и другие. Попытаюсь сформулировать системные социально-экономические черты переселенческих колоний на примере США. Это:

• большой массив свободных земель для заселения иммигрантами;
• процесс заселения — прямо из-за границы и из ранее заселенных внутренних территорий;
• цель колонизации – земледелие;
• наличие условий для перехода земли в частные руки;
• отсутствие условий для реставрации феодализма;
• относительная нехватка свободных рабочих рук;
• доминирование семейных ферм;
• альтернатива свободному найму — рабский труд на плантациях Юга США;
• влияние заселения земель на другие стороны и сектора экономики, в частности, на ход промышленной революции, на быстрое внедрение трудосберегающих технологий, когда машины замещали часть дефицитной рабочей силы.

Конечно, исторические различия имелись и между этими странами, подчас даже существенные[3], но генезис капитализма на переселенческой основе как общее связующее звено снимает, по моему мнению, проблему “американской исключительности”. В этой связи возникает теоретическая проблема – как, когда и почему развитие США утратило переселенческие черты и приобрело общекапиталистические с наемным трудом, промышленностью, рынками товаров и капиталов. Надо полагать, что одну из главных ролей играло предпринимательство, возникавшее во всех сферах жизни. Классическая экономическая наука, определившая 3 основных фактора производства — землю, труд и капитал, отвела полноправное место 4-му фактору — предпринимательской деятельности, а это весь комплекс мер, связанный с организацией использования первых 3-х факторов.

Важную роль в эволюции американского капитализма сыграло изменившееся в XIX в. отношение людей к труду по найму. Нежелание иммигрантов первых поколений работать на предпринимателя или хозяина и стремление стать независимыми фермерами сменилось отъездом за океан с целью денежного заработка — временного или постоянного. Такой настрой создавали развитие капитализма в Европе, а также промышленный переворот и заселение земель на Западе США. Оплачиваемая работа с целью приобретения дававшей доход собственности или ради денежных сбережений изменили “лицо” трудовой Америки[4]. Еще одним способом самообеспечения становилась профессиональная, “беловоротничковая” карьера.

Вертикальная мобильность выводила “в люди” взрослых детей рядовых американцев и иммигрантов — они стремились жить лучше, а главное — иначе, чем родители, если те принадлежали к социальным “низам”. Такую возможность давало положение менеджера в частной фирме, врача и юриста, служащего на железной дороге, на почте или на телеграфе, в государственных учреждениях и т. д., а путь к карьере открывали личные способности и образование, а не владение фермой или мастерской. Подобные процессы в США и Европе говорили о тенденции к сближению путей социального развития при сохранении различий в политическом устройстве.

Не знакомый с понятием “переселенческий капитализм”, Н.Н. Болховитинов тем не менее вплотную подошел к нему в своих конкретных разработках. После раскрытия особенностей генезиса капитализма в колониях он обратился к проблеме взаимосвязи заселения свободных земель на Западе США и степенью социальной напряженности в восточных (промышленных) штатах. Американские историки считали западные земли “предохранительным клапаном” (safety valve), через который в периоды экономических кризисов уходила “избыточная” рабочая сила, пополняя ряды фермеров. Советскому ученому удалось доказать на материалах исторической статистики США, что волны переселения на Запад в первой половине XIX в. совпадали не с кризисами, а с периодами повышения деловой активности, потому что переселение требовало значительных материальных затрат. Рабочие в большинстве случаев так и оставались ими на новых территориях, так как не имели навыков работы на земле, а покупка фермы превышала их средние возможности, но в то же время на Запад реально переселялось огромное количество людей[5].

Не ставя под сомнение конкретные выводы ученого, отмечу, что в широком историческом контексте миграции индивидуумов и больших масс людей объяснялись именно ухудшением их положения, вынуждавшим сменить страну или место проживания, найти лучшую работу и т. д. Переселение из Европы в Новый Свет объяснялось в конечном счете именно этим. В колониальной Америке на решении проблем переселенцев зарабатывали судовладельцы, продававшие несостоятельных пассажиров во временное рабство по контракту (сервитуд), в США — скваттеры, проводившие первичную обработку захваченной ими земли для продажи под фермы, земельные спекулянты, торговавшие мелкими участками. Эти ранние виды предпринимательства сопровождали заселение свободных земель.

Переезд на западные земли облегчали и ускоряли железные дороги, длина которых стремительно росла, а постройка деревянных домов упрощалась и удешевлялась благодаря развитию индустрии стройматериалов и их стандартизации: механические лесопилки, как и мукомольные мельницы, получили самое широкое распространение. Дома возводили методом сборки[6]. Существовала и вертикальная мобильность: начав с наемного работника, переселенец мог накопить деньги на аренду участка, а далее — стать его собственником. Статьи американских экономических историков, позднее опубликованные в России, содержали ту же идею[7]. Предприимчивые фермеры находили компаньонов и приобретали дополнительную землю для сдачи в аренду, применяли и другие способы повышения доходов[8]. Чернорабочих для постройки железных дорог вербовали даже в Европе, и они ехали в США на заработки, чтобы осесть на земле. Тысячи ирландцев и немцев перебрались на американский Запад именно таким способом, причем ирландская эмиграция усилилась во время неурожаев и голода конца 1840-х гг.

Сохранила значение характеристика, данная Н.Н. Болховитиновым плантационному рабству в США как своего рода “двухэтажной системе”, порожденной дефицитом рабочих рук из-за наличия свободных земель и вовлеченной в мировые хозяйственные связи. В ее основании — собственность на землю и рабов, на верху — предпринимательское использование этих факторов со всем набором капиталистических приемов и представлений: кредитами, прибылями, деловыми связями и т. д.[9]. Аналогичной точки зрения придерживался А.В. Ефимов, а коммерческую сущность плантационного рабства показал еще К. Маркс.

Американские специалисты уделяли внимание не только внешнеэкономическим связям плантаторов, а отмечали, что из-за самовозрастания стоимости рабов в условиях увеличивающегося спроса на них они стали “живым капиталом”, экономическим активом. Их покупка стала самым выгодным и безрисковым вложением денег — в ущерб вкладам в банки, ценные бумаги, инвестициям в промышленность. Экономика южных штатов росла, но не развивалась[10]. Естественным пределом роста был ограниченный земельный и людской ресурс. Так, наряду с другими факторами рабовладение обусловило однобокую хозяйственную систему и отставание Юга и было обречено на военное, политическое и экономическое поражение.

Мнения исследователей о времени завершения промышленного переворота, или промышленной (индустриальной) революции в США, разделились, и здесь необходимо внести уточнения. Речь шла о первой промышленной революции, путь которой проложила Англия. Вот позиция Н.Н. Болховитинова: при очевидных признаках ее завершения в северо-восточных штатах к началу Гражданской войны она еще не закончилась в масштабе всей страны. На Юге имело место рабовладение, значительную часть Запада предстояло освоить, а в последней трети XIX в. на базе экономически развитых штатов в стране началась индустриализация[11]. А.В. Ефимов также оставил вопрос о ее окончании открытым, сказав лишь о времени после Гражданской войны. В.В. Согрин обратил на данную проблему внимание, ибо она выводит на продолжение дискуссии о начале, этапах и завершении промышленной революции в США[12].

Вероятно, общее поле исследования и репутация ученика Николая Николаевича дали повод считать, что я развивал его концепцию промышленного переворота. В общем, отправном, смысле это, наверное, так, но по ряду ключевых вопросов у меня сложилось иное мнение. Это — начало и окончание переворота, состояние металлургической отрасли, источники поступления рабочей силы и др., что при сопоставлении наших работ нельзя не заметить[13].

Вот моя точка зрения: к 1860-м гг. переворот не только состоялся на Северо-Востоке страны, но и имел общенациональное, а не локальное значение. В качестве постановки проблемы в дополнение к монографии я выпустил статью о том, почему на Юге и Западе США вообще не произошло промышленной революции в общепринятом классическом смысле[14]. Асинхронное и неравномерное развитие северо-восточных, южных и западных штатов затрудняет понимание реальных экономических процессов, которые накладывались друг на друга. Но если признавать только один вид перехода от ручного производства к фабричному — в форме переворота, критерии которого задала Англия, и считать, что он повторялся везде, только в разное время, задача объяснения его американского варианта еще больше усложняется. Но это, подчеркиваю, только в том случае, если относить промышленный переворот к разряду общих, а не конкретно-исторических понятий, отвечавших определенным условиям и определенному времени, и не учитывать альтернативных экономических процессов, которые срабатывали в другое время и в других условиях.

Допустим, что один и тот же промышленный переворот завершался в США по частям: вначале — на индустриально более развитом Северо-Востоке, а затем — на Западе и Юге, что заняло ориентировочно еще лет 25 после Гражданской войны или больше. Получается, что в масштабе всей страны его темпы зависели от экономически неразвитых регионов, как скорость эскадры — от самого тихоходного корабля. Но можно ли считать революцией процесс, растянувшийся почти на целое столетие?

Изучение экономической истории разных стран приводит к непреложному выводу: промышленные революции, как и политические, начинались в определенных центрах, где для этого имелись необходимые условия, ресурсы и предпосылки, а заканчивались, когда доля продукции, изготовленной машинно-фабричным способом, преобладала над продукцией ручного труда в экономике всей страны. Промышленные переписи США позволяли относительно точно вычислить эту долю, в т. ч. по отраслям, в которых он происходил[15]. Это не только текстильное производство, но и черная металлургия, особенно выпуск проката, включая рельсы, английским методом пудлингования, и что принципиально важно — начало заводского машиностроения, станкостроения и массового производства. Промышленный переворот – прежде всего экономическое понятие, его победа в масштабе страны выражается соответствующими показателями. Даже в “мастерской мира” – Великобритании не требовалось покрывать фабриками всю территорию, не оставляя места для других занятий, а в России и теперь имеются обширные районы, не освоенные в хозяйственном отношении.

Для США 1860 г. такие показатели кажутся формальными — с учетом рабовладения на Юге и продолжавшейся колонизации Запада, а также периода Гражданской войны, и это главный аргумент сторонников отодвигания срока окончания переворота. Но когда после Гражданской войны фабричная промышленность появилась в неиндустриальных штатах, что явилось ее предпосылкой? Если это уже завершившийся на Северо-Востоке переворот, речь может идти, логически говоря, о его последствиях, т. е. о распространении промышленности вширь в готовых, достигнутых к тому времени формах, которые изменялись и дополнялись в ходе индустриализации (второй индустриальной революции). В последней четверти XIX — начале ХХ в. появились сталелитейные, химические, машиностроительные заводы, развивались пищевая, электротехническая и нефтяная отрасли, которые определяли технический прогресс. Не только искусство механики, но и достижения естественных наук становились производительной силой, а деятельность компаний опиралась на экономическую науку и менеджмент. Расширился и эпицентр индустриализации – крупная промышленность создавалась в районе Великих озер, в штатах Пенсильвания и Огайо.

Темпы индустриализации в других частях страны зависели от природно-климатических условий, людских и материальных ресурсов, коммуникаций, экономических решений — завозить товары или развивать местную промышленность, а Аляска только в ХХ в. стала объектом индустриализации. Николай Николаевич не случайно уделял внимание развитию транспорта и коммуникаций: в США они к 1860 г. стали самыми протяженными в мире. Железные дороги и телеграфные линии соединяли все части страны. Пути сообщения являлись экономическим фактором, стимулируя торговлю, перемещение людей и капиталов, заполняя экономические пустоты и создавая национальный рынок. Хозяйственные (рыночные) связи дополняли промышленный переворот, доделывали незавершенное и продвигали его результаты вширь, на периферию.

После того, как на Юге в 1865 г. освободили рабов, прошло немало лет, даже трудно сказать, сколько, прежде чем там сложился полноценный рынок труда и нормализовались условия для бизнеса и гармоничного промышленного развития — не только за счет снижения хлопкового “бума” и освобождения чернокожих, но и притока иммигрантов, предпринимателей и рабочих с Севера. Ранее большинство их обходило рабовладельческую систему стороной. Западные штаты тоже надолго сохранили аграрную специализацию. Эпоха ручного труда в промышленности как историческая предпосылка революционного перехода от мануфактуры к фабрике миновала для Юга и Запада США, так и не успев в достаточной мере сформироваться. Раннее внедрение простейших машин в мелкое производство придало мануфактурному периоду незавершенный, или, по определению Н.Н. Болховитинова, “стертый”, характер[16].

Уже в середине XIX в. перемещение людей, товаров и капиталов приобрело в США большой размах благодаря развитию водного и железнодорожного транспорта и телеграфной связи, а Реконструкция Юга устранила преграды для инвестиций в этом регионе. Распространение промышленности вширь наряду с более мощным воздействием второй индустриальной революции на рост местных производств, по моему мнению, и имели место на послевоенном Юге и Западе США, колонизация которого заканчивалась. Если допустить, что в отстающих регионах процессы шли именно так, это сняло бы головоломный вопрос об окончании первой индустриальной революции и учло бы в полной мере значение хозяйственных связей, выравнивающих социально-экономическое развитие.

При известной близости представлений американистов о промышленном перевороте в США я придерживаюсь мнения, что сам переворот и распространение его результатов по всей стране, а оно могло занять довольно много времени, — не одно и то же. Отсюда и различная интерпретация ее окончания. Это вопрос не только датировки, но и существа самого процесса. Так, известный историк-экономист Р.С. Аллен из Принстонского университета в своей недавней работе дал пример изучения долговременных последствий британской промышленной революции[17], но подобных исследований о промышленной революции в США американскими учеными не создано.

Столь крупную проблему следовало бы обсудить российским специалистам, но в наши дни их дефицит налицо. Однако в 1980-е гг. такой опыт оказался плодотворным. Первый промышленный переворот как явление в экономике капитализма рассматривался по схожим направлениям: был ли он конкретно-историческим событием или “сквозной закономерностью”; происходил в странах-лидерах или принимал форму переворота всегда и везде, где появлялась фабрично-заводская индустрия; как он завершался в большой стране при различных темпах развития ее регионов[18]. Часть исследователей высказали мнение и в ходе дискуссии, и в качестве ее продолжения, что промышленные революции как «локомотивы экономики», не происходя на периферии, стимулировали ее развитие, а создание предприятий-новостроек там, где раньше никакой индустрии не было, — это, конечно, не переворот. Страны и регионы, позже вступившие на индустриальный путь, не проходили всех его фаз и стадий — их замещали экономические связи.

Более широкий взгляд из XXI в. показал обоснованность данной точки зрения. В прошедшем столетии учащалось заимствование у стран-лидеров новейших технологий для проведения модернизации, расширялось поле деятельности транснациональных компаний, а плоды научно-технической и информационной революций стали достоянием всего человечества. Внутренние движущие силы экономического развития дополнялись внешними воздействиями. Но то, что часть исследователей в США увлеклись макроэкономическими процессами большой протяженности, создало угрозу выпадения промышленных революций из поля зрения американской историографии, хотя по крайней мере вторая (1880-е—1914 г.), как доказали другие ученые в той стране, сопровождалась значительными институциональными сдвигами в экономике и обществе. Их влияние ощущалось в большей части ХХ столетия.

В сфере экономической истории установилось разграничение методов и объектов изучения между дипломированными экономистами и историками[19]. Историкам в силу полученного образования и профессионального опыта более свойственно восприятие экономических процессов и явлений как результата функционирования общественных институтов и деятельности людей, включая пресловутый “человеческий фактор”, не забывая, конечно, об экономических законах и категориях. Однако “чистая” экономика, как и клиометрия, — все-таки наука “для посвященных”. Попытки некоторых советских историков истолковать результаты подобных исследований своими словами удавались редко, а чаще вели к поверхностным, банальным оценкам типа “что заложил в компьютер, то и получил”, хотя среди американских авторов были и нобелевские лауреаты. К чести Николая Николаевича, он излагал достижения и неудачи клиометристов, стараясь вникнуть в их смысл, содержание и побудительные мотивы, ссылался на полученные ими данные, а сопоставляя работы различных ее представителей, подчас жестко критиковавших друг друга, делал конкретные выводы.

Клиометрия пришла из США и пользовалась наибольшим влиянием в 1970–1990-е гг., дав импульс ее развитию в ряде стран, включая СССР (школа академиков И.Д. Ковальченко и Л.В. Милова), но, расширяя инструментарий историка, господствующей не стала, а сами математические методы давно используются при обработке самых разнообразных данных и моделирования различных процессов, в т. ч. в естественных науках. Меня, признаюсь, задача оценки и “вынесения приговора” клиометристам без специальной подготовки просто отпугнула бы, но, к счастью, к этому не принуждали, а экономическая история развивается по многим направлениям[20].

В своих изысканиях по истории США Н.Н. Болховитинов не пошел дальше периода Гражданской войны 1861–1865 гг., тогда как основы экономического лидерства этой страны в ХХ в. и его движущей силы — крупных фирм и объединений закладывались лет на 30–40 позже. Он предложил мне после монографии “Промышленного переворота в США” написать книгу о компании Форда. За эту идею я ему особенно благодарен, поскольку роль людей и организаций в экономическом развитии нередко забывалась, сменившись безликими процессами, оторванными от конкретных институтов и персоналий. Научная история предпринимательства только появилась в постсоветской России, и ее требовалось развивать на основе накопленного за рубежом опыта по всем современным канонам[21]. Результатом моей командировки в США по Программе Фулбрайта стала монография “Генри Форд: жизнь и бизнес”, выдержавшая два издания, оба — при жизни Николая Николаевича. Он стал ее первым читателем, а мне открылась дорога к участию в международных научных форумах и издательских проектах по истории бизнеса.

Большая часть научной деятельности Н.Н. Болховитинова пришлась на советский период. Но его увлекали не труды, основанные на теории, которой все обязаны были строго придерживаться и подбирать цитаты, а новые находки, памятники истории, то практически неизведанное, где можно сказать свое веское слово — а именно становление русско-американских отношений, история Русской Америки, русских географических открытий в северо-западной части Тихого океана. Он стал выдающимся знатоком отечественных и американских архивов. Его не прельщали знания из вторых рук, зависимость от чужих работ, свое обращение к ним он дополнял историографическими оценками, хотя самостоятельно добытому оригинальному материалу суждена была долгая жизнь. Без кропотливой работы с источниками нет и профессионального историка, твердил мой наставник.

Он был исследователем, как говорится, от Бога, и ограниченные возможности выезда в научные командировки в США использовал для погружения в увлекательный мир архивов, ни на йоту не отступая при этом от осмысления самых свежих работ американских историков по различным проблемам и периодам. Труды Н.Н. Болховитинова, о чем также необходимо сказать, — это образцы высокой исследовательской культуры. “Я, — говорил он, — работаю над текстом до тех пор, пока материал не ушел в типографию”. А ведь это были времена пишущих машинок с русским и латинским алфавитом, когда любые исправления и дополнения приходилось буквально отвоевывать.

Ссылки на выходные данные и страницы чужих работ отличались 100%-ной точностью, библиография — полнотой, а сноски Николай Николаевич предпочитал постраничные, как наиболее удобные для читателя. Обилие сносок и примечаний — его характерный стиль, чтобы читателю было понятно, где и как он использовал труды российских коллег и иностранных ученых, а где его авторский текст. Его работы выходили за рубежом в переводах на английский, испанский, французский и, если не ошибаюсь, японский языки. Он стал одним из самых эрудированных и интегрированных в мировую науку отечественных американистов.